A TO Z

Он честно старается не думать о себе и своей жизни, что он сделал с собой и своим будущим, но получается далеко не всегда. Сегодня именно такой день: день, наполненный тоской и ностальгией, разочарованием и слабыми отголосками ненависти. Да, он ненавидит. Себя или кого-то чужого (у него нет родных душ) — неважно. Важно лишь то, что это изъедает его, отравляет воздух в груди, превращая дыхание в кальянный дым, туманящий разум. Одиночество не тяготит, но благодаря одиночеству он ненавидит слишком многих и слишком сильно. Кажется, осенью темнота гуще и насыщеннее: мрак поглощает автостраду (и душу). Юнхо размеренно едет по окружной магистрали; стрелка спидометра сливается с отметкой «80 миль/час». Дворники лениво размазывают воду вперемежку с листьями по лобовому стеклу; алые фары пляшут перед глазами, из-под колёс вырывается влажная дымка. Пожалуй, это единственное, чем Юнхо может похвастаться за всю свою жизнь: сдача экзамена на права и всего лишь с третьего раза. Он знает, куда сворачивает сейчас — пункт назначения находится на севере города; но он не знает, куда свернул в недалёком прошлом. Один из лучших учеников школы, победитель нескольких конкурсов и олимпиад, сейчас он ничем не лучше тех листьев, что ветер разносит по дорогам и что мнутся под жёсткими шинами колёс. Юнхо сам задаёт себе вопрос: «Почему?», как и его мать, как и его немногочисленные друзья (коих сейчас разбросало по стране, они больше не вспоминают друг о друге), но ответ так и не может найти. Почему он бросил университет? Почему он перестал общаться с людьми? Почему он выбросил из головы (самого себя) мечты стать танцором? Почему он всё ещё жив, почему он живёт дальше, словно ничего не случилось? Мыслей всегда много, но ни одна из них не несёт в себе ту Истину, коей жаждет душа. Порой кажется, Истины не существует вовсе. Это лишь математическая абстракция, одна из тех, что рисовал преподаватель на лекции когда-то давно (в той жизни). Юнхо переводит взгляд на светофор, кричащий ему остановиться (как и все те психологи, которых нанимала мать), и думает, что слишком хорошо знает дорогу до места, куда он едет (слишком хорошо знает, как правильно нужно тонуть). В салоне звучит эмбиент, который и музыкой назвать нельзя — олицетворение пустоты его жизни; в своей машине (кредит за которую выплачивать ещё долго) он чувствует себя защищённым, но всё равно вздрагивает от рёва мотора соседнего авто и от шума дождя, бьющего по стеклу. Юнхо почти не помнит солнечного света, зато отлично знает все оттенки ночи. Он медленно останавливается, но не успевает нажать аварийную кнопку (он не может назвать момент, когда сломался), как щёлкает замок двери и на пассажирское место падает рюкзак, какие-то пакеты и единственный и лучший друг Юнхо — Хонджун. — Сегодня льёт, как из ведра, — ворчит тот и протягивает влажную ладонь для рукопожатия. Юнхо помогает закинуть вещи на заднее сидение и настраивает климат-контроль на температуру выше. — Ты в порядке? — уточняет Хонджун. Юнхо кивает: — Да, всё хорошо. Давит на педаль газа (чтобы ещё быстрее скатиться со склона) и отъезжает от университета, возвращаясь на проспект. Хонджун — почти единственный человек в жизни Юнхо. Разумеется, есть люди с работы, клиенты или продавцы в магазине, но все они находятся за бортом корабля, тонут в повседневной рутине и исчезают, когда отходит поезд метро, на который Юнхо не успел. Они когда-то учились вместе (можно сказать точно, когда, но Юнхо предпочитает не думать о цифрах), жили вместе, проводили выходные вместе, гуляли ночами и смотрели кино на рассвете, заедая бессонницу картофелем фри из круглосуточной забегаловки через квартал. Юнхо видит себя мелким досадливым пятном на репутации Хонджуна: тот закончил школу на отлично, поступил в университет, обогнав по баллам сотни абитуриентов, и в данный момент уверенными семимильными шагами приближался к своей цели в образе диплома о законченном высшем. У Хонджуна целый город друзей, замечательная семья и вечеринки каждую пятницу; у него каждый год новый образ и раз в сезон он перекрашивается. Он носит странную одежду, которая хорошо смотрится только на нём, говорит быстро, но немного, пишет музыку в свободное время и очаровывает собой всех, кто с ним знаком дольше тридцати секунд. Юнхо с Хонджуном знаком тридцать (нет) лет, так что очарование успело смениться влюблённостью, любовью, ненавистью и осталось в результате бесконечной в своей широте тоской. Он никогда не мог запомнить те пять стадий принятия неизбежного, но уверен, что застрял где-то на четвёртой, когда осталось сделать лишь шаг к окончанию. — Ты особенно тихий. На работе проблемы? — негромко спрашивает Хонджун, обеспокоенно взирая на водителя. — Нет, как обычно, — Юнхо поводит плечом и отмалчивается, наблюдая за дорогой (за своей жизнью) в зеркала. — Ты как? Хонджун кратко рассказывает новости своей биографии за последние две недели, и Юнхо не слушает: он почти всё знает из фото в соцсетях. Он продолжает смаковать собственные чувства и везти единственного лучшего друга к себе домой. Раз в две недели у того остаётся всего несколько часов на сон между дополнительными курсами иностранного и парой по физкультуре в восемь утра, поэтому Хонджун не задумываясь обменивает беспокойную полудрёму в шумной общаге на краю города на ночёвку в квартире Юнхо, которая находится в получасе дороги от университета. (Серьёзно, что такого нужно сделать в прошлой жизни, чтобы заслужить физкультуру в восемь утра.) Юнхо живёт там же, где вырос, вместе с матерью и братом; отец отчалил в неизвестном направлении и не вернулся, настолько давно, что Юнхо не может вспомнить о нём ровным счётом ничего; размышления на тему семьи не раз провоцировали в его голове вопросы о происхождении и истинном отце Ёсана — настолько братья были разными, и внешне, и по характеру. Но произносить подобное вслух он находит бестактным, а потому молча терпит и младшего брата, и его грубость. — Мы дома, — вяло произносит Юнхо, кидая на комод ключи от машины и забирая у Хонджуна его вещи. Ёсан выглядывает из кухни и прижимает палец к губам: — Тише, мама уже легла спать. Привет, Хонджун-хён. Тот разувается и заключает младшего в объятия, которые Ёсан стоически терпит с бесстрастным выражением лица. По нему никогда нельзя понять, что он думает на самом деле; но Хонджуна знает едва ли не всю свою жизнь, а потому относится к нему даже теплее, чем к родному брату. (Впрочем, Юнхо и не помнит, когда обнимал брата в последний раз. Должно быть, в старшей школе, лет пять назад, а может, больше.) Ёсан вежливо ставит перед Хонджуном его поздний ужин и тактично игнорирует присутствие Юнхо; тому приходится самому себя обслуживать. Хонджун интересуется успехами младшего, и они негромко обсуждают планы Ёсана на поступление (ему остался в школе последний год). Ёсан честолюбив: замахивается на лучший университет Сеула, а потому намеревается сдать экзамены на высшие баллы. У него припасены в личном тайнике деньги — гранды за победы в конкурсах, и он предусмотрительно не делится даже монеткой в одну вону, откладывая каждую на оплату обучения. (Юнхо как-то пытался найти эти деньги, но с оглушительным треском провалился — Ёсан не доверял никому и ещё в раннем возрасте научился отлично скрывать очень многое: и вещи, и мысли.) Юнхо не слушает их диалог; он ковыряется в тарелке, наедается одной третью порции и уходит подготовить постель. К счастью, когда Ёсан вырос, ему отдали маленькую комнату, ранее бывшую кладовкой, а их общее обиталище полностью перешло во власть Юнхо; двухэтажный монстр с матрасами был вскорости продан, и его место заняла двухместная кровать. Признаться, выбиралась она с расчётом, что Хонджун будет жить у него, когда поступит; поэтому слова, что его друг будет обитать в общежитии, осели в безмолвном сердце Юнхо колючими осколками разбитой надежды. Так или иначе, но Хонджун ночует у них весьма часто — пару раз в месяц; в шкафу Юнхо отделено пространство для одежды Хонджуна, в ванной хранится (не)лишняя зубная щётка, а на кухне красуется кружка, подаренная Хонджуну кем-то из его одногруппников. А ещё на кровати всегда лежит мягкая игрушка, привезённая другом ещё в детстве: Хонджун часто не мог уснуть от переизбытка энергии, и объятия с чем-то мягким и пушистым помогали ему расслабиться и кануть в царство Морфея. (Юнхо никогда никому не признается, но иногда и сам обнимает плюшевого зверька в моменты, когда сердце рвётся на куски и слёзы растворяют боль в душе.) Юнхо успевает переодеться, почистить зубы и прочитать несколько страниц из Гарри Поттера (он перечитывает его в, наверное, седьмой раз, машинально — лишь бы не думать, что он обычно думает), когда в комнату заходит Хонджун с чашкой чая. Хён легко находит заготовленную для него пижаму, пропадает в ванной, возвращаясь с влажными волосами (Юнхо слегка волнуется, не останется ли краска на полотенце) и благоухая теплом и кондиционером. Юнхо бездумно перечитывает трижды одну и ту же страницу, прислушиваясь к шуму автострады за окном. От полноценного полёта в космос его отвлекает шелест блистера от таблеток, что Хонджун непредусмотрительно запивает чаем. Юнхо знает, что это за таблетки, уже давно, но до сих пор испытывает страх, когда наблюдает сию картину. Хонджун много злится, волнуется и переживает, поэтому ещё со старшей школы пристрастился ко всякого рода успокоительным; несколько раз у него возникали проблемы с сердцем из-за слишком сильных эмоций, к счастью, не серьёзные, но беспокоящие пару раз в год. Юнхо жаль, что он не может просто забрать у Хонджуна его тревоги и потерять их в собственной пустоте. Ну, или хотя бы просто успокоить друга. (Юнхо не говорил, но в начале лета начал пить антидепрессанты, для верности время от времени «забывая» принимать. Он и не скажет.) Хонджун падает (пылью воспоминаний) на кровать и забирается под одеяло. Взбивает себе подушку (у него часто болит шея) и со вздохом ложится на неё. — Я на той неделе расстался с Сонхва. Юнхо смотрит на номер страницы в книге (который всё равно забудет) и закрывает её; откладывает на стол и поворачивается к Хонджуну, являясь олицетворением внимания. — В приступе злости я наговорил ему множество ужасных вещей, — продолжает тот, комкая пальцами одеяло и изучая взглядом складку на ткани. — Он правда очень многим бесил меня, но… Он не заслужил того, что я ему сказал, — Хонджун усмехается и поднимает глаза на Юнхо. — Наверное, он действительно был слишком хорош для меня. Юнхо молчит, лишь смотрит внимательно; не в первый раз они обсуждают подобное, и оба прекрасно знают, что Юнхо может бесконечно перечислять хорошие черты Хонджуна, а тот — бесконечно их отрицать. — Я думал извиниться, но не знаю, должен ли я извиняться, что сказал правду. Только если за то, что выразил её слишком резкими словами. Хонджун вздыхает тяжело, и Юнхо очень хочет его обнять, но остаётся недвижим. — Я никому не говорил об этом. Даже семье. Я и тебе не хотел говорить, но ты имеешь право знать. Юнхо прикрывает глаза в жесте благодарности; Хонджун смотрит на него и вдруг подползает ближе, садясь рядом и кладя голову на плечо. Юнхо обвивает его рукой за талию, проводит пальцами по рёбрам, скрытым за пижамой, и щекой прижимается к мокрой после душа макушке. — Когда я понял, что он заблокировал меня во всех сетях и аккаунтах, не давая мне возможности исправить хоть что-то, я… я злился. Я нервно смеялся, пугая соседа по комнате. Я выпил сразу три таблетки успокоительного. А потом… Лежал, не в силах подняться с кровати. Я тогда пропустил пары. Пытался заплакать, но не мог. И я безумно хотел позвонить тебе, чтобы ты приехал и — не знаю, помог мне? Но знал, что это слишком эгоистично. — Я бы приехал, — шепчет Юнхо, успокаивающе поглаживая Хонджуна по боку. — Я знаю. Я знаю, Юнхо. Спасибо. Они молчат, слушая то ли шум дождя за окном, то ли сердцебиение друг друга. — Я всегда всё порчу своим характером, — голос Хонджуна дрожит от волнения. — Есть такое, — эта фраза вызывает у обоих горький смешок. — Но никто не идеален, — продолжает Юнхо. — Найдутся люди, которые будут принимать тебя таким, какой ты есть. Не любить, не ненавидеть — просто принимать. — С трудом верится, — дыхание Хонджуна холодит ткань на груди Юнхо. — Но мне кажется, ты единственный, кто принимает меня. — Это привычка, — честно отвечает он. — Знаешь, Юнхо, ты удивительно на меня влияешь. Когда ты рядом, я будто становлюсь увереннее в себе. Я успокаиваюсь; всё, что могло меня волновать, пугать или беспокоить, видится мне простым и преодолимым. — Я рад, если это помогает тебе, — Юнхо вяло отстраняется и проверяет время на телефоне. — Ложись спать, беспокойный друг. Иначе на физкультуру ты точно не поднимешься. Хонджун нехотя отлепляется, переползая на свою половину кровати, обвивает руками игрушку и устраивается удобнее, завязывая ноги вместе с одеялом в морской узел. — Я разбужу тебя, — произносит Юнхо и берётся вновь за книгу. — Да я доеду на автобусе, не вставай так рано. — Я тебя подброшу. Спокойной ночи, хён. — Добрых снов. Хонджун ложится спиной к Юнхо, ворочается, громко вздыхает несколько раз и затихает. За окном шумит дождь, ещё громче — эхо машин с улицы. Ночами мир погружается во тьму, но не замирает ни на секунду. Юнхо видит в этом себя: вечно во тьме и всегда с тысячами голосов в голове. Он слушает каждый, но не отвечает ни на один. Иногда руки против воли Юнхо хватаются за нож или сигареты (эту пачку он таскает с собой уже больше года, и не столько сигарет он выкурил сам, сколько раздал коллегам по работе), но в такие моменты Юнхо останавливается, ставит самого себя на паузу и лишь наблюдает. В конце концов, это всё его не касается. Раньше он сходил с ума от бессонницы, мысли путались в голове, прыгали, как мячики, вокруг него самого и ядовито смеялись над его беспомощностью. Он пил настойки, занимался физкультурой, часами смотрел в потолок и в ужасе гадал, как будет проживать следующий день; но страх сменился безразличием, потолок — книгами. В последнее время Юнхо стал читать на английском. Это жутко утомляло, моментами он просто копировал целые абзацы в переводчик, но на самом деле время проходило в разы быстрее, а мыслям не хватало сил пробиться сквозь набор иностранных слов. Он отключается от усталости где-то к четырём часам, а через ещё два он слышит будильник с мелодией, что когда-то ему нравилась, но за годы стала вызывать лишь дрожь в спине и глухую ненависть. Вернувшись в сознание и поскорее выключив звук, он наблюдает с минуту за умиротворённым лицом друга, что одной рукой прижимает к груди игрушку, а второй обнимает за талию Юнхо. Их ноги спутались меж собой (как мысли в голове), несмотря на раздельные одеяла, и Юнхо очень старается не разбудить его. Он ползёт на кухню, игнорируя в голове крик: «Зачем?»; шумит посудой и принимается готовить завтрак. От недосыпа чувствует лишь тошноту, и единственное, что его желудок сейчас готов воспринять, это кофе. Пока его руки всё делают сами, голова Юнхо обитает в поднебесье, затянутом дождевыми тучами и серыми облаками. На улице всё ещё льёт. Он будит Хонджуна через полчаса. Подойдя к кровати, Юнхо ласково проводит пальцами по чужим губам, отводит в сторону от дрожащих ресниц светлую прядь и перемещает её за ухо. Невесомо целует в щёку (разум громко шепчет, что он отвратителен) и сжимает плечо: — Хён, просыпайся. Когда Хонджун медленно ворочается и произносит что-то невнятное в ответ, Юнхо выпрямляется, включает в комнате свет и покидает её. Хён выходит к нему уже одетым и причёсанным. — Доброе утро, — здоровается он и садится за стол. — А ты не будешь есть? — Я не хочу. Потом позавтракаю, — отмахивается Юнхо и оставляет друга наедине с едой. Собравшись, он долго смотрит на упаковку антидепрессантов. Забрасывает их подальше в глубь ящика стола; забирает ключи из прихожей и спускается заводить машину. Вне бетонных стен холодно и промозгло; под ворот куртки забирается влажный воздух и играет на убитых нервах грустную мелодию. Мотор машины ворчит на столь раннее пробуждение; Юнхо бездумно потирает руки и выкручивает на максимум обогрев салона. Он тоскливо наблюдает за каплями дождя, расплывающимися на лобовом стекле, и сползающими вниз жёлтыми листьями. Вслушивается в шелест, шёпот; внимает отголоскам в собственном сознании и теряется среди звуков. Юнхо слышит скрип двери подъезда; слышит шаги и щелчок дверного замка. — Наверное, сегодня нас не погонят на стадион, — вслух размышляет Хонджун, кидая на заднее сидение рюкзак. Юнхо пристёгивается и включает дворники. Чёрные кости безжалостно сметают со стекла воду и листья (мечты самого Юнхо). — Нужно будет нам с тобой куда-нибудь выбраться на выходных, — бормочет Хонджун, откидываясь на спинку. — Мы и дня не провели вдвоём с тех пор, как… Как я сдал сессию. «С тех пор, как ваша дружба с Сонхва преобразилась в отношения», — думает про себя Юнхо, но сдаёт назад, дабы выехать с парковки, и отвечает: — Да, было бы неплохо. Город просыпается, пребывая всё ещё в сумерках; сонные водители, сонные пассажиры, сонные пешеходы — всё смешивается в тошнотворную кашу, из-за чего даже недавно выпитый кофе просится наружу. Хонджун рассеянно наблюдает за дорогой; Юнхо оглаживает пальцами руль (а хотелось бы — тёплую кожу, единственную, что может согреть его кровь), уставившись на светофор. Они прощаются кратким «пока», когда Хонджун захлопывает дверь (очередную из сотен в душе) машины и бежит в университет. Юнхо провожает его взглядом, разворачивается и уезжает обратно. Сегодня у Юнхо выходной. Дома его встречает собирающийся в школу Ёсан. — Ты не опоздаешь? — спрашивает Юнхо. — Могу подвезти. — Я не хочу делить с тобой твою тоску, будучи запертым в душном салоне, — ровным тоном произносит Ёсан и складывает в раковину посуду. — Раз твой парень не удосужился за собой помыть, то и я тебе оставлю тарелку. Юнхо молчит; смотрит, как младший обувается, вскидывает сумку на плечо и хлопает входной дверью. Он стоит в прихожей, подпирая плечом дверной косяк, разглядывает носки своих кроссовок. Выходит из квартиры, из подъезда, а хочет — выйти из жизни. Вновь заводит машину и выезжает с квартала. Теряется в дороге, теряется в массе, теряется в шуме и самом себе. Оставляет машину где-то на окраине и уходит гулять. Он бродит бессмысленно по улицам, в безобразно белых наушниках играет не музыка — звон стекла и скрежет по сердцу; дождь превращает волосы в грязь, что липнет к вискам. Он останавливается на набережной и смотрит на серую безмолвную воду. В кармане вибрирует телефон. Юнхо игнорирует. Он просто знает, что однажды утонет в этой серости, в сырости, в своей безысходной тоске, потому что не желает иного.