Остаться таким же

      Однажды Отец сказал: всему суждено поменяться, как бы сильно мы тому ни противились. Если жизнь давно не сотрясалась переменами, то в скором времени их принесёт суровый рок судьбы, чтобы мир мог двигаться дальше. Погибает тот, кто сопротивляется. Отбор не щадит упрямых. Отец сказал, что существовать — значит меняться. Он сказал, что гато — новая ступень в развитии человечества, которой суждено потрясти мир.       С разбега взобравшись на дерево, Нейтан замер, скрывшись в гуще листвы. Командир ночного патруля орал на весь лес:       — Разрешаю применение оружия! Убивать нельзя, только поймать!       Нейтан предполагал, что совершенно бесшумно уйти ему не удастся, как и не удастся заранее устранить всех, кто способен его поймать. Поэтому он позаботился только о Красных воротничках — элитной группе гато. Сейчас, во время поднявшейся суматохи, они крепко спали благодаря действию снотворного, выкраденного Нейтаном у нянюшки Гоф. Так что, если Нейтан не сбежит сегодня, то уже никогда.       К нему приближалось шестеро крупных ордиверцев с автоматами на изготовку. Нейтан терпеливо поджидал их, сменив цвет зрачков со светло-карего на ярко-белый — единственный внешний признак гато, указывающий на вхождение в фазу.        Свет от фонариков становился всё ярче. Голоса ордиверцев, докладывающих обстановку по рациям, — громче. И вот, когда группа солдат достигла дерева, Нейтан спрыгнул к ним в центр и сразу нанёс удар. Много лет его тренировали различным боевым искусствам, а со способностями гато — силой и быстротой реакции — он в одиночку мог справиться с шестью мужчинами, более крупными, чем он сам. Открытый огонь заставил в испуге взметнуться ближайших птиц, а также указал заплутавшим в лесу ордиверцам, где сбежавший гато.       Бросив скулящего на земле ордиверца, Нейтан ринулся вперёд — там в проблесках света уже виднелся конец леса. Но непривычные кеды с длинной шнуровкой развязались в самый неподходящий момент, и Нейтан грохнулся, чуть не врезавшись лбом во что-то низкое и деревянное. Говор ордиверцев, их топот по мягкой земле, короткие фразы по рации, неровный звук перчаток по шершавой поверхности дерева… Резко приподнявшись на руках, Нейтан замер, вдруг увидев то, что прежде было знакомо ему лишь по фотографиям — море или даже океан, над которым ярко горела Луна. Однако ступор завладел Нейтаном лишь на мгновение; в следующий миг он обнаружил, что лежит перед спрятанной в кустах лодкой.       Зацепив пальцами деревянный нос, он бегом потащил её к воде. На ходу запрыгивая в лодку, Нейтан взял вёсла и принялся быстро грести, стремительно отдаляясь от берега. Когда ордиверцы достигли воды, они не сразу поняли, куда он делся: кого-то послали обратно в лес, думая, что пропавший скрылся там. Потом, конечно, обнаружили, что лодки нет, и рассмотрели его силуэт в свете Луны. Командир взревел:       — Чего стоите, идиоты?! У нас что, только одна грёбаная лодка?! Живо садитесь в другие и гребите за ним, твою мать! — И он ещё раз, более отчаянно, вскричал, пнув песок: — Твою ж мать!       Выносливость гато превосходила выносливость любого обыкновенного человека. Сколько бы ордиверцы ни старались, они в силу физиологических недостатков скоро выдохнутся, а Нейтан продолжит грести. Он механически рассекал совсем чёрную воду и вместе с тем отказывался от своего настоящего имени — Нейтан Шекли, принимая новое — Эйден Уотерс, пока его глаза были прикованы к суше, где среди деревьев стояла прочная родная стена, охраняемые окрестности которой он навсегда решился покинуть. Эйден Уотерс, потому что надо всё — абсолютно всё — оставить позади. Она его об этом попросила.       Лил дождь, небо озарялось раскатами грома. Еле передвигая ноги из-за голода и усталости, Эйден подошёл к трёхэтажному мотелю, стоящему буквой «П», где на горизонтально прибитой железке скрипела деревянная табличка с надписью «Уют». Прошло три дня с побега — три долгих, изнуряющих поисками дня, а сегодня ещё ордиверцы его нашли, и пришлось от них убегать. Использовать фазу, из-за которой и так много сил расходуется, а Эйден вдобавок за эти дни практически не спал и совсем ничего не ел. Если и удавалось ненадолго прикрыть глаза, то на улице, а с его обстоятельствами в виде преследования этот вариант означал просыпаться из-за каждого шороха.       В мотель «Уют» ему посоветовал пойти некий прохожий, который, наткнувшись на Эйдена под этим ненастным ливнем, заверил, что «госпожа Берч всех подряд принимает», при этом не уточнив, что «всех подряд» — это те, у кого есть деньги. Возле мотеля никого не было. Эйден ожидал увидеть здесь если не толпу, то хотя бы несколько бездомных, чтобы заранее удостовериться — гостеприимство госпожи Берч не пустой трёп. Однако только из парочки запылённых окон на втором и третьем этажах горел свет. В одном из номеров кто-то очень яростно ссорился.       И вот, когда Эйден уже был готов повернуть назад, решив, что прохожий его обманул (ведь ложь — это реакция обыкновенных, так сказал Отец), прокуренный голос окликнул его, и, повернувшись, Эйден увидел немолодую круглолицую женщину, высунувшуюся из окна на первом этаже. Приблизившись к ней, Эйден произнёс голосом, который был бесцветным, ничего не выражающим, как и его лицо:       — Здравствуйте, госпожа Берч. Мне сказали, вы можете дать мне ночлег.       — Четыреста пятьдесят фир — одноместный номер.       — У меня нет денег, — без заминки сообщил Эйден.       Громыхнула молния. Госпожа Берч прошлась внимательным взглядом от запачканных кед Эйдена до его мокрой русоволосой макушки и вынесла вердикт:       — Если кровать в подсобке устраивает, то не мёрзни под дождём и заходи.       Возня. Её тяжёлые шаги и прерывистое из-за долгих лет курения дыхание, щелчок замочной скважины — и вот Эйден шагнул внутрь узкого помещения, где пахло сигаретами, ликёром и ароматическими палочками. Бесплатная подсобка с кроватью, которая по твёрдости не уступала уличной скамье, находилась прямо возле комнаты госпожи Берч. Проводив своего «гостя» до его апартаментов, госпожа Берч вздохнула:       — Ты ведь ещё дитя… А раз шляешься один по дешёвым мотелям и без денег, значит, сирота? Ведь так?       Эйден кивнул, хотя это была не совсем правда. И «детиной» он тоже, кстати говоря, себя не считал. Ему было семнадцать. Но исправлять госпожу Берч Эйден не стал: чем меньше она о нём запомнит, тем для него лучше. Задерживаться на пороге подсобки госпожа Берч, к счастью, не захотела и, угостив тёплым молоком с печеньем, ушла к себе, тяжело переставляя ноги и пыхтя, как утка.       А Эйден лёг на кровать и, накинув одеяло, от которого несло сыростью, посмотрел на маленькое окошко. Стук капель по стеклу, снова раскат грома. Печенье и молоко хоть как-то ослабили позыв к еде, но полностью голод не уняли. Правой рукой Эйден нащупал на лодыжке отслеживающий электронный браслет. Завтра опять придётся искать того, кто сможет его бесплатно снять. Из-за сегодняшнего налёта ордиверцев Эйден теперь знал, что браслет высылает координаты раз в три дня. Он и до этого догадался, что постоянно браслет работать не может, так как, судя по небольшим габаритам устройства, аккумулятор стоит маленький. Однако теперь перед Эйденом стоял точный срок следующей отправки координат его месторасположения. До этого дня Эйден должен избавиться от браслета, потому что если всё продолжится в том же духе — голод и усталость, — то через три дня ордиверцы его запросто возьмут.       Перевернувшись на бок, Эйден попытался уснуть, но вместо этого лишь вспомнил свою первую ночь в Большом Мире, когда его лодка причалила к левому берегу Штайнфурта. К деревянным мостам и домам, стоящим на воде, к прибрежным вонючим пивнушкам, из окон которых глубокой ночью орала музыка и доносился людской говор. Потопив тогда лодку, Эйден, желая сильнее оторваться от ордиверцев, стал уверенно пробираться вглубь города. В мутных, грязных окнах деревянных построек он видел людей разных возрастов, сидящих за столом и пьющих что-то жёлтое из больших кружек. Кто-то, высушив всё до дна, подпрыгивал и начинал дёргать руками и ногами.       Музыка была слишком громкой. Шумела из всех дыр и складывалось впечатление, что прибрежные пивнушки из кожи вон лезут, чтобы перекричать друг друга, проворачивая колёсико проигрывателя на максимум. Никогда Эйден раньше не выходил за пределы стены. Он вырос в Рэз и все свои годы знал только гато, ордиверцев и территорию, которую пешим шагом можно обойти за двадцать три минуты. И не успел Эйден осознать, что отныне он среди обыкновенных, что вот он — Большой Мир, который вроде не опасен, как на его глазах из пивной «Рыбка» вышвырнули двух мужиков с красными рожами, и они тотчас полезли друг на друга с кулаками и бранью, половину слов из которой Эйден и в помине не знал. Двери соседних заведений с грохотом распахнулись, и на улицу со всех сторон повыбегали хохочущие люди. Вместо того чтобы разнимать, они решили стать просто голосящей публикой.       За минуту Эйден оказался окружён и тесно зажат. Слишком много людей, от которых несло одним и тем же странным запахом. Рыжеволосая женщина без бровей, отыскав каким-то образом в Эйдене схожесть с подставкой, положила на его плечо свой локоть — вот так запросто дотронулась до него! С минуту Эйден не шевелился, не знал, что делать из-за такой непривычной наглости. Но потом, когда эта рыжеволосая особа, наклонившись к его уху, понесла какую-то околесицу — ей было невообразимо трудно связать два слова, а Эйдену эти два слова понять, — он вывернулся из-под её руки, которую она успела обвить вокруг его шеи, и бегом стал протискиваться сквозь толпу, всех расталкивая. Отвратительно.       И как он только сразу не услышал, не распознал в этом сброде не просто обыкновенных — кьяртанцев, а самое худшее, что есть в Кьярте — буштаков. Если бы только Эйден не был столь неопытным, он бы сразу понял, в чём тут дело, ведь буштаков можно вычислить по свойственному только им акценту. В Кьярте буштаков на дух не переносили. Убив последнюю королеву — Марию Ангальт, буштаки захватили власть и правили следующие 78 лет, вогнав страну в нищету и массовую деградацию. Мало кто оканчивал больше семи классов — с наступлением четырнадцати лет все шли работать. Однако в 1998 году два кьяртанца — Франклин Кастелл и Винсент Роквелл — восстали против тирании и спасли страну. К несчастью, Франклин Кастелл в ту битву погиб, а через тринадцать лет буштаки добрались и до Роквелла. С тех пор Кьярта была разделена на два рубежа: I рубеж Кастелла-Роквелла — перед ним расположены благополучные округа, и II рубеж Хорис-Кардия — за него сослали всех буштаков. Округа же посередине имели территории, входящие во второй рубеж. И в таких округах есть города, как Штайнфурт, где левая часть принадлежит буштакам, а правая — кьяртанцам.       Да, в ту первую ночь Эйден не спал — не смог сомкнуть глаз. Новый опыт ввёл его в состояние сильнейшей дезорганизации, из которой он по сей день не мог выйти. Однако, как только рассвело и жители правой части Штайнфурта выползли из своих домов, Эйден занялся поисками человека, готового снять с него отслеживающий браслет. Голыми руками, даже с силой гато, сделать это невозможно. Однако добровольцев на роль спасителя упрямо не находилось, потому что, во-первых, в карманах Эйдена гулял ветер, а во-вторых, никто ему почему-то не верил, что браслет нацепили вовсе не полицейские.       Из-за вечных, беспрерывных поисков Эйден только в Лью дал себе небольшую передышку и, сев на лавочку, занялся тем, что принялся наблюдать за людьми. Вернее, за их лицами. У Эйдена не было чувств. Эмоций его давно лишили, оставив только злость, которая равнялась силе. Отец сказал, что эмоции мешают гато выполнять свой долг. Эмоции — перекрёсток всех несчастий. Но несмотря на это, кое-что Эйдену было известно: радость — это улыбка, приподнятые брови; грусть — это приспущенные веки глаз и уголки губ, выгнутые брови; а смех — это большая радость, у которой растянуты губы и повторяется звук. Вот и всё.       То скрупулёзное наблюдение было прервано появлением ордиверцев. И теперь, лёжа в подсобке в Нюберге — городе, почти прилегающем к Лью, Эйден, хоть и смог уйти от ордиверцев, всё ждал, когда услышит скрип колёс их машин, ведь даже если браслет раз в три дня высылал им координаты, Эйден не так далеко ушёл, чтобы его надолго потеряли из виду. Всю ночь он просыпался, подскакивал и прислонялся к окну, чтобы вовремя увидеть знакомую форму.       — Вроде июнь, а ночью лило, как в октябре, — сказала госпожа Берч, когда утром Эйден вышел во дворик хостела, где солнце высушивало мокрые крыши и землю, а хозяйка сидела за пластмассовым столом и покуривала тонкую сигарету. — Дитя, ты что, в бегах, да? Сядь, поешь. — Она ткнула сигаретой в тарелку с овсянкой.              С минуту Эйден продолжал стоять — садиться за один стол с обыкновенной было против всех правил, на которых он воспитывался. Однако голод, напомнивший о себе протяжным урчанием, одержал верх над принципами. Да и в конце концов, он ведь теперь в Большом Мире. Здесь хочешь не хочешь, а придётся делить с обыкновенными далеко не только стол. Хозяйка, если и заметила чужие колебания, то интерпретировала их в рамках уже сложившегося у неё образа «запуганного мальчика в бегах». Затягиваясь, она говорила своим знатно прокуренным голосом:       — Я слышала, как ты всякий раз подскакивал, если машина рядом проезжала или кто-то из гостей буянил. Поверь, дитя, я многих людей повидала. Однако ты не буштак — говоришь нормально. Из какого ты приюта? На западе, за рубежом Хорис-Кардия много приютов. Наверное, ты откуда-то оттуда и что-то натворил. Что?       — Не могу сказать.       — Понимаю, — кивнула госпожа Берч, хотя по тому, как изогнулись её губы, ничего она не понимала. — Слушай, к сожалению, из-за того, что тебя преследуют, остаться ты у меня не можешь. Но я бы хотела чем-нибудь тебе помочь.       — Вы не подскажете, кто согласится это бесплатно снять, — и Эйден, отложив ложку с кашей, отодвинул правую штанину, показывая браслет.       Из-за того, что Эйден не умел менять интонацию на вопросительную или восклицательную, все его реплики звучали как сплошное утверждение, а потому бедная госпожа Берч изначально подумала, что её обвиняют. Когда же до неё дошло, что Эйден ждёт ответа, она вытянула губы и стала водить ими то вправо, то влево, прищурив задумчиво глаза. Через пару минут госпожа Берч сказала:       — Есть у меня один знакомый — Коллин Гривс. Вот только он живёт в Фуше. Это западнее Нюберга. Небольшой такой городок, примерно как Лью. Если я позвоню ему, то он снимет этот браслет за ноль фир!       Быстро проглотив остаток каши и поблагодарив за всё (но так, что это прозвучало как вызубренная фраза из учебника), Эйден вышел из-за стола, собираясь уходить. Госпожа Берч аж поперхнулась своим кофе, удивившись его торопливости, и предложила ещё ненадолго остаться — передохнуть, но Эйден отрицательно покачал головой.       — Сядь на 35-й автобус. Он довезёт тебя почти до западной границы Нюберга, — проинформировала госпожа Берч и вдруг, резко переключившись, погрозила своему гостю пальцем: — Пить спиртное на балконах хостела запрещается! Люди подумают, что у меня буштатский кабак!       Автобусом Эйден пользоваться не стал. У него всё ещё не было денег. Сутки он шёл до Фуше и адреса господина Гривса, который госпожа Берч наскребла на клочке бумаги. Если бы не горная местность между Нюбергом и Фуше, Эйден добрался бы куда быстрее. Но это была ещё одна особенность Кьярты — много лесов и горных массивов, на которых люди сумели обжиться. Большинство городов застроено одноэтажными домами, и только в крупных есть кирпичные, но их предел высоты — шесть этажей.       Мастерская господина Гривса представляла собой светло-зелёный деревянный домик с крупным плакатом «Гривс» над ржавым железным навесом. Помимо этой надписи, фасад просто пестрил всякими объявлениями и рекламой, содержащегося здесь барахла. Шагнув на деревянное крыльцо, Эйден стукнул лишь раз, чтобы понять — дверь открыта. Внутри негромко играло радио, сильно пахло бензином. Всё было заставлено инструментами, машинными запчастями, а справа от входа располагалась стойка со скупым разнообразием продуктов. Из-за этой стойки вынырнула голова с пыльным лицом, в очках и старенькой кепке:       — Чего угодно? — спросил господин Гривс и, когда Эйден дал понять, что он тот самый мальчик от госпожи Берч, мужчина моментально принялся извиняться: — Ой, ради Бога, прости, прости. Следовало догадаться, что это ты.       «Нет, не следовало», — ответил мысленно Эйден. Но таков был народ Кьярты, и особенно это касалось тех кьяртанцев, чьи города находились близко к территории буштаков — они постоянно за всё извинялись. Несмотря на приближающийся юбилей — 20 лет со дня освободительной революции — кьяртанцы, в большинстве своём, по-прежнему боялись буштаков и позволяли им собой помыкать.       Следующие сорок минут господин Гривс пытался подобрать нужный инструмент, чтобы справиться с прочностью браслета. Ничего не подходило — один зажим даже сломался, — и в итоге господин Гривс взялся за сварку. Вопросительно глянув на Эйдена, он, наверное, ожидал воплей и категорического отказа — пораниться было делом неизбежным, но Эйден, как истинный городской сумасшедший, кивнул и рта не раскрыл. Натянув защитный шлем и протянув такой же Эйдену, господин Гривс принялся за работу. Сварка всё-таки задела ногу Эйдена, и в тот момент, когда Гривс обматывал бинтом его рану, взахлёб извиняясь, а Эйден от боли и усилий (лишь бы не войти в фазу) скрежетал зубами, к мастерской подъехали ордиверцы.       — Это кто? Буштаки? — разинув рот, прошептал господин Гривс, выглянув из-за шторки. Его рука тем временем потянулась за ружьём, висевшим за стойкой.       Спрыгнув со стола, Эйден плотно сжал губы — ногу тотчас пронзила неимоверная боль. Хромая, он заковылял ко второй двери, пока командир ордиверцев приказывал оцепить улицу. Перепуганный же господин Гривс припал к стене под окном, крепко обнимая ружьё. Его лицо так побелело, будто его уже кто-то прикончил.       Ордиверцы ворвались в мастерскую, как лавина, и сразу принялись всё в ней переворачивать. Когда раздался выстрел, Эйден точно знал, что он был произведён вовсе не Коллином Гривсом. Пока ордиверцы тщетно искали Эйдена внутри, он изо всех сил ковылял куда подальше. Входить в фазу бессмысленно — он серьёзно ранен, и сейчас все силы будут уходить только на регенерацию. Конечно, фаза прибавит ему скорости, но Эйден не способен долго продержаться в таком состоянии.       — Вон он, удирает! — закричал ордиверец, увидев Эйдена с заднего крыльца мастерской.       Пуля просвистела возле левого плеча. Ордиверцы толпой выбежали через узкую дверь и помчались следом, стреляя по ногам. А он, превозмогая адскую боль свежей раны, продолжал бежать, хотя было очевидно — в этот раз ему не уйти. Они нагонят его и, все вместе набросившись, сделают всё, чтобы он не вошёл в фазу. Они нагонят его через три, два… Эйден вылетел на дорогу, когда уши пронзил звук клаксона, и в следующую секунду его сбила чёрная машина. Тело отбросило в сторону, и Эйден моментально потерял сознание.       Открыв глаза, Эйден почуял яркий запах кожаной обивки и увидел низкий, бархатно-серый потолок. Совсем тихо. За окном вечерело. Одним рывком Эйден сел и осмотрелся: в машине, кроме него, никого не было, и ещё эта машина не принадлежала ордиверцам — отличалась от тех, что подъехали к мастерской Гривса. Раненая нога, не дав о себе забыть, поднывала, и едва Эйден подумал, что было бы неплохо хоть немного подлечиться в фазе, чтобы в будущем без проблем удрать, как услышал приближающиеся к машине шаги. Быстро вернувшись в прежнее положение, Эйден закрыл глаза и как раз вовремя — один из его похитителей, видимо, заглянул в боковое окно и со смешком прокомментировал:       — Что-то он никак не просыпается. Может, ты его всё-таки на смерть сбил, а, Макки?        — Да захлопнись! — рявкнул Макки и тоже глянул в окно, после чего, не меняя сердитого и очень уверенного тона, сказал: — А вообще, этот пацан и так полудохлым выглядел, так что считай, я его просто добил.       Эйден напрягся, различив в этом последнем, грубом голосе сильный буштатский акцент. Ослышаться он не мог. Подобное проглатывание выборочных звуков подделать дано, наверное, только самому редкому виртуозу, а в Кьярте вряд ли найдётся хоть один ненормальный, который добровольно захочет подражать проклятым буштакам. Но вот что странно: второй похититель говорил нормально — чётко выговаривал твёрдые звуки, как и свойственно всем кьяртанцам.       — Приглашение из Лика Святых ещё не приходило? — поинтересовался кьяртанец. — Будет обидно, если твой альтруистичный поступок останется без должного вознаграждения.       — Да пошёл ты! С хуя ли я один виноват?! Ты куда глядел, Пит? А, погоди, ты ведь у нас был очень занят — трепался по мобилке с какой-то подружкой, тебе некогда было вылупить глаза на дорогу!       — Твоя неожиданная эмпатия трогает меня до слёз.       — Ты чё, больной?! Я не это имел... да короче, ебало стисни. Ты же просто-       — Всё, Макки, остынь, — перебил его Питер и, судя по звуку, положил руку на крышу машины. — Что будем делать? У нас там, вероятно, лежит труп бомжеватого паренька.       Последовало молчание, а затем бурное обсуждение: выбросят ли их с работы и будет ли кто-то учитывать, что это непреднамеренное убийство. В итоге Макки, прервав сам себя на полуслове, поджёг сигарету и предложил:       — Да его, короче, просто закопаем и всё. За бездомного или буштака никто рвать и метать не будет. Отвечаю, — добавил он и сплюнул так, словно точку этим поставил.       — Только он, по-моему, не был просто бездомным, — возразил Питер, а спустя секунду мнимых размышлений беззаботно выдохнул: — Ай, да ладно, как будто нам есть из чего выбирать. Лишь бы Стивен и командующий Гарднер не узнали!       И, отворив дверцу машины, они дружно заглянули в салон, где к своему неописуемому удивлению никого не обнаружили. Противоположная дверца была распахнута, и, подняв глаза, Макки с Питером увидели удирающую от них фигурку Эйдена. Макки смачно выругался, Питер разразился смехом:       — Смотри, вонючка, наш труп умеет бегать!       Обогнув машину, Макки ринулся за Эйденом, будто тот был свежим мясом, а он — голодным псом. В положении Эйдена, когда нога с каждым шагом подвергалась атаке раскалённых молний, Макки ничего не стоило его догнать. Поэтому Эйден решил, что пора перейти в наступление, но, так сказать, «сюрприз» есть смысл приберечь. Когда Макки оставалось руку протянуть, чтобы схватить Эйдена за шиворот куртки, тот внезапно затормозил и, обернувшись, ударил его по лицу, а затем направил кулак в солнечное сплетение, но буштак увернулся. Он вроде что-то сказал, но Эйден, пропустив слова мимо ушей, снова напал и потерпел неудачу. Поразительно, но буштак явно умел драться и, хоть действовал крайне хаотично, а всё-таки знал, что делал. С разворота он врезал Эйдену по больной ноге, заставив того свалиться на асфальт и стиснуть зубы от нахлынувшей боли.       — Всё, хорош, пацан. Ты уж шибко бойкий для трупа, — проворчал Макки.       — Лучше отойди от меня, низкосортное, грязное ничтожество, — сквозь зубы прошипел Эйден. — Отойди, я сказал.       — Чё? Да я тебе, сука, язык сейчас до задницы натяну! А теперь сюда смотри, нацист хренов, — и перед лицом Эйдена появилось удостоверение, которое Макки любезно озвучил: — Солдат девятого отделения Третьего отряда — Маквиз Чезаро. Для тебя — офицер Чезаро из СВП.       Более буштатского имени и не придумаешь. На минуту Эйден позабыл и о своей ноге, и о том, что плешивый буштак стоит непозволительно близко, потому что ему было известно, кто такие СВП: Сухопутное Военное Подразделение — единственные люди, кому было известно о гато в Большом Мире. Сверху вниз на Эйдена в ответ глядели молочно-шоколадного цвета глаза. Маквиз был молодым мужчиной лет двадцати пяти, с тонкими тёмными дредлоками, торчащими в стороны и падающими ему на лоб. На шее выбито несколько мелких татуировок, а справа на нижней губе торчало серебряное кольцо. Маленькие серёжки виднелись в обеих ушах. В общем-то, Макки был последним человеком на Земле, кого можно было бы назвать военным. Не помогала даже чёрная военная форма с широким прямым воротником и распахнутый чёрный военный плащ ниже колен. Концы штанов были наспех воткнуты в берцы.       — Чё как, черепаха? — недовольно спросил Маквиз, повернувшись к вразвалочку приближающемуся Питеру. — Этот пацан оказался нацистом и на меня с кулаками полез!       — Да я мчался со всех ног, чтобы мы с тобой, объединившись, постарались как-нибудь да уложить этого Геркулеса во плоти. Парочка военных избивают на парковке подростка — потрясающая реклама для СВП. А ты у нас, — обратился он к Эйдену и, убрав руки в карманы плаща, наклонившись, спросил с улыбкой: — бегать очень любишь, да? А вот смеяться, по-видимому, не очень. Мы ведь тогда пошутили, что закопаем тебя. Ха-ха! Солдат девятого отделения Третьего отряда — Питер Бейтс.       И он протянул руку, которую Эйден так и не пожал, поэтому офицеру Бейтсу пришлось спрятать её обратно в карман плаща. В отличие от Маквиза, Питер располагал к себе. Во-первых, он был кьяртанцем, а во-вторых, у него отсутствовала небрежность во внешнем виде — всё аккуратно: плащ застёгнут и на талии закреплён белым ремнём. Вдобавок офицер Бейтс был невероятно красив; хоть его лицо и имело всегда чересчур расслабленный, даже вялый вид, тем не менее черты оставались привлекательными. У него была каштановая шевелюра, выразительные карие глаза, обрамлённые тёмными длинными ресницами, и припухлые губы, так и застывшие в улыбке, несмотря ни на что. Питер предложил:       — Давай-ка мы тебя угостим чем-нибудь вкусным и поболтаем. Чур, больше не убегать, — он лукаво подмигнул, — с тебя должок — мы, вроде как, жизнь тебе спасли. Ну, если забыть тот момент, когда мы тебя сбили.       Эйден помнил, что гато лучше никак не контактировать с солдатами СВП, но, кажется, у этих военных был такой настрой, что на его отказ они не согласятся. Офицер Бейтс настойчиво махал ладонями вверх: подъём-подъём, и когда Эйден, наконец, поднялся, то ткнул пальцем в придорожное кафе, возле которого они, собственно, всё это время проторчали. За его низкой, удлинённой крышей виднелся холм, покрытый хвойным лесом. Сбежать можно туда. Эйден быстро соображал: «Им что-то обо мне известно, раз не хотят отпускать. Они уже могли меня убить, но почему-то до сих пор этого не сделали. Есть вариант, что они не знают про меня наверняка, и сейчас всё зависит от того, как я поступлю: если уйду — решат, что мне есть что скрывать».       — Ничего себе, — присвистнул офицер Бейтс. — Ты что, уснул? — он помахал пятернёй перед лицом Эйдена. — Идём или нет?       — Буштак идёт с нами, — спросил Эйден, но вопрос не прозвучал как вопрос, поэтому офицер Чезаро в раздражении ответил:       — Это не тебе решать! Звезду с башки сдвинь!       Говорить без наезда или крика он, кажется, просто-напросто не умел. Всё, как Эйдену и рассказывали. Офицер Чезаро даже подтверждал миф, что никто из буштаков не знает, каково это — держать рот закрытым дольше минуты. Вечно им требовалось своё словечко вставить, с кем-то поспорить, поторговаться. Промолчать, очевидно, означало стать пустым местом, а для буштаков не было наказания страшнее.       Внутри кафе было узким, пустым, с единственным рядом столиков у больших окон. Светили неоновые подсветки коротких надписей, пахло кофейными зёрнами, свежей выпечкой и жареным сахаром. Как только Эйден и оккупировавшие его с двух сторон офицеры зашли внутрь, к ним навстречу выпрыгнула деловитая официантка и, обдав строгим взглядом каждого, отрывисто выговорила:       — У нас здесь не дерутся, — и скосила глаза на парковку, давая тем самым знать: всё было видно, и она предельно внимательно следила за ходом событий.       Маквиз почему-то пришёл к умозаключению, что она «коза», пробубнив это себе под нос. Потом эта, именуемая Маквизом, «коза» преградила Эйдену путь и указала, где у них тут спрятан туалет, самолично в итоге проводив его до раковины. Когда Эйден увидел себя в зеркале, то не узнал: лицо, одежда, руки — да всё — грязное, волосы пыльные и спутанные. Умывшись с мылом, Эйден придвинулся ближе к зеркалу и стал внимательно разглядывать собственные волосы, раздвигая пряди в разных местах. Все, без единого волоска, русые.       Вернувшись к офицерам, Эйден занял место на противоположном от них красном диванчике. Питер, при виде его вымытого лица, присвистнул — так льстиво отметив его ангельскую красоту — а затем сообщил, что уже всё заказал и, кладя руку на сердце, заверил, что Эйден после «пальчики оближет». Эйден должен был сказать ему, что так делать неприлично, но в итоге промолчал.       Офицеру Чезаро принесли чёрный кофе, офицеру Бейтсу что-то молочное, определённо сладкое и со взбитыми сливками. А затем, спустя пятнадцать минут, официантка поставила перед Эйденом тарелку со спагетти, политыми грибным соусом, с кусочками жареного цыплёнка и стакан сока. Эйден заметил, что во время всех нашествий официантки Макки упрямо не раскрывал рта, а если ему что-то и нужно было, то он шептал об этом Питеру, и тот озвучивал, после чего обязательно благодарил мефрау. Так значит, даже удостоверение СВП не спасало, чтобы буштака не выгнали из заведения, едва кто-то заслышит его акцент. Может поэтому, а может он всегда такой, Макки сидел весь напряжённый, подперев щёку рукой, и, жуя свой пирсинг на губе, был чем-то недоволен. Питер же, наоборот, по-свойски раскинул руки на спинке дивана, приняв очень ленивую позу. Он постоянно перекатывал во рту конфеты, и перед ним, а вскоре и на всём столе, были разбросаны фантики.       — Как тебя зовут? — поинтересовался Питер, дождавшись, когда Эйден расправится с едой.       — Моё имя Эйден Уотерс, сэр, — и он промокнул губы салфеткой.       — А, то есть мама всё-таки научила вежливо балалакать, — пробухтел Макки, скрестив руки и свесив сигарету из уголка рта.       Замечание буштака Эйден тактично проигнорировал. На парковке он повёл себя вовсе не так, как его много лет учили. Отец сказал: ненависть — это рычаг, но в ней нет толку, если она затуманивает рассудок. Отец сказал: сила в том, чтобы оставаться хладнокровным. Эйден обратился к Питеру:       — О чём вы хотели со мной поговорить.       — Да так, о всяком, но это немного подождёт. Знаешь, где мы?       — Нет. Где.       — В Джорно, 10 округ. Тихое местечко, правда? — спросил Питер, но оказалось, это был риторический вопрос, потому что, не узнав ответа, офицер продолжил говорить: — Слушай, Эйден… Эйден ведь так? А сам ты откуда такой интересный взялся?       Маквиз пихнул Питера в бок. Спрашивать это, по-видимому, пока было рано, но Питер только отмахнулся и продолжил ждать ответа. Нет уж, пока они не объяснятся в своих мотивах, Эйден будет молчать. Довольно уместно в его случае быть в амплуа «недоверчивого человека». Порешив на этом, Эйден одарил офицеров двухсекундным тяжёлым взглядом и отвернулся к окну. Там, в темноте, на высоком столбе горела яркая вывеска от кафе, которое, оказывается, называлось «Пустая тарелка». Внезапно, будто из-за того, что именно Эйден посмотрел, вывеска вся замигала, заискрилась, и так всё это необычно и красиво выглядело, что Эйден припал лицом к стеклу. За четыре с половиной дня в Большом Мире он ни разу не остановился, чтобы посмотреть на нечто подобное, а на его пути, наверняка, такие вывески уже встречались. Любоваться, ему как гато, было не под силу, и всё-таки это зрелище его, похоже, загипнотизировало. Он вспомнил, что мир вокруг ему неизвестен, и вспомнил, зачем покинул окрестности.       Увидев в тёмном отражении Питера, который, кивнув в его сторону подбородком, приставил указательный палец к виску и прокрутил им пару раз, Эйден, повернувшись, неумело повторил его жест и спросил:       — Что это значит, офицер Бейтс.       — Оу, — выдавил Питер и прикусил нижнюю губу, лихорадочно соображая: было ли это сказано с обвинением или Эйден действительно не знает. — Это значит, — протянул он и, окончательно убедившись, что Эйден ждёт ответа, соврал, не краснея, — что тебе что-то или кто-то нравится. Ну, знаешь, настолько нравится, что аж мозги набекрень.       — Мозги набекрень, — повторил Эйден, запоминая это новое, странное выражение.       Лицо офицера Чезаро скривилось, и он грозно прорычал: «Пит», а Эйден ещё раз посмотрел на столб с вывеской. Из-за отсутствия эмоций он никогда не знал, что ему «нравится» и что «не нравится», поэтому сейчас для него стало целым открытием, что, оказывается, есть такая вещь, которая может ему нравиться — мигание лампочек. Так нравится, что «мозги набекрень». И тут к столбу с вывеской подъехала машина, идентичная той, в которой Эйден проснулся. Повернув голову к офицерам, Эйден задал вопрос:       — Что происходит.       — Мы же говорили, — невозмутимо пожал плечами Питер. — Нам надо с тобой поговорить, задать несколько воп-       — Сядь, — перебив напарника, приказал Макки, когда Эйден подскочил, готовый уходить.       — Мы здесь не дерёмся! — крикнула официантка из другого конца зала, махнув в их сторону тряпкой, которой до этого прошлась по барной стойке. — Это общественное, приличное заведение, и если вы думаете, что…       — Эйден, — щёлкнув пальцами, позвал Питер, перекрывая своим голосом чужой. — Капитан Кимберли — хороший человек. Он тебя не обидит, если вдруг в твоей красивой головке гуляет стереотипное мнение, что все военные — злые.       — Да, так что нехер в штаны писаться и сядь, — добавил Макки и указал на диванчик.       Неужели Эйден не ослышался, и офицер Бейтс действительно назвал этого капитана Кимберли «хорошим человеком» — именно так и никак иначе. Эйден чуть отступил назад, когда почувствовал, что врезался в кого-то, стоящего прямо за его спиной. И этот кто-то сказал ему добродушно:       — Привет.