Остаться таким же

      Работа в лабораторном секторе была несложной, и всё-таки её было много. По большей части потому, что Эйден ассистировал такому воздушному, мечтательному человеку, как Стюарт Дьюардэ, которому постоянно надо было напоминать, что он должен сделать, куда положил свою ручку, а иногда даже куда пришел. Иной раз Эйдену было проще за него дописать отчет или проанализировать состав вещества через компьютерную программу. Стюарт походил на огромного ребенка с искаженными когнитивными способностями. Его внимательность и вовсе была парадоксальна до абсурда: он молниеносно отвлекался на любой раздражитель во время важных дел, но при этом мог часами глядеть в упор, как жучок ползет по дорожке, и никто не был способен его потревожить.       В комнату Стюарт Дьюардэ обычно заплывал — настолько плавен и медлителен был каждый его шаг. Всякий раз, как он раскрывал рот, знания кьяртанского медленно, но неизбежно покидали его голову, и он начинал изъясняться хуже иностранца (путал слова, странно выражался или вовсе пытался заменить забытое слово другим, которое, к несчастью его слушателей, совершенно не подходило по смыслу). Но, несмотря на свою тотальную рассеянность и неряшливый внешний вид, Стюарт был дотошным перфекционистом в том, что касалось порядка на рабочем столе. Его ежедневный утренний ритуал заключался в скрупулезном выравнивании каждой вещицы, раскладывании ручек в определенной последовательности и точении карандашей до самого их острого состояния. Все в лабораторном секторе знали, что прикасаться к вещам Стюарта нельзя. Казалось, не было на планете ещё одного человека, который мог положить ручку именно так, «как надо», а любое, даже самое мелкое изменение тотчас бросалось Дьюардэ в глаза, и он принимался тревожно всё перекладывать. После нелегкого утреннего ритуала Стюарт всё ещё не спешил начинать работу. Вместо этого он любил задумчиво усесться на стул и посмотреть в окно, чей вид открывался на асфальт и чьи-то проходящие ноги.       Благодаря своей врожденной чудаковатости, Стюарта Дьюардэ нисколько не смущали некие странности в поведении Эйдена, которые до этого вызвали недоумение у других. Напротив, он относился к ним так, будто именно вычурная «книжная» речь, неумение улыбаться, отсутствие социальных навыков, постоянное чтение книг об эмоциях, а после долгое разглядывание своего лица в зеркальце было самым приемлемым поведением и ничуть не походило на социопатное. Другие служащие в лабораторном секторе Эйденом не особо интересовались из-за его слишком юного возраста. Поначалу они, конечно, хотели сделать из него «мальчика на побегушках», но быстро уяснили, что с Эйденом это не получится. Когда один из служащих начал возмущаться из-за отказа Эйдена сделать ему кофе, Эйден даже слушать не стал, перебив:       — Мне всё равно. Я не собираюсь делать вам кофе только потому, что я младше. Вы вполне можете сделать его сами.       Посчитав его наглым мальчишкой, все служащие сочли более чем поучительным впредь обходить его стороной. А одна женщина даже купила и повесила на дверь плакат с надписью: «Почитание старших — высшая добродетель кьяртанца», на котором была изображена иллюстрация, как молодой парень подает кружку сидящему в кресле мужчине, и всё это, разумеется, с улыбками на обоих лицах. Единственный, кто, напротив, восхищался Эйденом, был стажер-практикант Винсент Гарнье. По его словам, при рождении его звали Калебом, но когда в 98-м году Роквелл с Кастеллом свергли буштатский режим и стало модным называть детей их именами, Калеб в шестилетнем возрасте резко стал Винсентом и так отныне жил. Кудрявый, смуглый, с горбинкой на носу, Винсент был тем, кто сцапал Эйдена в его первый день в лабораторном секторе и объяснил, «кто здесь по чести живет», а кто «по-свински». Сам Винсент, боясь, что его не продвинут по должности, если он не будет всем потакать, носился с чужим кофе и поручениями до самого вечера.       — Но это абсолютно не значит, что мне это нравится! — говорил Винсент, садясь с Эйденом в столовой и ежедневно перемывая всем косточки. — Я, блин, закончил университет с красным дипломом! Клянусь, моё терпение скоро лопнет!       — Когда «терпение лопает», это значит, что человек сильно злится, — сказал Эйден, будто повторил недавно пройденный материал. — А что ты делаешь, чтобы сохранять терпение?       — Да как все — стараюсь не думать о том, что бесит, — пожал плечами Винсент. — А у тебя что, какие-то проблемы? Ты, смотрю, всё эти книжки про эмоции читаешь, что-то записываешь.       — У меня проблемы с контролем гнева.       — У тебя? — не поверил Винсент и даже громко расхохотался, но, когда вновь посмотрел на Эйдена и столкнулся с его серьезным лицом, всё веселье тут же улетучилось, и он только неловко почесал затылок.       В этот момент по маленькому телевизору под потолком начали крутить новостную программу с участием всех Красных воротничков и самого Отца. Какая-то общественная деятельность в рамках продвижения президентской кампании. Звук был тихим, поэтому всё происходящее выглядело как немое кино. Отец что-то рассказывал, стоя в одной из захудалых школ, Красные воротнички в окружении детей помогали им с учебой или что-то показывали в книжках, попутно делясь своими знаниями. Они были прекрасны. Невообразимо трудно оторвать взор от их гладких, красивых черт лица, шелковистых волос, спортивных тел, которые они скрывали под белоснежной одеждой. Весь их образ, жесты, слова и даже дыхание вселяли уверенность, что они такие же полубоги, как Ахиллес, Геракл или Дионис. Люди с экрана, которым хоть на секунду удавалось с ними встретиться, пребывали в эйфории. Все любовались гато, подбегали к ним и — об этом несложно догадаться — клялись, что хотят стать такими же. А вот новый кадр: маленькая девчушка с двумя косичками со смехом обняла Отца, и он поднял её на руки. После эта фотография разлетится по всем газетам и социальным сетям.       — С Ребриковым такой фигни не будет, — ковыряя вилкой котлету, негромко и обиженно сказал Винсент, смотря на телевизор. — Будут на работу брать и обязанности давать, основываясь на образовании и мозгах, а не на том, сколько тебе лет.       «При Отце лучшие должности будут доставаться только гато», — ответил ему мысленно Эйден и, вздохнув, посмотрел в другую сторону — в окно — и увидел внизу сидящих на лавочке Франклина и психотерапевта Шафер. Он явно её не слушал. Смотрел вверх, барабаня пальцами по коленкам, а увидев каким-то образом в окне столовой Эйдена, помахал ему рукой. Не ответив ему ни жестом, ни лицом, Эйден подумал, какой же из Франклина Красный воротничок? Отец был бы разочарован. Сумасбродный мальчишка и ничуть не гато. Эйден взглянул на идеальную картинку на экране — пять Красных воротничков стоят плечом к плечу и машут всем зрителям на прощание.       С тех пор как Эйден и Франклин стали делить комнату, Эйден часто вспоминал окрестности и то, как их всех там воспитывали. Сутки — это порядок не только занятий, но и известных приемлемых поступков, это порядок правильных разговоров, отношений друг к другу, подобранных ответов, необходимого молчания. Порядок помогает в выполнении Миссии. Об этом так часто говорили, что Эйден интериоризировал все правила, превратив их в свою личность, которая не смела пропускать занятия, грубо выражаться, отказывать в чем-то нянюшке, быть неаккуратной, несдержанной, неблагодарной или вовсе нарушать эти самые правила. Нельзя лениться, нельзя перечить, нельзя возражать взрослым. Нет ничего сложного в том, чтобы всё это соблюдать, если знаешь, что это во благо Миссии.       Франклина лишили этого воспитания, из-за чего в нем отсутствовала необходимая твердость характера, упорядоченность действий, желание стремиться к чему-то. Вместо этого он мог весь день пролежать в кровати, вокруг него царил бардак, он позволял себе язвительность и терпеть не мог, если одни и те же взрослые делали ему слишком много замечаний, — тогда он начинал специально всё делать наоборот. Так, видимо, случилось с замечаниями господина Салазайка, ведь Франклин их всегда спокойно пропускал мимо ушей. И стоило сразу определить его главную черту характера: Франклин — это всё, что взбредет ему в голову.       Поначалу Трейси находил что-то родственное с Эйденом в их общей проблеме — быть запертыми в Антенне. А ещё Трейси был убежден, что в свои восемнадцать Эйден может дать ему действительно важные советы о том, как жить и быть мужчиной. Это убеждение появилось ещё в самом начале, после утреннего разговора с офицерами Собетти и Бастьеном — их первыми солдатами из Третьего отряда. Усадив Эйдена с Франклином на стулья посередине их комнаты, офицер Собетти расхаживала перед ними и грозным голосом диктовала правила, добавляя после каждого выдвинутого тезиса ещё более грозное: «Уяснили?». Офицер Бастьен периодически ей поддакивал или врывался с угрозами по типу:       — Если кто-то из вас решит что-то учудить, мы запрем вас в этой комнате до конца своей смены!       Наконец, когда все подобные формальности были обговорены, офицер Собетти громко лопнула свой пузырь из жвачки и, ткнув пальцем в шторку Эйдена, которую он смастерил из запасной наволочки и запихнул под книжки над кроватью, спросила:       — Это что такое и для чего?       — Шторка для изоляции. Мне требуется быть одному.       — Для чего? — повторила офицер Собетти, сощурив глаза.       — Вот пристала! В восемнадцать такое бывает, — пришел на мнимую защиту офицер Бастьен и даже подмигнул. — Парни друг друга понимают. А ты бы уши заткнул, — обратился он к хихикающему Франклину и хлопнул его по панамке, — мелкий ещё.       — Эй, я уже взрослый для таких разговорчиков!       — Я не понимаю, о чем вы все говорите, — признался Эйден, но получил только вновь всё понимающую улыбочку офицера Бастьена и выражение лица типа: знаем, проходили.       — Ладно, — цокнула офицер Собетти и с каменным выражением лица, будто допрашивала политического преступника, спросила: — Скажи, малой, ты реально с Джей-Джеем подрался? А то тут слухи ходят.       Эйден на мгновение запнулся, предполагая, что за его подтверждением последует со стороны офицеров нравоучения, обвинения или чего похуже. Но, снова решив, что уклоняться от правдивого ответа — значит полагать, что поступил в чем-то неправильно, Эйден кивнул. Оказалось, что реакция офицеров кардинально противоположна той, что он ожидал. Весело и удивленно друг с другом переглянувшись, офицер Бастьен первым поспешил узнать:       — То есть ты его реально пихнул? А удалось хоть разок по лицу попасть?       Офицер же Собетти перебила, рявкнув:       — Эй, заткнись, Жакле, я первая спросила! Говорят, ты его ещё потом посла—       — Мне пора идти в лабораторный сектор, — прервал их Эйден, пока Франклин орал:       — Да что, мать блядь твою, произошло? Кто-нибудь объяснит?!       — Эй, шкет, не ругайся, — сделал ему замечание офицер Бастьен, вернув себе серьезность, и снова хлопнул его по панамке, из-за чего она спустилась Трейси прямо на глаза. — Или хотя бы делай это правильно, ей-богу! А тебе, — он указал на Эйдена пальцем, — советую не особо нарываться. Послушай меня как своего старшего. Понимаю, не хочется позволять другим над собой издеваться, и это правильно — так держать! — но с близнецами стоит быть аккуратней.       — Почему? — спросил Эйден с любопытством.       — Говоря прямо, в таких ситуациях правда всегда будет принадлежать им, — и офицер Бастьен многозначительно поджал нижнюю губу.       — Не понимаю.       — Всегда есть эти, ну знаешь, блатные. Близнецы как раз к таким относятся. Командующий Гарднер — их дядя, — пояснил он сразу. — Им как по восемнадцать стукнуло, так их сразу записали в Третий без проверок. Короче, несказанно повезло. Жопу, как другим, рвать не пришлось, чтобы в Третий пробиться. Но я не отрицаю их способности, просто… ну да ладно. Ты, главное, теперь понимаешь, что у Джея по факту вседозволенность в поведении? Он прекрасно знает, что за издевательства или грубость к другим солдатам ему ничего не будет. И Этель не лучше. Она, может, никого первая не трогает, но и брата не тормозит. Наоборот, чуть что не то в его сторону сделано — и она без выяснения причин сразу набрасывается. Короче… что? — спросил Жакле уже у Лолиты, а она цокнула, пристыдив:       — Какое же ты трепло.       Упомянутая драка с каким-то офицером заставила Франклина думать, что Эйден ужасно крут. Впрочем, срок этой «крутости» истек чрезвычайно быстро. Иллюзия разбилась о суровую реальность, где Эйден решил наступать на те же грабли, что и господин Салазайк. Он слишком много говорил Франклину по поводу громкости в наушниках, режима сна (нечаянно проснувшись в пять утра, Эйден мог через простыню увидеть светящийся экран телефона на другой кровати), неопрятности, сквернословия, плохого питания и еще много чего, что по пальцам не пересчитать.       — Тебе следует быть опрятней, — упрекнул Эйден в очередной раз. — Приучай себя сразу красиво складывать вещи и убирать их в шкаф. Банки из-под напитков и прочий мусор из-под еды выкидывай в мусорку, а не разбрасывай вокруг себя. Стол тоже держи в чистоте. И завязывай сильней шнурки. Окружающая чистота приводит и мысли в порядок.       — Да плевать, — отмахнулся в раздражении Трейси. — Срать я хотел на эту чистоту, — и, ткнув в сторону Эйдена пальцем, он обвинил: — Я думал, ты крутой, а ты хрен занудный!       — Не ругайся.       — Хочу и буду! И если захочу, то всё тут раскидаю! — и он одним движением смахнул на пол стопку книг со стола. Франклин — это всё, что взбредет ему в голову.       Один из советов книги «Всё о человеческих эмоциях, или Как себя понять» гласил, что если надо унять гнев, то можно попробовать равномерное дыхание, которое нейтрализует работу симпатической нервной системы. Глубоко вдыхая и выдыхая через нос, Эйден осмотрел разбросанные книги, часть из которых из-за столь грубого соприкосновения с полом теперь была порвана. Он поднял взгляд на Трейси и со сдерживаемым бешенством проговорил:       — Это вообще-то были мои книги.       Франклин только плечами успел пожать, как Эйден уже схватил ближайший к нему скетчбук и швырнул его со всей силы в стену. Дыхательные упражнения ни черта не помогают, этот совет следует вычеркнуть из всех книг! Франклин яростно взвизгнул и скинул на пол органайзер Эйдена — все ручки и карандаши разлетелись по комнате. Накинувшись вместе на стол, они принялись швырять вещи друг друга, а когда швырять со стола уже было нечего, ринулись к кроватям. Франклин содрал шторку Эйдена, Эйден пихнул стул Франклина. Они бы разнесли всю комнату, если бы на шум к ним не ворвалась офицер Вильгут. Увидев, что творится, она строго прикрикнула:       — А ну-ка остановились! Я сказала, хватит кидаться вещами! — повторила она, когда Франклин, не послушавшись, всё же бросил пижаму Эйдена, которую держал в руках. — Вы чего тут устроили?! Оба.       У Франклина была неисправимая привычка болтать во время еды. Он рассказывал бесконечное количество баек про своих друзей из школы или со двора. Но так как Эйдену было известно, что Франклин из Прадеса, его особо хулиганские рассказы явно попахивали враньем. Впрочем, говорил он всегда уверенно и так много, что ничего в итоге не съедал. Его тарелка если и выглядела притронутой, то только благодаря тому, что Трейси профессионально разгребал еду по краям, создавая впечатление съеденного. В Рэз нянюшки уже бы давно побили Франклина линейкой за болтливость и научили, как вести себя за столом, а Эйден только сказал:       — Тебе надо меньше разговаривать. Ты приходишь в столовую, чтобы есть. Ты должен лучше следить за своим питанием. И не хлюпай, когда пьешь.       Франклин насупленно воззрился на него и стал громко хлюпать своим компотом, умудряясь создавать этим раздражающим звуком мелодию, под которую Стюарт с рассеянной улыбкой до ушей качал головой и качался из стороны в сторону. Эйден сжал вилку. Желание ее воткнуть Франклину в голову заполонило все его мысли, но он только попросил с максимальной сдержанностью, сквозь зубы:       — Прекращай.       — А ты… вообще… испытываешь… жажду поедать? — коряво спросил Стюарт, не прекращая танцевать, будто Франклин был дрессировщиком, а он — его коброй, вылезающей из бочки.       — Нет, сегодня я что-то совсем не хочу, — покачал головой Франклин и финально, как завершающий аккорд в концерте, громко и протяжно прохлюпал на всю столовую.       Изо дня в день его еда продолжала оставаться нетронутой, пока сам Франклин сочинял невероятные истории, собирая вокруг себя слушателей. К нему даже подходили служащие из лабораторного сектора, которые потом всем своим поведением давали понять, что Франклин — куда лучший представитель молодежи, чем Эйден. И ведь они верили на слово всему, что он только не выдумывал! И как он убегал от стаи собак, и как спасал какую-то девчонку, и как эвакуировал всю школу, когда зазвонила пожарная сигнализация. Гато не врут, но Франклин — это всё, что взбредет ему в голову.       Еще что выводило Эйдена во Франклине, так это его попустительское отношение к учебе. В Антенне Трейси учили школьным предметам несколько местных служащих, но, насколько Эйдену было известно, Франклин совсем не старался: домашние задания делал по настроению, а уроки просто отсиживал. И это ведь при том, что он был Красным воротничком, то есть генетически обладал потенциалом к высоким умственным способностям. В окрестностях Франклину не дали бы вот так халтурно относиться к саморазвитию. В полной мере развили бы все его задатки.       — Ты должен делать уроки, — сказал ему Эйден как-то вечером, пока Франклин, лежа на кровати с задранными ногами, перелистывал один из своих скетчбуков. — Уделяй больше времени учебе, иначе тебе не стать образованным человеком.       — А ты чем занимаешься? — спросил Франклин и, перевернувшись через голову, он, подойдя к столу, плюхнулся на его край и заглянул к Эйдену в листы. — Что ты постоянно переписываешь?       — Устав СВП. Делай уроки. И не сиди на столе, — добавил Эйден хмуро.       — А зачем ты его переписываешь? — пропустив замечание, продолжил интересоваться Трейси.       — Это наказание за драку с офицером Сандерсом.       — Из-за чего хоть подрались?       — Кажется, я уже говорил, что это не твое дело. Лучше делай уроки, Франклин.       Трейси скривил физиономию, словно Эйден ему что-то вонючее под нос подсунул, немного подумал, а затем спросил не с того не с сего, но, наверное, уже давно его волнующее:       — Стивен сказал, что ты из детского дома 7-го округа, — руки Франклина пришли в какое-то нервное оживление: он начал скрести ногтем указательного пальца заусенец на первом, а затем и вовсе стал грызть. — А у тебя… эм, ну, была когда-нибудь семья?       Перед глазами Эйдена предстало воспоминание об одном из летних дней, когда Киара, играя в охотников, свалилась с дерева и разодрала себе коленку. Как все остальные — он, Демьян, Фэйт, Рут и Жульетта — держали ее, пока нянюшка Киары — нянюшка Розэ — мазала ее рану зеленкой и глаза Киары от боли пылали белым цветом фазы. Припомнилось, как они вшестером, взявшись за руки, кружились под музыку в банкетном зале. То был день рождения Отца, и он, совсем скоро присоединившись к ним, встал между Демьяном и Нейтаном. И так же, как они, подпрыгивал и бегал. Любимый, дорогой Отец.       — Нет, — дал ответ Эйден, не отрывая глаз от письма. — К чему этот вопрос?       — Да так, — пробубнил Франклин и, моментально сменив тон, прибавил: — Откуда же тогда столько всего знаешь? Мне говорили, в приютах за Хорис-Кардией тяжко жить.       — Просто вместо того, чтобы попусту болтать, я всегда занимался. Тебе тоже советую. И, кстати, не называй капитана Кимберли по имени и на «ты». Это неуважение к его статусу.       Франклин только надул губы и стал насвистывать себе под нос мелодию, швыряя на стол из потрепанного портфеля учебник и тетрадку по кьяртанскому. Эйден его игнорировал. Он прекрасно понимал, что это намеренное провокационное поведение нужно лишь для того, чтобы вывести его на разговор. Однако на болтовню не было времени — Эйдену надо переписать тридцать страниц Устава. На протяжении всего вечера Франклин всячески пытался привлечь его внимание, но всё оказалось бестолку. Под конец он уже бесстыдно просверливал в опущенной макушке Эйдена дыру, но, когда и это не возымело результатов, Франклин, потерпев поражение, отвернулся к окну и забыл о несделанных уроках.       — Он ведет себя как ребенок, — хохотнул Купер, когда в один из выходных дней они наведались вместе с Дейлом в Антенну и Эйден рассказал им, как у него обстоят дела с новым соседом.       — Ему тринадцать.       — Ох, черт! — воскликнул Дейл, едва не выплюнув изо рта газировку. — Эйден, это же круто всё меняет! В его возрасте абсолютно нормально себя так вести.       Эйден сердито посмотрел на него. Подобное оправдание он даже не собирался брать в расчет. В тринадцать вполне возможно вести себя по-другому. Купер же спросил:       — А что этот Франклин вообще здесь делает? Он типа как М’Ди?       — Да.       — Слушай, Эйден, — вернулся к изначальной теме Дейл, — с подростками в таком возрасте надо соблюдать только одно-единственное правило: их нельзя постоянно контролировать. Они этого терпеть не могут. Им хочется выглядеть взрослыми.       — Да, прислушайся к Дейлу, он плохих дружеских советов не дает, — вдруг язвительно заговорил Купер. — У него ведь отлично получается ладить даже с буштаками.       — Ай, — ощетинился Дейл, резко к нему обернувшись, — сколько это ещё можно припоминать?       — Я закончу, когда перестану злиться, — и, повернувшись к Эйдену, Купер рассказал: — Мы с этим Маквизом ещё пару раз потом в библиотеке пересекались, но не разговаривали, а потом, ты не поверишь, он Дейлу помахал на улице. Прикинь? А если б это кто-то увидел? В следующий раз в библиотеке я сказал ему, чтоб он так больше не делал, и потом, там к слову пришлось, я сказал, что мы в курсе, на каких он тут условиях и что он из тюряги. А он посмотрел на нас и сказал, что его «задолбали наши расследования», и ушел, а Дейл мне сказал: «Это было грубо»!       — Да, потому что он нам ничего такого не сказал и не сделал, — моментально прокомментировал Фабри.       — Он с тобой прилюдно поздоровался!       — И пусть!       — И пусть? — хором переспросили Эйден с Купером, а последний ещё добавил: — У тебя что, мозги расплавились? Мало того, что он буштак, так он ещё и убийца, — и Купер, раздраженный собственным непониманием, спросил: — Да что с тобой вообще творится?       В этот момент на пороге комнаты возник Франклин — живописная небрежность волос, румянец на щеках, свисающий с одного плеча рюкзак. Он с удивлением посмотрел на гостей, после чего стрельнул быстрый, неловкий взгляд на свою половину комнаты, которая больше напоминала мусорную свалку, чем место, где живут и дышат свежим воздухом:       — Ой-ёй, не знал, что у нас будут гости, — промямлил он.       Как это ни странно, но первые десять минут Франклин, кажется, Купера с Дейлом немного застеснялся, а потому тихо прибирался на своей половине, что сильно резонировало со всем тем, что Эйден успел Куперу с Дейлом про него наговорить. Но вот голод по отсутствию внимания взял над Трейси вверх, и он, достав из-под кровати футбольный мяч, стал чеканить, попутно делясь, что входил в футбольную команду в своей прежней школе.       — Я был капитаном футбольной команды в твоем возрасте, — не упустил возможность похвастаться Купер. — Но потом меня выгнали.       — За что?       — За драку с другим парнем из команды. Он клеветал на Дейла, типа тот водится с буштаками, — и, хмуро покосившись на Фабри, Купер с выражением бывалого бойца драматично пробубнил: — Видимо, мои усилия тогда были напрасны.       Дейл, заранее зная, зачем Купер заговорил про футбольную команду, ничуть не удивился этому конечному выводу, но устало закатил глаза, а Эйден в свою очередь сделал замечание:       — Франклин, прекращай играть с мячом в комнате. Этим занимаются на улице.       — Да всё под контролем. Хорош бузить!       — Ха-ха, реально! — подхватил Купер и, приподнявшись с кровати, показал Франклину пару трюков. — Не занудствуй, приятель!       А на следующий день — этого стоило ожидать! — Эйден вернулся вечером из лабораторного сектора и обнаружил, что их окно разбито. Да притом так, что каждый идиот догадается, что в него попали мячом. Эйден ворвался вместе с офицером Аддингтоном в соседнюю комнату, принадлежавшую солдатам из Третьего. Франклин сидел вместе с офицером Гилсом и как ни в чем не бывало пил чай, но, завидев на пороге ни на шутку рассерженного Эйдена, подскочил и схватил подушку, готовясь отбиваться. Офицер Гилс тоже подскочил, встав посередине, а мгновение спустя с ним рядом стоял и офицер Аддингтон. Выглядывая между их плечами Франклина, Эйден сказал:       — Я же говорил, не играть в комнате.       — А я и не играл! — бесстыдно соврал Трейси, пятясь в другую сторону, потому что Эйден, желая его лучше видеть, стал огибать двух офицеров по часовой стрелке.       — А как тогда разбилось окно?       — Давайте-ка успокоимся, — миролюбиво предложил офицер Аддингтон.       Один из советов книги «Всё о человеческих эмоциях, или Как себя понять» гласил, что если надо успокоиться, можно попробовать отвлечься на счет. Эйден стал медленно про себя считать, продолжая по кругу догонять Франклина, который орал:       — Это всё ворона! Сумасшедшие птицы! Неслась как дура и угодила нам в—       — Да что ты несешь? — перебил Эйден. Ах, как же хотелось в него чем-нибудь запустить! Двенадцать, тринадцать. — Хватит убегать. Ты просто болтун и лентяй! Вот ты кто!       — Без обзывательств, — попросил офицер Гилс, но Франклин его перекричал:       — А ты заплесневелый кусок дерьма!       — Болван необразованный!       — Мудила!       — Прекращайте, оба! — заорал офицер Аддингтон и вовремя перехватил полетевшую в сторону Эйдена подушку.       Уотерс даже не дернулся. Сжимая челюсть, он сурово смотрел на Франклина, который был загорожен от него чужими плечами. Никогда бы Эйден не подумал, что окажется в такой ситуации, и ведь ничего бы не произошло, если бы Франклин спокойно учился, а не делал всё наперекор.       Когда в ноябре выпал первый снег, он сразу укрыл всё под свой покров. В Кьярте были холодные, снежные зимы, длящиеся полгода. Все деревья стояли теперь белыми, под крышами образовывались сосульки, а сугробы достигали колен. Зимой они и вовсе станут выше плеч. К этому времени Эйден, успев освоиться в буднях Антенны, записался в киноклуб, стал посещать по утрам субботы разговорный русский клуб, играть в общих комнатах в шахматы и нередко садился в этих же самых комнатах за фортепиано, легко перебирая пальцами по клавишам. Теперь многие даже ждали, когда Эйден им что-нибудь сыграет, а после, кто в особенности любил музыку, подходили и заводили с ним разговор, искренне интересуясь его мнением, несмотря на юный возраст. Совсем скоро беседа заходила и по поводу изобразительных искусств, литературы и художественного кинематографа, в котором Эйден, благодаря фильмам в Сушке и посещениям киноклуба в Антенне, уже неплохо разбирался.       — Вы невероятно разносторонни и умны, — восхищались все вокруг.       И этот слушок, что Эйден — интересный молодой человек, быстро добрался до лабораторного сектора, где если не полностью, но хотя бы чуток стали к нему снисходительней. По крайней мере, перестали ежедневно указывать на злосчастный плакат. И вот, на фоне приобретенного общественного уважения благодаря собственной образованности, Эйдену ещё сильнее бросались все пороки Франклина. Как-то утром, когда Эйден возвращался вместе со Стюартом из парника, он обратил внимание на собравшуюся толпу служащих возле одного из сарайчиков. Все они задрали вверх головы, и Эйдену не составило труда найти того, из-за кого все приостановили свою работу. Стащив себе картонку из-под коробки, ускользнув от офицера Дугласа, Франклин взобрался на замерзшую крышу, чтобы скатиться с неё прямо в сугроб. Все призывали его остановиться, госпожа Шафер, укутавшись в шубу, кричала громче других:       — Франклин, это очень небезопасно! Ты можешь себе навредить! Франко, спускайся!       — Да не беспокойтесь, — отмахнулся Франклин и посмотрел на собравшуюся публику как на вековое достижение. — Хотите глянуть, как я сейчас полечу?       Перекинув через плечо развязавшийся шарф, он начал присаживаться на свою картонную ледянку, когда, поскользнувшись на льду, забегал ногами на месте, замахал руками и с криком поехал к краю крыши, чуть ли не садясь по пути на шпагат. Все собравшиеся в ужасе ахнули. Офицер Дуглас дернулся было, чтобы его поймать, но в итоге скрестил руки и спровадил полет Франклина и его падение плашмя в сугроб со злой ухмылкой. Франклин — это всё, что взбредет ему в голову.       — Кажется... — промолвил Стюарт, — ему здесь… одиноко…       — Нет. Ему просто нечем заняться, — твердо возразил Эйден, и у него вырвалось сгоряча: — Он не должен быть здесь. Я серьезно ошибся, когда нечаянно поспособствовал тому, чтобы он был в Антенне, а не там. Он мог бы быть совершенно другим.       А тем временем по всем новостям кричала новость: «Гато освободили Виршвилль от захвата буштаков!». Всего за пару дней группе гато удалось выгнать врагов из осажденного города. Новая победа гато стала ударом по СВП. Люди, осведомленные об их тщетных попытках освободить не только Виршвилль, но и другие города на протяжении многих лет, зная их обещания об остановке расширения границ Хорис-Кардии, наглядно теперь видели, что они не справляются, зато есть гато — истинное спасение. Да, с каждым днем кьяртанцы всё лучше понимали, в чем сила гато и какое с ними будет будущее у страны.