Furious Angels

Тоненький писк, похожий на птичью песнь, переходит в какофонию – да такую, будто разом ударяют по клавишам ксилофона; гудит так, что повернуть голову до боли невозможно. Веки налиты свинцом, но он предпринимает попытку пересилить себя и, шевелясь, сосредотачивается на определённых чувствах: рука – двигается, вторая – тоже, обе ноги может согнуть… Шум выстраивает клетку пустоты, обвивает глиняным коконом; но, опираясь на ладонь, всё же встаёт, хотя равновесие продолжает магнитить к земле. Выпрямляется, но в ту же секунду оступается, падает, но до сбитых коленей защищают выставленные вперёд руки. Снова пытается встать, но теперь валит набок, и приседает на одну ногу, стараясь отдышаться. Глаза всё ещё закрыты, и он жмурится, чувствуя на коже лица тысячу вонзающих мелких иголочек – не больно, однако приятного мало. Выдыхает, и, собравшись с оставшимися каплями сил, всё же поднимается на ноги, но невидимая сила толкает в плечо, но он выдерживает, обнимая себя за плечи. Сгибается в спине и, придерживаясь за ткань пиджака, что хрустит под пальцами, покрытая инеем, открывает глаза, но щурится, видя одно лишь белое вокруг. Кажется, что ослеп, оглушён, но Альфред всё-таки осматривается, прикрываясь рукой, приставленной козырьком ко лбу: ветер зловеще завывает, кружит смерчем снежных ос, жалящих холодом. Страшнее всего то, что ему самому – не холодно. Он вытягивает свою руку, и лоскуты бинтов больше не скрывают мутацию: кожа покрыта зеркальными чешуйками, вены вздуваются, будто лианы; пульсируют, живые, гоняют горючее – кровь как бензин, но горит без спичек. Альфред судорожно дышит, но подобные изменения его не пугают: он знал, на что шёл, но теперь понятия не имеет, как быть со случившимся. Решается сделать шаг, и нога тут же проваливается в снежное покрывало до щиколотки; хлопья насыпаются в ботинки, гонят морозные мурашки по телу, но отступать более не может. Эшфорд идёт вперёд, через силу переставляет ноги, вглядываясь в даль: ясность ума проясняется, зрение – очищается, и среди размытого ослепляющей яркостью просачиваются чёрные точки, и в уме складывается разгадка; в нос пробивается мерзкий запах дыма, перемешивающийся с железистым привкусом, и пальцами, трясущимися от нервных оков, дотрагивается до лица: на подушечках остаётся алое - напоминание наложившего на себя проклятия. Шаг за шагом: самолёт полыхает, дымит в небо, словно моля о помощи, но Альфред мысленно просит только об одном: лишь бы она оказалась жива. Металлические обломки, контейнеры, механический мусор… от всего чернеет снег, и с каждым пройденным метром переносить окружающее становится как-то легче. Зловещий ветер пытается остановить его в попытках спасти: бьёт в лицо, и удержаться на месте трудно. Эшфорд прикрывается рукой, стискивает зубы, но противостоит природному явлению; его ведут воспоминания, что запутываются как провода, загораются вспышками в голове – такими, будто вгоняют его обратно в прошлое наяву. Он помнит чужие крики, помнит, как «Геркулес» трясло, как зажал собой Редфилд, уверенный, что катастрофа пощадит их. Ему не хочется думать о страшном последствии, и он, сжимая кулаки, ускоряется, уверенный в том, что девушка цела. По-другому просто не должно быть! Клэр ведь обещала… Альфред сглатывает; она не может его бросить вот так. Он боится снова остаться один. В снег больше не проваливается; покров становится меньше, и Эшфорд выходит на тропу, стёсанной кабиной разбитого самолёта. Некоторые части фюзеляжа продолжают валяться повсеместно, а сама кабина крупного военного летательного транспорта оказывается разорвана надвое, будто капсула таблеток с наркотической жидкостью внутри. Зрелище отрезвляет, и Альфред забывает о собственном состоянии, бежит к обломкам, пытаясь найти Клэр. Он не до конца понимает, как его отбросило на несколько метров от девушки, но не желает об этом задумываться; от огня всё тает, от дыма ничего не видно, и Эшфорд заходится кашлем, прикрываясь кулаком. Снег сходит до тёмной земли: белый пачкается чёрным – он совсем близко. Альфред не думает искать ничего в оторвавшейся пассажирской кабине; он осознаёт, что все мертвы, а встречаться – снова – с обезображенными трупами психологически невыносимо. Он кидается к тем ящикам, просевшим в снегу, которые, как помнит, были слабо закреплены в грузовом отсеке. Некоторые из них оказались открыты: из-за падения металл смялся фольгой, обнажая содержимое: стеклянные капсулы разбиты, осколки теряются в земле, а насыщенно-синяя жидкость неизвестного происхождения впитывается в почву. Альфред бросается именно туда, но его не интересует перевозимый товар; он замечает за одним из стальных обломков чужой силуэт и надеется - до подскочившего сердцебиения, - что эта она. - Клэр! Боже мой! Клэр! Он сам не знает, как так быстро оказывается около неё: падает на колени и тут же принимается разгребать груду тяжёлого мусора, не давая себе отчёта в действиях. Копает, как псина, пытаясь достать зарытую сахарную кость; металл для него ощущается легче пера, хватается за него, ногтями впиваясь до дыр, отшвыривает в сторону, добираясь до самого главного. И когда, наконец, видит тело, облегчённо выдыхает и, наклонившись, забирает, обнимая, так хрустально, словно боится, что способен сломать ей целые рёбра. Замирает на пару секунд, гладя девушку по волосам, прижимает к себе, надеясь, что она оживёт – не зомби, - а нормальным человеком. Ком подкатывает к горлу, глаза щиплет то ли от бьющего в лицо снега, то ли от слёз, а сознание обжигается о действительность. - Пожалуйста, - шепчет он, продолжая перебирать ей волосы; замечает кровь на её виске, и становится страшно, - пожалуйста, очнись. Ты не можешь бросить меня! Ты же обещала! Тихо-тихо шмыгает носом, надеясь до последнего, что не опоздал. Так не может закончиться! Не может! Альфред не готов с этим мириться, от того сковывает в объятия сильнее, виском потираясь об её щеку; потерять её – всё равно, что потерять себя. Он готов просидеть так вечность, пришпоренный снегом со всех сторон, но будет ждать, пока она не проснётся, не придёт в себя. Эшфорд не умеет правильно мерить пульс, но к груди наклоняется, прикрывая глаза на пару секунд: тук… тук… тук… Размеренно, и Эшфорд чуть ли не вскакивает, смотря ей в лицо: живая! Живая! Для него сейчас нет ничего важнее этого. Он снова обнимает её за плечи, рассчитывая, что она согреется от его тела, придёт в себя, но не успевает перечислить в голове задуманное, как слышит недовольный скулёж, и выпрямляется, смотря на девушку: - Ал? – цедит она сквозь зубы; её до сих пор трясёт от холода, но Альфред не может сдержать улыбки. – Это т-т-ты?.. - Я, - он рад тому, что она пытается от него отстраниться, оттолкнуть от себя; ещё бы немного и, возможно, Эшфорд бы обнимал труп Редфилд, погибшей от переохлаждения, а не живого человека, - я… Я так рад, что ты жива! - Что… что про… произошло? – запинается она, часто моргая. – Я… - Неважно, - осекает он её. – Идти сможешь? Тебе помочь? Он не дожидается ответа, подхватывает её, перекидывает руку через плечо и, удерживая за талию, пытается шагать вместе с ней в неизвестном направлении, подальше от следов авиакатастрофы, на которую даже смотреть не хочется, как и изучать точную причину падения самолёта. Он лишь изредка косится на окружение, сглатывая на показавшихся смятых обломках; летающий гигант – и так глупо пал. Клэр еле переставляет ноги, смотрит вниз, засыпает на ходу от усталости, и Альфред надеется, что она не отключится раньше, чем они найдут какое-нибудь убежище, чтобы переждать снежный шторм. Девушка не видит, но Альфред, идя вперёд, таща её за собой по хрустящему снегу, цепляется взглядом за останки: на кровавые капли, на чёрные лужи, на кусочки металла, что торчат из-под земли угрожающими кольями. Он старается не обращать на это внимание, надеясь вытащить Клэр в безопасное место; буря поднимается – ещё несколькими минутами назад более спокойная, ветер кружит снежные хлопья в вихре, стопоря до неизбежного. Эшфорд осторожно наступает, но на второй шаг Редфилд спотыкается и чуть не падает на колени, но он успевает её подхватить; она должна выжить, она сможет! Столько всего с ней случилось на острове Рокфорт, в Раккун-Сити, и вот такой финал для неё… немыслим. Он понимает, что у неё мало сил, но осталось совсем немного, и они будут в безопасности. - Давай же, - цедит Альфред сквозь зубы, насильно ставя Клэр на ноги. – Мы сможем выжить, слышишь меня? Я тебя не оставлю! - Ал… - она снова останавливается, цепляется за него, как за спасательный буёк, - не надо. - Что «не надо»? – переходит на крик; истерика взрывается карамельными хлопьями на языке: хочется язвить, сказать что-то гадкое, чтобы встряхнуть, дать мотивацию, но голос дрожит, проседая. – Мы выберемся! Я спасу тебя! Держись только, хорошо? - Спасайся, - продолжает говорить Клэр, - это безнадёжно. - Нет! Я тебя не оставлю! Никогда! Альфред помогает ей встать, держит крепко, прижимает к себе и толкает вперёд, заставляет идти, а сам прикрывает сзади, изредка оборачиваясь в сторону самолётных останков, охваченных огнём. Он хочет пообещать девушке многое, сказать столько всего, что душа рвётся напополам, но пытается сосредоточиться на поисках в метели - пришло его время спасать ей жизнь. Она делала это столько раз, за что Эшфорд ей до конца своих дней будет благодарен. - Мы… спасёмся, - через каждый шаг выплёвывает по слову, - мы… выживем… Всё будет хорошо. Ветер гуляет по снежному полю, поднимая всё в белоснежный туман; кажется, что взаперти – в местности, представляющей собой бесконечное пятно, и нет ни входа, ни выхода. Куда идти – непонятно, но Альфред надеется, что они шагают по прямой дороге, оставляя всё позади. И времени словно не существует: только морозный вой что-то зловеще нашёптывает, припорошив снегом их тела, вынуждая оступиться и сдаться силам стихии. Эшфорд никак не ощущает отрицательную температуру, что не сказать о Клэр, силы которой стремительно падают, и уже его торс, к которому она жмётся, – такой горячий, будто разгорающееся пламя, - не спасает. Сдаться? Сейчас? Ему не хочется этого признавать, и он цепляется за последние корешки надежды, наступая в глубокое снежное одеяло; от каждого шага кристаллики льда тают водой, и идти чуть легче. Альфред судорожно осматривается на каждом метре, но тут же пугается, останавливаясь, замечая в вдалеке заброшенное нечто: под снежной горкой виднеются очертания тяжёлой техники – кажется, похоже на снегоход, но Эшфорд не уверен. Однако перед ним транспорт, значит, здесь должны быть люди. Он бы восклицал от радости, но теснее прижимает к себе Редфилд, ускоряясь в шаге; возможно, что появился шанс на их спасение. И чем дальше идут, тем больше ему нравится окружение. Эшфорд знает, что перед ним не фата-моргана. Рабочая техника, строительная и связанная с грузоперевозками, появляется повсеместно, как снеговики утром у детской площадки; за ними, – ставшими уже не редким явлением, - Эшфорд примечает тёмную коробку. Сначала пугается, что это ещё один самолёт, похожий на тот, на котором они летели сюда, но всё оказывается куда проще: это всего лишь старое здание, больше похожее на масштабный фабричный комплекс. Альфред сглатывает, однако не может не признать собственной радости от столь крупной находки. - Эй! – он обращается к Клэр, у которой на ресницах налипают ледяные капли. – Мы почти пришли. Всё будет хорошо. Я не оставлю тебя! Почти очищенная дорожка выводит их к забору и главным воротам, оказывающимися открытыми нараспашку; массивный амбарный замок висит на тяжёлой цепи, покрытый ледяной коркой. Неужели место заброшено и неоткуда ждать помощи? Альфред отрицает свои мысли и подгоняет Клэр, которая, кажется, всё больше и больше сопротивляется его попыткам помощи, смирившись со своей участью. Осталось совсем немного, ещё пару метров, и она отдохнёт, возможно, что поспит… Эшфорд сделает всё, чтобы девушка пришла в себя и вернулась в строй. Он мечтает поделиться с ней частью своих способностей, разогнать кровь по венам, согреть, вдохнуть в неё вторую жизнь, но… вирус был только один. И он – в нём. Альфред стискивает зубы до боли в челюстях, но тут же выдыхает, наблюдая впереди массивную дверь, что чуть приоткрыта: вовнутрь снежные хлопья загоняет незваным гостем разбушевавшийся ветер. Эшфорд смотрит то на Редфилд, то на вход, и ощущает, словно земля уходит из-под ног; нечто удерживает в стороне, на холоде, не давая пробраться внутрь. Но то лишь жалкие наваждения – как молотый перец сыплется на голову, острит галлюцинациями, но эффект быстро спадает, проглоченный настоящим. Они входят в здание. Там пусто. - Подожди немного, ладно? – просит Альфред, оставляя Клэр у стены. Он не находит ничего лучше, чем снять пиджак и накрыть её плечи, совершенно забывая, что одежда тяжела от налипшего снега. – Я сейчас. Эшфорд подходит к массивной железной двери и, собравшись с силами, хватается за её изогнутую ручку, приваливаясь плечом; прямоугольники окон, находящиеся под потолком, пропускают немного света в пустое помещение. Металлическая дверь скрипит, подаётся тяжело, царапает пол, но закрыть проход, в который всё собирается пробраться мороз, всё же удаётся. Альфред мог бы на этом закончить, сесть рядом с Редфилд и успокоить её, но судорожно осматривается, а затем подскакивает к рабочим шкафчикам, расположившимся вдоль стены рядами. Открыть бы их, найти ключи, да на эту роскошь времени нет: он как варвар – замахивается заражённой рукой, которая мутировала сильнее, и когтями пробивает металл, сминая его, будто консервную банку из-под газировки. В ящиках лежат инструменты, каски да другая мелочь, которую молодой человек тут же сгребает к ногам: бумажные документы треплются и кружатся осенними листьями, оседая на пол, будто сдавленные дождевыми каплями. Альфред радуется, когда находит тёплые куртки – их несколько, и этого хватит, чтобы Клэр согрелась. Он берёт одежду на руки, наваливает их так много, что чуть прогибается к спине и возвращается к Редфилд, сползшей от бессилия на землю. От усталости ноги не держат, а взгляд у неё такой пустой и безжизненный, что Эшфорд чуть ли всё не бросает и не устремляется к ней, напуганный её состоянием. - Клэр! Клэр! – он падает рядом с ней, найденные куртки выкидывает около неё, а сам хватает за плечи, чуть встряхивая девушку. – Всё хорошо, слышишь? Я с тобой. Мы в безопасности! Она молчит, только моргает, даже не смотрит на него; Эшфорд поднимается на ноги, убирает промокший пиджак и накидывает на неё рабочую униформу, одну за другой, кутая, как младенца; как гусеница, выстраивающая себе кокон. И желает, чтобы в ней вспорхнула бабочкой прежняя жизнь. Редфилд прячет лицо за меховым капюшоном, обнимает саму себя, держась за потёртый край пуховика, пока Эшфорд поднимает с пола разбросанную бумагу, собирая её в подмышку, а затем сгребая в середину комнаты. Спустя несколько минут набирается небольшая горка, которую стоило бы поджечь, и Альфред вспоминает о зажигалке Клэр, которая стала яблоком раздора между ней и Стивом Бернсайдом, хотя она не виновата в произошедшем. Это ему отвечать перед парнем, но не ей. Эшфорд осторожно подходит к ней, хочет присесть, но девушка, словно понимая его без слов, трясущимися руками протягивает зажигательный коробок с нанесённым изображением зубастой акулы. Альфред невесомо дотрагивается до кончиков её пальцев: какие же они ледяные. Он ничего не говорит ей, подскакивает к сооружённому костру и, открыв крышку, несколько раз щёлкает кремневым колесом, надеясь выпустить пламя, но зажигалка только искрится, разрушая всякую веру. Терпение лопается стеклянной лампой от напряжения. - Блядь! – Эшфорд отшвыривает бесполезную зажигалку, нервничая. Судорожно осматривается, пытаясь найти ей альтернативу, не желает осознавать, что ничего нет. Альфред сглатывает, смотрит на Клэр, которая, отвернувшись, зарывшись лицом в мех капюшона, отдыхает, закрыв глаза. Они должны выбраться, должны спастись… Авиакатастрофа пощадила их, неужели лютые морозы не отступят, оставляя их в покое? Эшфорд присаживается у самодельного костра, вытягивает руку, смотря на неё; пластинки чешуи завораживают своим блеском, и он, злой на самого себя, рычит сквозь зубы и с особой ненавистью вырывают одну из них: так резко, что от боли в глазах застывают слёзы. А тоненькая алая струйка из свежей раны, тянущаяся вниз, вспыхивает апельсиновым мотыльком и тут же гаснет. Кровь… горит? Эшфорд пугается так, что отползает чуть в сторону, будто от собственного тела сбежать хочет. Это… это не галлюцинации? Не бред сумасшедшего? Он действительно так может? Альфред судорожно дышит, а затем подскакивает с места, встаёт на ноги и снова пробегает по всем раскрытым металлическим шкафчикам, ища что-то, чем можно порезать руки: ни одного ножа, ни одного острого инструмента не попадается на глаза, и молодой человек оборачивается, встречаясь взглядом с выкинутой зажигалкой. Он подходит к ней и забирает в руки, возвращается к костру и, присев, открывает крышку и полосует острым уголком по старым шрамам, оставленным как дурные воспоминания, насильно вложенные в него через побои уже мёртвого дворецкого. Кровь, огибая лабиринты чешуек, стекает вниз, через мгновения вспыхивая искорками, и Альфред мажет рукой по листам бумаги. Они впитывают красное, а затем разгораются оранжевым, обугливаясь, и по всей комнате раздаётся неприятный запах, который теперь кажется слаще любого другого аромата. Эшфорд облегчённо выдыхает: задуманное осуществлено. На самого себя ему уже давно всё равно. Он встаёт, подходит к Клэр, которой помогает подняться на ноги и подводит чуть ближе к костру, пламя которого ежесекундно разрастается всё больше и больше; усадив на безопасное расстояние от огня, мужчина садит её к себе на колени и обнимает, во всей этой куче одежды, смотря в лицо и надеясь, что она быстро согреется. Редфилд слегка подрагивает, чуть жмурится, словно видит кошмары, и Эшфорд просит её поскорее к нему вернуться: той самой, прежней, которая стала для него всем на свете. - Всё будет хорошо, - шепчет он, придерживая её за голову, прижимая к груди. – Это не конец. Мы сможем, Клэр. Я знаю, что мы сможем, - голос проседает в интонации от той боли, что сдавливает сердце, - я… Я не смогу тебя потерять. - Ал… - девушка кряхтит; она не открывает глаза, но то, что она идёт на контакт, уже хороший знак, - спасибо тебе. За всё. - Это я тебя должен благодарить. Ты спасла меня. Если бы не ты… - Ты… Ты сказал там… В самолёте… - Тише, - просит он шёпотом, - ничего не говори. Отдыхай. У Клэр нет никаких сил даже немного противиться; Альфред дотрагивается до неё, пытаясь понять температуру её тела. Получилось: чуть согревшись, девушка полностью расслабляется в его руках и засыпает, и Эшфорд мысленно просит её видеть хорошие сны. Он смотрит на огонь, на пламя, поедающее бумагу быстро, и понимает, что нужно подкинуть ещё что-нибудь, иначе все попытки хоть как-то отойти от мороза окажутся бесполезными. Альфред оставляет Редфилд, и она ложится на пол, сжимаясь, полусогнутая, как креветка, подкладывая обе руки под голову, пока молодой человек решается найти ещё какой-нибудь горючий мусор. В разворошённых шкафчиках практически ничего не осталось: ещё пара листов и деревянные рамки, которые Эшфорд тут же ломает, кидая в костёр. Он проходится по всей комнате, находя как ящики, так и всякую мелкую пластмассу; будет вонять, но это меньшее из зол, что с ними происходит. Деревянные коробки, стоящие в углу, Эшфорд считает особенной находкой: видимо, их не успели утилизировать, и набиты они пенопластовыми хлопьями и бумажной вермишелью, нарезанной на канцелярском шредере. Всю эту кипу, похожую на стог сена, он вываливает в пламя, что с аппетитным хрустом начинает пожирать добавку – этого должно хватить ещё на немного. И пускает ярких светлячков к потолку, но те исчезают сразу, оторвавшись от матери-пламени. Эшфорд осознаёт, что нужно поискать всякое по всему комплексу, чтобы и дальше обеспечить Клэр теплом. Он не хочет оставлять её, но другого выхода в данной ситуации просто нет. Альфред выдыхает, жмурясь от ненависти, сжимая кулаки, и впившиеся ногти в ладони не приносят отрезвления от клейких гадких мыслей. Он оборачивается в сторону спящей девушки, которая, кажется, немного успокоилась, а кожа на щеках приобрела здоровый оттенок; пусть отдохнёт – столько всего пережить и не сойти с ума… Эшфорд завидует ей. Он подходит к ней и, мысленно прося прощение, снимает с пальца давящее кольцо; в свете огненных всполохов синий камень отливает коричневым, и Альфред усмехается: дерьмо случается, но не так, что он за последние пару часов ощущает себя утонувшим в коллекторе. Он кладёт украшение с кабошоном возле неё, ещё несколько секунд наблюдая Редфилд. - Я скоро, я обещаю, - кивает он и, пройдя несколько метров спиной вперёд, поворачивается, быстрым шагом устремляется к одному из ходов, ведущему в неисследованные уголки заброшенного здания. Эшфорд достигает двери, но несколько раз оборачивается в сторону Клэр, выдыхая, а затем открывает и входит внутрь нового помещения. Из теплоты сразу в холод – но тело не ощущает резкую смену температур. Коридор идёт лентой, словно огибает какой-то круглый зал, и Альфред ускоряется в шаге, практически бежит, надеется найти по-быстрому ещё что-нибудь и вернуться к девушке. Он уже не рассчитывает даже на помощь от кого-то: здесь никого нет, да и навряд ли в такую метель останутся в комплекса, которое никак не отапливается. Но Эшфорд не теряет надежды: ему удалось хотя бы немного потянуть время и дать возможность Клэр прийти в себя, а это уже что-то. Он достигает двери и, даже не задумываясь, открывает её, входя внутрь. Проход был единственным в самом конце серповидного коридора, и его это нисколько не смутило. Однако странно другое: даже то, что в нём кипит горючая кровь, Альфред чувствует здесь что-то иное: становится… жарко? И когда оборачивается совсем, застывает в изумлении, думая, что из-за вируса в организме у него играют клавишными видения. Да нет, не может быть! Это всё бред? Галлюцинации? Альфред судорожно дышит, наступая туфлями на ковёр… Точно такой же, какой был в кабинете его отца на острове Рокфорт. Всё здесь напоминает о комнате его лже-родителя. Те же стеллажи, тот же стол и компьютер, даже окна, на которых наклеены фотообои, имитирующие ясный день, и то практически идентично реальному виду снаружи особняка. Он на всякий случай проверяет свои догадки, но стоит открыть двери и заглянуть в коридор, то всё встаёт на свои места. Это не мираж и не игры воображения; к сожалению – хочет Эшфорд добавить, сжимая кулаки. Подобное уже не должно удивлять, однако подкиданные сюрпризы продолжают разрушать по песчинке сознание. Альфред проходит дальше, боясь дотронуться до клонированного вживую интерьера; но есть одно отличие – другая дверь. И посмотреть, что там за ней, одновременно и страшно и любопытно. Эшфорд всё же решается: пройтись снова по закоулкам собственных кошмаров, но правда оказывается не такой, какую он ожидает – там нет двойника помещений семейного особняка. В подобной стилистике разворачивается целая лаборатория, организованная под комнату… Алексии? Альфред вспоминает, кружась на месте, пытаясь до конца понять, что же всё-таки здесь происходит. Те же шкафы, набитые роскошными платьями, дорогие фарфоровые куколки на трюмо стоят, плюшевый медведь с розовым бантом лежит, свесившись с подушки, на кровати с ажурным балдахином; и всё это соседствует с компьютерами, множественными проводами, спрятанными под металлическим куполом, припаянным к полу, и все они ведут… Эшфорд взглядом чертит дорожку, прищуриваясь на небольшом подиуме, у которого сверху вырезано отверстие под люк. А рядом на стене установлен переключатель, и он идёт туда, нервно сглатывая, надеясь, что это – просто чья-то неудачная шутка, вот и всё. Дрожит так, словно в комнате температура опускается до экстремально низких градусов. Пальцы сжимают рукоять рубильника и, вздыхая, он пересиливает себя и опускает его вниз, пятясь назад на несколько шагов. Шипит, из-под вентиляции в полу вырываются клубы дыма, вдалеке что-то щёлкает, вакуум противно свистит, и Эшфорд отходит в сторону, когда крышка подиума начинает слегка приподниматься. Механическая рука осторожно тянет за собой чей-то секрет, и Альфред не верит собственным глазам, всё ещё надеясь, что это не взаправду, что это просто иллюзии воображения, слишком живые картинки, чтобы успокоиться. Он ощупывает сам себя, умоляя, чтобы это был сон или кошмар, что он на самом деле умер в авиакатастрофе, и сейчас, находясь между двух миров, некто испытывает его психику на стойкость. Поздно: развернувшееся давно для него явь. Капсула, наконец, вырывается на свободу: стеклянный цилиндр запотел, и Альфред, словно боясь его, обходит, осторожно и медленно, пытаясь всмотреться в содержимое. Сосуд, наполненный жидкостью, постепенно оседает, очищаясь, вырисовывая за ним силуэт – там лежит, прикрыв глаза, человек с длинными светлыми волосами, что в цветной воды кажутся ползучими змеями. Это девушка, и она… Как две капли воды похожа на него. Осознание царапает корку мозга. - Лекси! Эшфорд кидается к капсуле, быстро трёт ладонью запотевшее стекло, не веря в то, что он нашёл её – спустя долгие годы, – свою сестру. Смотрит на её лицо, но ощущает, что словно наблюдает отражение в зеркале – настолько сильно они похожи. Альфред выдыхает облачко пара на поверхность, не в силах унять бьющуюся нервную дрожь по всему телу. Это она! Это точно она! Он уверен в этом, слишком уверен. - Держись, Лекси! – просит он её, быстро вытирая мокрые глаза. – Я вытащу тебя! Ты будешь жить! Кто же это с тобой сделал?! Эшфорд не слышит приближающиеся шаги. Он судорожно осматривается в поисках чего-то, чем можно разбить толстое стекло, хочет вернуться к Клэр, рассказать ей обо всём, но стоит повернуться, как он встречается лицом к лицу с человеком, который, опираясь на трость, сам смотрит на Альфреда, как на ожившего призрака. Другой не хромает, но горбатится – стоит прямо, в тёмно-синем костюме, который похож на тот, который он помнит; постарел, пару седых прядей пробиваются среди светлых волос, отросшие, почти до подбородка, лезут в глаза и рот, но он всё равно давит из себя улыбку. Оба стоят, смотря друг на друга, не в силах выдавить хоть слово. Нарастающая напряжённая пауза, кажется, оттеняет их, и единственным сопровождающим звуком их встречи становится не сторонний шум – шелест механизмом, компьютерные щелчки, тоненькие писки, - а собственное сердцебиение. Встреча спустя пятнадцать лет. А нужна ли она? Другой делает шаг навстречу, и Альфред отступает ровно на такое же расстояние, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. В нём сейчас борются две личности, и это – не следствие многолетнего употребления наркотиков: юноша, который ненавидит всей душой того, кто всю жизнь обманывал его, врал и нагло пользовался, превратив из обычного человека, пусть и выросшего из пробирки, в лабораторную крысу, и маленький мальчик, готовый расплакаться, потому что папа, наконец, здесь. Папа рядом, так беги и обними его так крепко, как можешь, потому что скучал, потому что ждать столько лет было невыносимо. Альфред поджимает губы; его всего трясёт, но он не может дать слабину, хотя так хочется, желает… забыть. Но когда тот смотрит на его руку, покрытую чешуёй, с отросшими длинными острыми когтями и вздувшимися венами, Эшфорд прячет её за спину, словно ему стыдно, что сделал такой выбор. Другой ведь именно этого и добивался, верно? Что же, хоть чьи-то мечты сбылись. А его тоже?.. Только у Альфреда теперь совсем иные желания. - Давно не виделись, - и снова шаг. Эшфорд сглатывает; надо бы обратиться к другому по имени, но на его месте возникает тот самый одинокий мальчик, который готов простить всё, чтобы родитель знал, как он сильно скучал по нему. Человек перед ним – чужой; зовут его Александр. Но Альфред называет его иначе: - П-п-п… папа?.. Семья, спустя столько лет, наконец, воссоединяется.