Furious Angels

- Не… Не подходи, - бросается шёпотками, как камнями, пытаясь отгородиться от ожившего мертвеца по старым воспоминаниям. Думает, что всё это сон, неправда, пятится назад, но спиной чувствует стекольный холод, и оборачивается: всё настоящее, и его фантазии не играют больше красками лжи. Но тот, к кому обращаются, не слушает: чеканит шаг, стуча кончиком трости по кафельным плитам, а смотрит так тепло и сожалеюще, что Альфред нервно сглатывает: нельзя верить, нельзя повиноваться… Он собственные губы готов до крови прокусить, чтобы отрезвить сознание. А рука – заражённая – болезненно ноет; почесать бы, очистить чешую до кроваво-огненных подтёков, но он стоически выдерживает эту неприязнь. Эшфорд наблюдает, не зная, что ему делать дальше в текущей ситуации: бежать или встретить его - родного-чужого - как подобает. Ответить взаимностью за годы унижений, ненависти, страха… Маленький мальчик ревёт горько, обмазываясь слезами: он-то скучал всю свою жизнь. И, наконец, дождался желаемого. - Разве так встречают родственников спустя столько лет? – улыбается он и, кажется, что искренне, но Альфред больше не верит; до первого пульса и давящего горла вздоха не верит. Александр разводит руки в стороны, держит трость, словно желает обнять того, кого называет своим сыном. – Брось, Альфред, всё же в порядке, верно? Ну, иди ко мне! Говорит просто, без стеснения, без дрожания в голосе, будто они встречаются сейчас не в подобии секретной лаборатории на холодном континенте, спрятанном от других глаз, позади него не установлена криокамера, к которой, как щупальца осьминога, приставлены гофрированные трубы, подающие нечто, что обеспечивает жизнь находящейся внутри девушке. Альфред сглатывает; он не боится ответственного за весь этот хаос человека, но не может поверить в то, что тот, на кого он старался всю жизнь равняться, быть похожим, выдумав эфемерную личность, является на самом деле монстром, способным на зверства ради достижения мизерных целей. Неужто судьбы людей не так важно, как заплаченные за них деньги? Даже если это дети… Даже если созданы искусственно. - Кстати, - останавливается Александр всего в паре метров от Альфреда, осматривая помещение, будто находится в нём впервые, - где Доусон? Неужели сделка сорвалась? Младший Эшфорд молчит, за спиной сжимая кулаки; значит, он не догадывается ни об авиакатастрофе, ни о том, что его названный ребёнок может знать чуть больше, чем нужно. Альфред не соображает, что делать с этой правдой, но не желает вступать навстречу назревающему конфликту: молнии искрами мечутся, накаляя и без того застывшее между ними напряжение. - Ладно, - сдаётся он, видя, как трясёт Альфреда. – Я всё понял. Сбежал, да? И как ты вообще додумался до этой авантюры? Тебя же контролировали постоянно. Молчит, переваривает, хмурится; и отросшими ногтями царапает стекло позади себя, успокаивая сторонним шумом. - Сын… - Я тебе не сын! - Альфред стискивает зубы; глаза блестят острыми слезинками, но он шмыгает носом и быстро вытирает лицо не обезображенной ладонью. – Я не имею к тебе никакого отношения! - Что же, всё-таки ты знаешь? Жаль, не получилось, - Александр держится спокойно; он подходит к стулу и, разворачивая его клюкой к себе, садится, продолжая внимательно глядеть на творение рук своих. – Я, правда, не хотел… - Мне не нужны твои извинения, - Альфред пытается держаться с ним на одной волне, но стресс топит цунами, пытается закинуть его на самую глубину потайных страхов, всплывавших ежесекундно наружу. – Мне от тебя больше ничего не нужно. - Ладно, - мужчина выдыхает, ухмыляясь, - неудивительно. Столько лет прошло. Хотя… я не ожидал увидеть тебя таким. - А каким ожидал? Расчленённым? – рычит младший Эшфорд обиженным котёнком. – Что ты там собирался со мной делать? С ней, - он указывает на девушку, томящуюся в темнице прозрачной капсулы. – Ты ставишь эксперименты выше своих детей? Для чего? В чём цель? - В том, чтобы доказать, что я не посмешище, - шёпотом отвечает Александр; но выходит громко, и Альфред всё слышит. – Знаешь, как обидно, когда тебя всю жизнь собственный отец топчет в грязь, потому что ты не пошёл по его стопам и не являешься ведущим вирусологом, но нашёл себя в ином, отдавая всего без остатка любимой работе. - Твой план состоял в том, чтобы вырастить себе идеальную игрушку? – он зол и обижен, но не может противостоять этому человеку в эмоциональном фоне. – Не хватило одной, так нужно было сделать две? - Ты всё не так понимаешь, - качает головой Александр, но Альфред не верит в его наигранную искренность. - А как я должен понимать? – хочется сорваться на крик, но младший не позволяет себе показать слабость перед человеком старше. – Объясни мне. - Мне нечего тебе объяснять, - обрубает на корню Александр, и другого встряхивает, как от звонкой пощёчины. – У каждого будет своя истина, не так ли? В твоём понимании я не буду прав, в моём – не прав ты. Мы закольцованы, разве ты не видишь? Альфред сглатывает, почему-то задумываясь над словами Александра: что-то в преподнесённой сути он находит – они все повязаны цепью и неизвестно, с какого конкретно человека всё это началось. Закольцованы: отец вымешает свою злость на сыне, который пытается доказать своему родителю, что тот достоин. Только вскоре идеология уравнения прервётся: хватит жертв и репрессий – являющийся клоном графини Вероники Эшфорд не желает во всём этом участвовать. - Однако… – заводит разговор шарманкой после непродолжительной паузы, и Альфред поднимает на него глаза; до сих пор щиплет от невыплаканных слёз, – а ведь наши отношения можно охарактеризовать делегированным синдромом Мюнхгаузена. Есть в этом что-то… общее. Он не хочет с ним говорить; сжимает зубы до боли в висках, пытается найти хоть что-то, что может заставить Александра отступить, провернуть тот самый отвлекающий манёвр, чтобы расцарапать-разбить стекло и вытащить защищаемое безумцем сокровище. - Так интересно, - встаёт с места, перекидывая из руки в руку трость, будто предупреждает играючи, - а я ведь почти преуспел в своих идеях. Посмотри на себя: ты практически идеален. - Идеален в чём? Что я какой-то сосуд для твоих вирусов?! – не выдерживает Альфред. Старший Эшфорд хмыкает, клюкой бьёт по полу, а затем разворачивается, идя к стене; там, в шкафу, среди множества ящиков, мужчина отодвигает единственный нужный ему: держится за проржавевшее кольцо и тянет на себя, показывая свой величайший замысел: на бархатистой подложке, что пружинит чужому взору, выстраиваются несколько шприцов – крупных, как маслозаливные, с жидкостью внутри – похожи на тот, который Альфред вколол себе. Александр проводит ладонью на весу, едва касаясь металлических поршней, словно пытается наиграть особую мелодию, понятную только им двоим. - Я потратил слишком много сил и ресурсов, чтобы создать идеального человека, - мужчина не поворачивается к нему, - я почти достиг успеха. За Ксенобиологией - будущее, а в эту науку до сих пор не верят. Я пытался создать альтернативный генетический код, путём исследования ксенонуклеиновых кислот и перетасовкой алфавита общей системы ДНК, пытаясь также найти новый полимераз, чтобы окончательно укрепить свои наработки. Но Homo sapiens не так-то просто превратить в Homo superior. Или, может, проще для тебя будет Übermensch? Альфред чувствует, как его окатывает холодом: в мгновение – в голове – выстраивает картину, будто он стоит один, в снегу по пояс, легко одетый, пока мороз выгрызает его до смерти. Он не знает, как реагировать на сказанное: слова Александра походят на фантасмагорию, но никто из них двоих не здоров в заложенном смысле. Мужчина смотрит на шприцы как на золото; глаза блестят, улыбка растягивается в жутковатый оскал – подойди ближе и руку откусит, и Альфред продолжает держаться в стороне. Александр поворачивается к нему, прищуриваясь, словно пытается сравнить настоящее с выстроенной в сознании иллюзией: перед ним его творение, но отличающееся от первоначальной концепции, пошедшее по иному пути, а не запрограммированному коду, давшее сбой ещё на первой стадии его большого плана. Старший Эшфорд выдыхает, меняется в лице, но Альфред не верит; пятится назад, вот только ступить некуда – спина чувствует прохладу стекла; он на себе ощущает тяжёлое дыхание своей сестры, не знавшей жизни, не знавшей, что такое свобода. - …Я, - снова начинает говорить, будто желает вырулить ситуацию под иной угол, - не думал, что эксперимент зайдёт так далеко. Я был в отчаянии, когда у меня всё валилось из рук. Думал, что не смогу оправдать свои неудачи перед отцом, но потом… Потом я понял, что нужно просто перекинуть кубик и перестроить ситуацию так, чтобы это я остался победителем, а он - никем. Альфред внимательно слушает; человек, из-за которого он появился на свет, оттягивает момент; говорит загадками, точно мыслит запутать, но это пустая трата времени – молодой человек давно всё знает, даже, возможно, больше, чем стоит, однако всё равно позволяет другому раскидываться словами: если так тянет лить водопадом предложения – пусть продолжает; вдруг будет ещё что-то, за что можно зацепиться?.. - Как видишь, я исполнил свою мечту, - кивает Александр, - я достиг своего триумфа. Впрочем… пришлось пожертвовать ради этого кое-чем. Но разве не ради этого мы живём? Чтобы заполучить самое желаемое? - Тогда причём тут она?! – срывается Альфред, указывая на плавающую в цилиндрическом аквариуме девушку. – Причём тут мы?! - Потому что это был её план, - улыбается мужчина, складывая руки за спиной. – Это всё ради неё. Альфред моргает, не веря; нет-нет-нет! Это неправда! Это всё ложь! Александр пытается объяснить творящие кошмары, ища виноватых; колени подкашиваются, и младшему Эшфорду хочется упасть на пол: от усталости сражаться с ожившими образами прошлого нереально больно, как будто его наживую сажают на тысячи копий, а он - всё ещё живой - бултыхается и хапает ртом воздух, борясь за жизнь. Но молодой человек удерживает равновесие, шмыгает носом и смотрит на Александра с такой ненавистью, что мечтает о том, чтобы человек перед ним вспыхнул, как свечка, тая на глазах воском-кожей, обнажая кости; пусть смерть играется с ним, заставляя кричать во всё горло, чтобы голос разбудил оставшихся мертвецов под снегом, а взамен – отпустил их всех домой. Разве это слишком большая цена?.. - Ты врёшь, - бросает Альфред, и мужчина ухмыляется. - Вирус «Т-Вероника» получился прекрасным образцом будущего биологического оружия. Мы много работали над его формулой, чтобы сделать… покладистым? Да, возможно, что именно это слово, - Александр снова обращается к шприцам, гладя один из них пальцем, словно домашнее животное: яду больше любви, чем сотворённым детям. – Пытались получить идеальный образец, экспериментируя с различными вариациями: сначала брали за основу клеточную систему летучих мышей – Desmodontinae, - а потом Алексия провела ряд тестов с муравьями. Удивительные насекомые, ты не находишь? Их иерархия очень нравилась твоей сестре. Её всегда привлекала природная эусоциальность. Iridomyrmex purpureus и Solenopsis invicta были её любимыми видами formicidae, то есть муравьёв. Ей также нравились odonáta; я думал построить для неё огромный формикарий и заселить туда её любимых питомцев. Думаешь, это неплохой подарок? Всё-таки прошло пятнадцать лет. Альфред понимает, что Александр не зря говорит всё это, пряча некоторые данные за латинским, словно напоминает то, ради чего всё это происходит. Табличка на разбитом снежном шаре никогда не выветрится из памяти: «Expergiscere, regina mea» - та истина, которые оба несут через многие годы. - Один из тестовых образцов, - продолжает мужчина, - находился в том самом сувенире. Не был в нём уверен, но на всякий случай оставил, думая, что в процентном соотношений он должен сработать. Однако просчитался, - он шагает к Альфреду, - надеялся, что ты будешь идеальным представителем человеческой расы, тем арийцем, о которых писали в своих трактатах Жозеф Артюр де Гобино, Хьюстон Стюарт Чемберлен, Густаф Коссинна и другие… Молодой человек нервно сглатывает, когда самозванец – никогда не родитель – становится слишком близко, чуть ли не чувствует на себе чужое дыхание, и старший Эшфорд, чуть склонив голову, улыбается; несколько прядей падают ему на лицо, прикрывая правый глаз. - Я всю жизнь занимался только тобой и больше ничем. Следил за тобой, изучал тебя, а встретился лицом к лицу и вдруг понял: глаза-то не голубые, зеленоватые. Значит, и ты не идеален, - шёпотом стреляет правду Александр и отходит прочь. Альфреду кажется, что ему только что позволили задышать; вынули из паза ключ, больше не заводя куклу, которая делала всё, что было заложено механизмом. Он смотрит на человека, обдумывая сказанное: всё правда – смысла скрывать нет. У Альфреда ничего не остаётся: только жалкое тело, замаринованное наркотиками, полученные психологические травмы и… друг? Ради которого он готов умереть; себя не жалко – он не хочет, чтобы страдала она, появившаяся в его жизни спонтанно, но сделавшая много больше, чем родные люди за все его годы. - Кстати, - обращается Александр к нему внезапно, тихо посмеиваясь: наигранная радость слишком похожа на истерику, - анизокория тебе идёт. Она не так выражена, как я мог предполагать, но… это интересная мутация. Видимо, из-за наркотиков сфинктер и дилататор зрачка парализовало. Но, вижу, что в целом парасимпатическая нервная система у тебя в порядке. Тебе ведь не хочется ещё дозы, верно? Альфред сквозь зубы отвечает, сжимая кулаки; ещё немного, и когти до кровавых каплей, вспыхнувших на воздухе огненными лепестками, пробьют ладонь. - Не тянет. - Значит, формула была рассчитана верно, - старший Эшфорд, будто боящийся за свои наработки, снова подходит к ящику и закрывает свои экспериментальные бриллианты спиной. – Чтобы вирус действовал правильно, и хозяин мог его контролировать, нужно было выполнить одно из условий: или на протяжении пятнадцати лет принимать наркотики, либо подопытный должен на столько же лет впасть в кому. Мы с Алексией разработали специальный метод физической криоконсервации, чтобы позволить сохранять на длительное время низкую температуру тела, ведь только так клетки вируса смогут адаптироваться: я не мог допустить, чтобы при симбиозе у неё как-то нарушилась иммунная система... - А мне, значит, можно?! – перебивает Альфред. – Я всю жизнь живу в чёртовом страхе! Заперли меня, как бешеного зверя, в особняке, выдумав мне синдром Вискотта-Олдрича, чтобы под видом таблеток пихать наркотики! И ты знал, как они влияют на меня! Знал, что у меня случилось раздвоение личности, но это всё был твой дурацкий план, потому что тебе захотелось доказать кому-то, что ты способный генетик! А ты подумал о ком-то, кроме себя? – он быстро вытирает лицо ладонью, размазывая катившиеся слёзы обиды и злости; говорить тяжело, голос срывается на хрипоту и шёпот. – Плевать на меня, но подумай хотя бы о ней! – и указывает на мирно спящую Алексию. - В виду твоей изначальной генетической мутации и искусственному иммунитету, тебя не взял бы ни один наркотик, - спокойно отвечает Александр, сжимая рукоять трости. – Поэтому ты мог принимать большие дозы без влияния на организм, как у нормального человека. - По твоим словам я тот ещё монстр, - рычит молодой человек. – Тогда скажи мне, кто я такой для тебя? Лично! Альфред Эшфорд, Гилберт Крюгер, Таня, Алексия или множества других людей, которых ты видел во мне, но делал вид, что тебе всё равно! Скажи мне, наконец, кто я такой? Александр обращается к нему таким взглядом, что у Альфреда перехватывает дыхание; он ожидает любой ответ, какой угодно, хоть фразу «всего лишь подопытный кролик», но когда старший Эшфорд вздыхает и выплёвывает: - Никто. Его мир окончательно рушится. Александр продолжает: - Ты только ошибка воспроизведения данных. Ты не должен был родиться; возможно, поэтому у тебя наблюдается выраженная андрогиния. Ты же знаешь, что монозиготных близнецов – мальчика и девочки – не может существовать? Удивительная генетическая аномалия, не находишь? Вероника и при жизни была удивительной графиней, и её потомки такие же – необычны в своём родстве. - Тогда зачем я тебе нужен? – спрашивает Альфред, постепенно успокаиваясь. – Отпусти меня, и делай что хочешь. - Упускать такой удивительный генетический материал? – вопросительно смотрит на него старший Эшфорд. – Ты даже мёртвым будешь полезен. - Дело в деньгах? - Дело в принципе жизни. - Ясно. Альфред принимает его точку зрения; он понимает, почему Александр поступает с ним так – для него они есть никто, кроме как объекты исследования; единственное, что у него относительно получилось. Однако мириться с такой судьбой он не готов: смотрит на названного родителя, который молится на колбы-шприцы с вирусом, не обращая внимания на искусственно созданного отпрыска. Младший Эшфорд шагает чуть в сторону и бегло осматривается, ища быстрый путь к отступлению: это случится сейчас, и больше он не намерен сдаваться. Она научила его двигаться только вперёд. Он дожидается, когда Эшфорд, стуча тростью, отходит на приличное расстояние: вновь к своим ценностям – искусственным вирусам – образцы за образцом, - становится рядом, упираясь руками по обе стороны ящика, горбится и тяжело вздыхает, будто хочет сделать вид, что он сожалеет о содеянном. Но Альфред машет головой, изгоняя от себя подобные мысли: эта всего лишь показуха, в этом человеке нет никакой искренности. И… ему жаль потраченного времени; столько лет верить в образ доброго, порядочного, любящего отца, считать его героем и… так расколоться ледышкой, видя его настоящего, зная всю свою историю, которую пытались скрыть, но та всё равно всплыла наружу. Пора платить по счетам. - Тогда я заберу свою вторую половину, и мы квиты. - Что ты?.. – не успевает он круто развернуться, как комнату наполняет эхо треска бьющегося стекла. – Ты с ума сошёл?! Ещё рано! Альфред хочет ударить кулаком снова по поверхности капсулы, вкладывая всю свою силу и кипевшие эмоции, но не успевает он замахнуться рукой, как его наотмашь бьют клюкой по спине. Вскрикивает, пятится назад, и, поворачиваясь, не сразу реагирует, как Александр, бросив трость, лезет на него голыми руками, пытаясь остановить от роковой ошибки. Младший Эшфорд ощущает на себе горячие ладони, сомкнувшиеся на его шее, и, задержав дыхание, не дав самоназванному родителю, своему создателю, завершить начатое, надеется оттолкнуть его, царапает-сжимает запястья до крови, не скрывая сформировавшего внешнего уродства. Но Александр, распираемый фальшивым чувством защитника своего невылупившегося из скорлупы позднего птенца, не соображает, что творит. Альфред сильнее сжимает его руки, захлёбывается воздухом, но решает изменить тактику: и кулаком – заражённым, тяжёлым – бьёт прямо по рёбрам, и Эшфорд-старший, согнувшись, позволяет другому нырнуть в свободу. - Нет! Ты не можешь так поступить со мной! – рычит Александр, сквозь боль выпрямляя спину. – Она не должна!.. Альфред не слушает: он снова пытается разбить капсулу с заточённой рыбкой-Алексией голыми руками, но подскочивший внезапно мужчина, хватая его за плечи, тянет за собой с силой, и Эшфорд, застанный врасплох, подкашивается на ногах и летит в сторону, ударяясь боком о приборную панель. Александр не желает так просто отпускать неудавшийся эксперимент, пошедший против своего мастера: он наносит удар за ударом, надеясь то ли его нокаутировать, то ли убить. Младший прикрывается рукой, думая, что она смягчит порыв мужчины, что тот, напоровшись о – практически каменную – чешуйчатую кожу отступит, но, кажется, что оно не произойдёт. Как дракон: ему важно раздавить доблестного рыцаря, но ни в коем случае не отдавать свою принцессу. Заслонившись, Альфред отползает прочь, а затем бежит в противоположный угол, надеясь обдурить «отца» и закончить начатое; он оказывается около шкафа с выдвинутым ящиком со шприцами, и резко оборачивается, кое-как успевая оттолкнуть от себя обезумившего мужчину. Ему плевать, кто перед ним, и отголоски сознания Эшфорда-младшего шепчут ему, что другому уже на всё плевать: умрёт тот или нет, но он из принципа не позволит ему спасти Алексию. Альфред не хочет причинить ему вреда; внутри него, в сердце, пульсом бьётся ещё тот самый маленький мальчик, обиженный на мир за несправедливость и ждущий у окна своего любимого папу, который вот-вот приедет со своей долгой поездки вместе с сестрой, крепко обнимет его и больше никогда не бросит. Стискивая зубы, не может сопротивляться накатившимся чувствам; показывать слёзы – слабость, но разве он сильный?.. Только из-за неё он пытался таковым быть. - Ты её не получишь! – кричит ему Александр, продолжая с эмоциональным накалом вкладывать всю накопившуюся ярость через удары. – Она моя! Альфред держится из последних сил; он не хочет жертв, не хочет смертей, не хочет всего этого… Пусть всё это окажется просто сном, детским кошмаром, а, закрыв глаза и резко открыв, через секунду проснётся у себя на кровати, выпивая таблетки и ожидая невкусный пресный завтрак, с обещанием дворецкого, что никто сегодня не приедет… Нет! Ни за что! В ту жизнь Альфред больше не вернётся! Не вернётся в то прошлое, где он всего лишь товар, никому ненужный ребёнок, живший в своём мире иллюзий и несбывшихся желаний! Хватит с него! Нет-нет-нет! Кровь в заражённой руке, кажется, забурлит и вырвется лавой, потяни за одну чешуйку. Всё ещё удерживая поток ударов от Александра, Альфред свободной ладонью тянется за чем-то, чтобы оттолкнуть от себя мужчину: пальцами хватает на ощупь воздух, но вскоре кончиками ощущает прохладу; соображая, что это продолговатый предмет, он резко хватается за него и вгоняет нечто в бок противнику, надавливая. Истошный вопль сотрясает эхом стены заброшенного комплекса. В руке Эшфорд-младший сжимает шприц. Он не может поверить, что сделал это вновь. С иными последствиями для обоих.

***

Его отговаривали лететь, просили дождаться помощи, уже почти послали группу подмоги, но Крис больше не мог ждать. Каждая секунду на счету, и уже однажды он поступил так: эгоистично бросил на произвол судьбы, думая, что там будет лучше, совершенно не понимая, что там творится в голове у Клэр. Если с ней что-то случится, если он её потеряет… Крис сжимает штурвал, вглядываясь в тёмное небо, утыканное, как шапочками гвоздей доска, точками звёзд. Джилл молчит весь полёт, боясь проронить и слово: держит на коленях сумку, в которой лежат шприцы с антидотами – то, что, возможно, поможет им в предстоящих событиях: или спасти, или убить. Валентайн выдыхает, словно пытается поделиться с Редфилдом возможными мыслями, но они не супер-люди – телепатией не страдают, - однако отчасти мужчина догадывается, о чём она хочет поговорить. Он спешит: снова; оставить на попечение судьбы на острове выживших, являющихся свидетелями инцидента, отправиться по сказанным наспех словам, не разобравшись, правда то или ложь, не зная точных координат… Антарктика, мать его, же просто точка метр на метр – отыскать на ней базу не проблема, правда же? Мужчина недовольно рычит; и какого хуя нельзя закурить в кабине самолёта? Сейчас бы подымить – самое то, чтобы отвлечься от навязчивых мыслей. - Крис?.. – обращается, наконец, спустя длительное время паузы Джилл, но Редфилд пресекает возможность закончить начатое предложение. - Я не знаю, - шёпотом бросает он. – Я ничего не знаю. - Я бы сказала, что нам остаётся только вера, но я не полагаюсь на эту чушь, - заявляет Валентайн. – Ты уверен, что они тогда не солгали? Не теряем ли мы просто так время? - Надо проверить, - Редфилд сглатывает, - я ухвачусь за любую возможность, чтобы найти Клэр. А если ей угрожает опасность… - После Раккун-Сити… Честно, я не думаю, что стоит за неё так волноваться, - вздыхает Джилл, скрещивая руки на груди; возвращаться воспоминаниями в город ужасов не горит желанием. - Она моя сестра, - парирует он напарницу. – Даже если она прошла бы Ад на земле, убив самого Сатану, я бы не стал меньше беспокоиться. - Я понимаю, но… По внезапно кабине разносится пронзительный писк, и молодые люди тут же всматриваются в экран индикатора системы предупреждения столкновения самолётов в воздухе – она же TCAS I, - которая принимает исходный сигнал, вырисовывая точку. Противный звук нарастает, и к центру дисплея подступает разрастающийся белый кружок, и Крис резко смотрит в иллюминатор, где наблюдает пролетавший мимо них другой самолёт – кажется, что Harrier Jump Jet, - но успевает только зафиксировать нанесённый на крыло рисунок жёлтого цвета, который оказывается им двоим очень знакомым. Штурмовик за пару секунд вырывается вперёд в их гонке. - Это были… «H.C.F.»? – задаёт вопрос Джилл, и Крис решает прибавить скорость. Из горла вырывается имя Альберта Вескера, но Редфилду всё ещё трудно поверить, что этот ублюдок жив, особенно после случившегося в особняке Спенсера. Но даже если так… Крис снова помешает его планам, какими бы они не были. - Летим за ним, - предупреждает мужчина. Он уверен, что у всех у них одна цель.