Остаться таким же

      Офицер Сандерс уладил все вопросы с местной полицией, и через час они уже шли втроём по горной дороге. Ледяной ветер хлестал кожу, швырял в лицо снег. Возвращаться к месту гибели родителей Франклина было затеей неправильной — офицер Сандерс это хорошо понимал — подобное лишь вскроет заживающую рану. Однако офицер понимал и другое: если сейчас не позволит этому случиться, то в ближайшее время Франклин снова сбежит.       Они продолжали идти. Всё выше и выше подниматься, пока впереди не показался сваленный фонарный столб и сломанное железное ограждение. Всё осталось на своих местах нетронутым, будто бы действительно имело статус памятника, а не просто случившейся трагедии, которую некогда убирать. А ведь успел выпасть снег, прикрыв улики одеялом, сменился не один день, но этот клочок земли так же, как и Франклин, до сих пор жил тем вечером.       Франклин приблизился к самому краю, волоча за собой развязанные, мокрые шнурки, и посмотрел с тоской вниз. Эйден тоже из любопытства хотел подойти, но офицер Сандерс приостановил его, выставив руку. Эйден перевёл непонимающий взгляд с него на спину Франклина и только сейчас заметил, что чужие плечи беззвучно сотрясались, а руки то и дело поднимались к лицу, тщетно пытаясь вытереть щёки рукавом, но они всё намокали и намокали новыми слезами. Трудно было сказать, сколько они вот так простояли в этой прискорбной тишине — её нарушали только всхлипы, которые Франклин безуспешно пытался сдержать в себе. Наконец, офицер Сандерс, явно не самый подходящий человек для утешений, подошёл к нему. И как только они поравнялись, Франклин спросил, задыхаясь от слез:       — Как мне с этим справиться? Как мне справиться?       — Никак, — дал самый честный ответ офицер. — С этим придется жить, но оно переживётся.       — Я тоже должен был умереть. Я каждый день об этом думаю, — признался Франклин, отчаянно посмотрев на офицера. — У меня больше нет семьи, нет друзей, нет дома. Я нужен всем только потому, что кто-то сказал, что я особенный, и теперь это всё, что во мне есть! С меня надо пылинки сдувать, меня надо поучать, меня надо кормить таблетками или вовсе поймать, чтобы получить за это награду, но больше нет ни одного человека, кто бы меня любил. И я просто стал для всех частью работы. Задачей, которую надо выполнить, — и больше ничего во мне нет.       Франклин замолк, опустив голову на грудь, — ему будто выстрелили в висок, и появилось даже ощущение, что ноги его не удержат, и он без сопротивления рухнет вниз. Эйден сделал к нему шаг, когда Франклин сдавленно сказал:       — Вот вы все говорите, что надо научиться ценить то, что выжил… да только что же в такой жизни хорошего? — И, сглотнув ком в горле, он снова спросил: — Почему я тогда не умер?       — Потому что тебе ещё рано умирать, — без промедления ответил офицер, и лишь потому, как твёрдо это прозвучало, оспаривать его утверждение казалось невозможным. — Сейчас — это не вся твоя жизнь. — И, сделав паузу, дабы отделить одну мысль от другой, офицер добавил: — Твои родители погибли не для того, чтобы ты теперь мечтал умереть, Франклин.       — Они вообще не хотели умирать! Их убили! Убили… — и Франклин впервые с того самого вечера горько, не сдерживая себя, во весь голос разрыдался.       Эйден впервые видел слёзы такого рода: когда плакали по кому-то, а не потому, что страшно или жаль себя. Эти слёзы были доказательством глубокой эмоциональной привязанности, которую Эйдену никогда не удастся испытать. Он смотрел на Франклина и не понимал: неужели можно так тосковать, чтобы до слёз? Он не понимал, но где-то в глубине души в нём что-то надломилось от этого отчаянного, прискорбного рыдания.       Плач стоял в ушах всю дорогу до Научного военного центра, и его не мог заглушить даже грохот колёс. Офицер Сандерс, скрестив руки на груди и откинув назад голову, кажется, не дремал, а только сидел с закрытыми глазами, но Эйден не мог перестать поглядывать на Франклина, который, если это и замечал, то всё равно неотрывно смотрел в тёмное окно. Его как будто выключили. До этого он двигался, всё время суетился, дёргался, будто электричество чрезмерно било в нём, а теперь энергия исчерпалась, и на лице не осталось ни единого намёка на то, что ещё недавно оно улыбалось. Всю остановку в Клоктуне Франклин простоял в стороне, упершись взглядом в точку перед собой, а подходя к Антенне, поднял на неё обречённый взгляд, словно его вернули обратно в тюрьму.       Ещё около получаса они просидели в больничном крыле. Сонная медсестра, шаркая тапочками, включила свет в маленькой комнатке, пропахшей лекарствами, йодом и бинтами, и, приказав Эйдену с Франклином сесть на твёрдую больничную кушетку, стала доставать из застеклённого шкафа всё необходимое для обработки ран и ушибов.       — Офицер Сандерс, вы тоже присаживайтесь, — сказала медсестра, с удивлением обнаружив, что тот облокотился плечом о дверной косяк и прикрыл глаза, словно собрался здесь спать.       — Нет, я потом.       Медсестра хмыкнула. Ей, видимо, не очень понравилась идея растягивать трёх человек на всю ночь. Легче ведь сразу со всеми покончить и дальше пойти дремать перед телевизором в свою ночную смену. Однако перечить офицеру или даже высказывать своё безобидное мнение она не захотела, потому что прекрасно знала этих офицеров из Третьего. Статус «лучших» придавал им излишне много важности.       — Ой, так вам, может, воды? — спросила медсестра, когда в следующий раз посмотрела в сторону офицера Сандерса — чужое лицо покрылось мелкими бусинами испарины.       — Отстаньте от меня, — с раздражением попросил тот, потирая уголки глаз. — Просто поживее разберитесь с этими двумя.       Медсестра снова хмыкнула. Как она могла, так и работала, и нечего её тут подгонять! Впрочем, несмотря на ворчание, она ускорилась. Заклеив Эйдену лицо и перебинтовав ему руки, она по-мастерски быстро наложила Франклину шину и продиктовала, чего теперь ему делать с такой травмой нельзя. Обращалась она при этом не столько к Франклину, сколько к Эйдену с офицером Сандерсом. Может, потому, что те были старше и лучше, по её мнению, запоминали, а может, потому, что она видела, что Франклин её совсем не слушает.       У Эйдена долго не получалось заснуть. Несмотря на изнурительный день, после которого, казалось, он должен был отрубиться, как только голова коснётся подушки, сон никак не опускался на ресницы. Напротив, голова кипела от размышлений. Мысли метались, как подстреленные птицы, и Эйден ворочался из-за них в кровати. Раскрыв глаза, он повернул на подушке голову и посмотрел через наволочку на кровать Франклина, когда увидел его силуэт, накидывающий на себя куртку и неслышно выходящий из комнаты. Эйден тут же вылез из-под одеяла и схватил со стула куртку.       Он вышел в тёмный, сонный коридор и услышал топот Франклина по ступеням. Не отставая, Эйден преодолел лестничный пролёт, однако, выбежав на улицу, понял, что Франклин идёт не к выходу из Антенны, а в часовню. Несмотря на то что ночная прогулка не оборачивалась побегом, Эйден всё равно последовал за ним. Он нашёл его на самом верхнем этаже, в комнате с панорамным видом на циферблат. Здесь было ничуть не теплее, чем на улице, а свет исходил лишь от луны. Франклин сидел на одной из горизонтально вбитых перекладин, его ноги свободно болтались в воздухе. Услышав шаги, он резко обернулся и тут же нахмурил брови, увидев Эйдена:       — Ты теперь следишь за мной?       — Я думал, ты опять решил сбежать, — сознался Эйден и подошёл: — Можно присесть?       Франклин с подозрением пригляделся к нему, пытался разгадать, в чём подвох, но в итоге пожал плечами, закатив при этом глаза:       — Я это бревно не покупал.       Эйден аккуратно присел, сцепив руки на коленях. Его ноги тоже остались болтаться в воздухе. Он, как и Франклин, стал молча глядеть в круглое окно. Стрелки показывали час ночи.       — Я не знал, что у тебя была семья, — наконец нарушил тишину Эйден, произнеся эти слова просто как существующий факт, а не как раскаяние. — Они были твоими родными родителями?       — Ты не первый, кто это спрашивает, — вздохнул Франклин и, достав телефон, протянул его, показывая фотографию. — Вот, сам убедись.       На снимке были запечатлены все трое: Франклин — в столичной школьной форме, с галстуком набекрень, в новом синем пиджачке; его папа — добродушное выражение лица, очки в тонкой оправе и широкая улыбка (так вот в кого она у Франклина); и мама — красивая женщина с яркими огненными волосами, она смеялась, сделав сыну «рожки». Эйден так и застыл, уставившись на фото. Вне всяких сомнений, это были его биологические родители. От каждого из них Франклин забрал что-то в свою уникальную, прекрасную внешность Красного воротничка.       — Ты очень на них похож, — выдавил Эйден, чувствуя, как телефон в его руках становится тяжёлым, как камень.       У Франклина была семья. Эйден как будто впервые осознал значение этого слова. У него была родная семья, несмотря на то что он родился Красным воротничком. И Франклин любил их. Он знал, что это такое. Он был как те дети из поезда, мальчик с Журкой, или те, что сбили Эйдена с ног на ярмарке в Бальмонте. Их жизнь складывалась по-другому. И тут он понял, что за мысль в нём проснулась тогда в лесу, когда он вспомнил свой разговор с Отцом. Эйден ненавидел всё это время Франклина, потому что тот, несмотря на то что по рождению Красный воротничок, никогда им в действительности не был. Отсутствие в нём должных манер только подчёркивало, что он рос вдали от стен. У него была семья. Ему не надо было учиться смеяться, плакать или любить. Всё это и так в нём было. И на самом деле Эйден только сейчас это осознал: Франклину повезло никогда не лежать в той траве, не ждать встреч с Отцом, не прибегать к стене, чтобы найти Большой мир в щёлочке меж кирпичей. У него была жизнь. И этой жизни Эйден завидовал. Вот что Франклин ему сделал. Но в том, конечно, вины самого Франклина не было.       — Избранные обычно сироты, — тихо проговорил Франклин, выключая телефон, — а я никогда не знал, какого это быть одному. Знаешь, мы последние месяцы часто с родителями переезжали… Они говорили, что это связано с папиной работой, но теперь-то я понимаю, что они просто пытались меня спрятать.       — Почему ты про них не рассказывал? — спросил Эйден после некоторой паузы. — За два месяца ты ни разу про них не упомянул.       — Тебе не было дела. Я понимаю, что вёл себя навязчиво, но до твоего приезда я жил в комнате один… мне было плохо. А потом госпожа Шафер говорит: «Завтра приедет Эйден — он будет твоим соседом. Он такой же, как ты, если это, конечно, станет тебе небольшим утешением». Первая хорошая новость с момента их гибели. Я подумал, что мне больше не будет так одиноко.       Они помолчали. Тиканье часов растворялось в ночи. Эйден заново вспоминал их первую с Франклином встречу. Тогда он и подумать не мог, что скрывается за этим беспечным настроением. Оказывается, приподнятые брови и растянутые губы — это не всегда та радость, от которой хорошо.       — Хочешь, расскажу секрет? — спросил вдруг Франклин полушёпотом и получил послушный, короткий кивок. — Знаешь, я вообще-то суперский эмпат, могу заглянуть в душу человека и всё про него понять. Хочешь знать, что я вижу в твоей душе?       — Опять врёшь, — устало упрекнул Эйден.       — Да нет! Я вот вижу, что ты чёрств как сухарь-       — Это не ты один видишь. Офицер Сандерс и вовсе считает меня социопатом.       — Он не прав, — возразил Франклин. — Да, у тебя эмоциональный спектр как у кирпича, но это же не значит, что ты кирпич. Ты просто живёшь, слишком ориентируясь на то, как тебе, видимо, сказали, пытаешься соответствовать какому-то там типу. Отсюда у тебя и правил вагон. Сам себя послушай, — и Франклин спародировал голос Эйдена, педантично выговаривая: — «Надо делать так», «следует вот так», «я должен, а ты должен» и прочее, и прочее, и бла-бла-бла. От этого-то ты и черствеешь, — он ткнул Эйдену в грудь пальцем. — Может, если ты на всё наплюёшь, окажется, что ты и на многие чувства способен? Может, ты вообще другой человек?       Эйден прикоснулся рукой к груди, где испытывал ещё до недавнего времени только вяжущую пустоту… Теперь там что-то оживало, сердилось, боялось. Он поднял на Франклина глаза:       — Стоит признать: ты весьма мудр для своих юных лет.       — Это потому что у меня родители мудрыми были, — прояснил с гордостью Франклин, постучав указательным пальцем себе по виску. — Ну что, веришь теперь в мою суперспособность?       Эйден отвернул голову к циферблату и безжалостно ответил:       — Нет. Суперспособностей не существует.       — Что?! Но ты только что сказал, что я мудрый! Значит, я в точку попал! Чего молчишь?       — Я думаю, Франклин, ты делаешь и говоришь всё, что взбредёт тебе в голову, — ответил Эйден беззлобно. Ему хотелось прибавить: «Да, я никогда так не жил», но вместо этого он сказал: — Никогда не меняйся.       На следующий день перед завтраком в комнату Эйдена с Франклином зашли капитан Кимберли и офицер Бейтс — оба явно потрёпанные ночным возвращением в Антенну. Увидев Трейси, выходящего из туалетной комнаты (бардак на голове, не до конца смытая паста в уголке рта), офицер Бейтс театрально хлопнул в ладоши и с издёвкой заговорил:       — Какие люди! Ну, как погулял, негодник?       — Ничего, спасибо, а вы как за мной побегали?       Питер разразился громким смехом, прикрыв одной рукой лицо, а затем и вовсе навалился на ручку от двери уборной. Повернувшись к капитану, он потыкал в Франклина пальцем:       — Не, ну вот же маленький засранец!       Стивен — ни тени веселья на лице — пронзил Питера неодобрительным взглядом, подразумевающим под собой чёткое и ясное: успокойся. Офицер Бейтс, не впервые с этим взглядом столкнувшись, распознал его моментально и нехотя встал ровно.       — Франклин, мы все волновались, — серьёзно заговорил между тем капитан Кимберли. — Хорошо, что ты более-менее цел, но я надеюсь, что в дальнейшем такого больше не повторится. Если тебе что-то не нравится или тебя что-то тревожит, ты должен обращаться за помощью.       — Да-да, я понял, — вздохнул Франклин, плюхаясь к себе на кровать и показушно раскрывая первую попавшуюся книгу (ею оказался «Властелин колец»). — Отныне я буду сидеть здесь и не рыпаться.       Капитан смерил его тем недоверчивым взглядом взрослого, который, несмотря на слова ребёнка, совершенно не верил в его искреннее понимание всей проблемы. Указав на собственный рот, он сообщил угрюмо:       — У тебя здесь осталась паста.       И пока Франклин слизывал кончиком языка пасту, Питер, вспомнив, что в комнате ещё есть Эйден, присвистнул:       — Ой-ой-ой, а что с твоим лицом? Джей им что, пользовался в качестве щита?       Франклин, живо себе это представив, во весь голос расхохотался, закрываясь книгой. Капитан Кимберли мигом развернулся к Эйдену, и выражение его лица стало ещё более серьёзным, хотя до этого казалось — дальше некуда:       — Это дело рук офицера Сандерса?       — Несчастный случай, — приврал он.       — Это был риторический вопрос.       — Ну, Джей-Джею так-то тоже досталось, — заметил Питер, облокачиваясь локтем на дверную ручку, и, покрутив указательным пальцем у себя перед лицом, прибавил: — Ты вообще видел его физиономию?       — Не выгораживай его, Пит, — строго одёрнул капитан. — И не своди всё к шутке. Дедовщина — это не смешно. — И, рассерженно цокнув, капитан сказал, шагая по комнате: — Просто поверить не могу: он заставил тебя уехать из Антенны, да ещё и избил! Нет, в этот раз ему так просто это с рук не сойдёт.       — Я сам захотел поехать искать Франклина. Это была моя идея, — вырвалось у Эйдена.       Трейси резко опустил книгу, удивленно выпучив глаза. Капитан же, напротив, сощурился и хмуро воззрился на Эйдена, да так внимательно, будто действительно имел способность читать чужие мысли.       — Зачем ты так говоришь? Если он тебе угрожал, то так и скажи. Я разберусь.       — Угроз никаких не было. Я сказал вам всё, как есть, — спокойно отвечал Эйден, сам не понимая, зачем врёт.       — Вау, этот момент надо куда-то записать, — протянул офицер Бейтс, — «Топ десять неожиданных концовок». Может, у тебя стокгольмский синдром?       — А что с твоими руками? — спросил капитан, поняв, что по прошлой теме правды сейчас не добьётся.       — Я упал.       Капитан Кимберли не поверил ни одному его слову, и его огорчало осознание, что Эйден ему врёт, хотя всё это время капитан так старался быть ему старшим товарищем, которому можно доверить абсолютно всё. Уперев руки в бёдра, словно в такой позе у него прибавлялись моральные силы, он вздохнул:       — Ладно, пойдёмте сейчас на завтрак. Потом вы оба идёте в медпункт-       — Но мы уже ночью туда ходили, — перебил Франклин.       — Ничего, сходите ещё раз. Потом ты, Франклин — к госпоже Шафер, а ты, Эйден — можешь устроить себе выходной. Стюарта предупредим.       — А Джей что, не придёт? — спросил Трейси.       — Офицер Сандерс сегодня уезжает, ему м-м… короче, ему надо уехать. Последние пару дней, Эйден, ты побудешь под моим присмотром. В понедельник, как обычно, пересменка.       — Офицер Сандерс уже уехал? — поинтересовался Эйден, когда они вышли в шумный коридор. Утро было тем редким временем, когда коридоры общежитий забиты под завязку, так как все либо отправлялись на завтрак, либо бежали в свои сектора.       — Наверное, да, — ответил капитан, повышая голос, чтобы его было лучше слышно. — Он не из тех, кто долго собирается. А что?       — Ничего, — быстро качнул головой Эйден, а про себя сердито добавил: «Даже не попрощался».       — Серьёзно? — голос Франклина прозвучал расстроенно. — А сказать нам «пока»?       — Не в этот раз, дружок, — и Питер встал на носочки, чтобы посмотреть, какое столпотворение их ждёт у лестницы: — Клянусь, я раньше умру от голода, чем до вашей столовки доберусь!       За завтраком мимо их столика удачно проплыл Стюарт Дьюардэ. Капитан Кимберли несколько раз окликнул его по имени, но тот, естественно, плыл в своём потоке снов с открытыми глазами, поэтому и бровью не повёл на громко повторяющееся собственное имя. Когда же капитан возник прямо перед его носом и даже слегка встряхнул его за плечо, Стюарт встрепенулся и удивлённо осмотрелся по сторонам, будто не знал, где находится и как сюда попал. Когда ему сказали, что Эйдена не было вчера весь день в лабораторном секторе, он, не веря, перевёл лемуровые глаза на Эйдена и медленно спросил:       — Вы… уверены?       Вопрос был странным, но Эйден ответил утвердительным кивком. Тогда Стюарт задумчиво продолжил слушать капитана (очень сосредоточенно смотря ему в рот) и глубоко кивнул на просьбу о сегодняшнем отсутствии Эйдена. Он ушёл, оставив у всех одинаково сильное ощущение, что на самом деле Стюарт всё благополучно прослушал, а кивнул только потому, что в нужный момент понял, что все от него этого самого кивка ждут.       В медпункте Эйден практически не заметил, как ему уже по-новому перебинтовали пальцы. Всё та же медсестра шаркала своими тапочками, переходя от стола к шкафу, от шкафа к Эйдену, и что-то говорила про бережность и как в ближайшие дни ухаживать за руками, но Эйден давал этим объяснениям спокойно влетать в одно ухо и так же спокойно вылетать через другое. Он вышел в коридор, и в кабинет тут же прошли Франклин с капитаном Кимберли.       Эйден остался стоять у окна. Из старой рамы с отходящей краской дуло. На улице стояла ясная морозная погода. Сегодня был последний рабочий день перед началом праздников, а потому у проходящих служащих было соответствующее радостное настроение. Все даже как будто в честь этого замедлились, выдохнули и решили никуда сегодня не бежать. Те, кому разрешили, поедут совсем скоро на праздники домой. Мысли Эйдена внезапно прервались, когда он заметил офицера Сандерса. Угрюмо шагая по двору, он словно оставлял после себя невидимый мрачный след. Голова перебинтована, руки в карманах длинного плаща. Эйден моментально распахнул окно и, благо медпункт находился на первом этаже, окликнул:       — Офицер Сандерс!       Офицер замедлил сначала шаг, затем вовсе остановился. Он обернулся в сторону окна, и Эйден вдруг столкнулся с его ещё более бледным, чем обычно, лицом. Сегодня оно даже имело лёгкий оттенок зеленоватости. Лоб наморщен, взгляд измученный, под глазами пролегали тёмные круги. Прикрываясь от солнца, которое, впрочем, светило неярко, офицер нетерпеливо спросил:       — Чего тебе?       Эйден опомнился. Он так спонтанно позвал офицера, что даже не придумал, зачем. Поняв, что тот в плохом настроении, Эйдену захотелось просто захлопнуть обратно окно и уйти. Но он сказал, хотя ещё вчера решил, что больше не будет говорить всё, что замечает:       — Вы неважно выглядите. Неужели это последствие драки с ордиверцем?       — Нет, это преждевременное превращение в бабочку, — кисло ответил офицер Сандерс и спросил, смотря на Эйдена из-под руки, которую приставил ко лбу козырьком: — Никогда не видел, как люди устают?       — Видел, сэр, — ответил Эйден, не разобрав издёвки. Он заметил, что офицер собирается уйти, поэтому остановил его словами: — Я сказал капитану Кимберли, что сам захотел поехать с вами за Франклином. Что вы меня не заставляли.       Повернувшись к нему, офицер Сандерс не смог сдержать слабого смешка:       — Ждёшь моих благодарностей, Бэмби? Так понравилось их получать?       Эйден молча глядел на него, скребя ногтем отходящую краску на подоконнике. Вопрос поставил его в тупик. Понравилось? Не зная, какой дать ответ, Эйден сменил тему:       — Вас вознаградят за успешное возвращение Франклина, сэр?       — Чуть позже. Это всё, что ты хотел сказать?       — Нет, — ответил Эйден и отломил ногтем кусок сухой краски. Офицер Сандерс в ожидании продолжения повернулся к нему всем корпусом. — Хотел вам ещё напомнить, что вы должны мне шнурки.       Офицер не сразу понял, о чём речь; ему потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, откуда взялось это требование. На измождённом лице вновь проступила слабая улыбка:       — Будут тебе шнурки. Могу достать разноцветные.       — Не стоит, сэр. В правилах написано, что обувь должна быть однотонной, а шнурки — это неотъемлемый её компонент. Господин Салазайк может счесть мои разноцветные шнурки бунтарством или проявлением неадекватности. В любом случае у меня возникнут проблемы.       — Угомонись, это была шутка.       — А, шутка, — эхом повторил Эйден себе под нос, как будто впервые столкнулся с этим странным словом.       В этот момент глаза офицера переместились за спину Эйдена. Там, скромно притаившись, стоял не кто иной, как Франклин. Было похоже, что он играет, старательно прячась от взора офицера Сандерса. Но когда, уже будучи обнаруженным, Франклин всё так же продолжил молча стоять, стало ясно — он вообще не собирался раскрывать своего присутствия. По-видимому, он ещё не знал, как общаться с офицером Сандерсом. Будет ли тот таким же добросердечным, как в Бальмонте, или вновь заговорит холодно, словно ему и дела нет до чужой беды? Франклин боялся столкнуться со вторым вариантом.       — М-мм, вы что там делаете? — поинтересовался капитан Кимберли и потряс за плечо офицера Бейтса, сонно развалившегося на одном из диванчиков: — Подъём, Пит. Эйден, Франклин, отойдите от открытого окна.       Офицер Сандерс тоже собирался уходить. Его утомили разговоры, и он лелеял мысль об одиночестве в каком-то, желательно притемнённом уголке. Эйден встретился с его уставшими глазами. И у него вырвалось само собой — громче, чем следовало, с неловким взмахом руки, на пальцах которой осталась прилипшая штукатурка:       — До свидания.       Офицер с интересом посмотрел на него. Прошли сутки с тех пор, как они поехали на вокзал. Всего лишь сутки. Как странно, сколько всего может случиться за один только день. Офицер Сандерс убрал руки в карманы плаща и, уже отворачиваясь, всё-таки сказал с нарочитой суховатостью:       — Пока, Бэмби, — и посмотрел на Франклина: — Тебе тоже — пока.       — Стойте! — тут же выпалил Франклин и, подлетев, высунулся наполовину из окна. — Я хотел сказать вам: спасибо! Вообще за всё спасибо, — его щёки залились румянцем, и он широко помахал. — Я буду ждать, когда вы снова к нам приедете!       Это был очень странный день.