A TO Z

Пролог

Этой ночью идёт сильный дождь. Стеклоочистители скользят по мокрой поверхности, туда-обратно, туда-обратно. С капота ручьями течёт вода, из-под колёс вырывается тяжёлый пар, отчего машины кажутся летящими над асфальтом драконами. Город отражается тысячами огней, плывёт и колеблется, покрываясь рябью; проезжая часть сверкает и переливается в безумстве погоды безэмоциональным серым, тусклым жёлтым, агрессивным красным. Нависшее над трассой небо затянуто мрачными тучами, и сам дождь похож на поток чернил, что окрашивает дорогу в беспрерывную чёрную полосу жизни. Полоса эта виляет, петляет, ветвится, мигает, плывёт, спускается к улицам, шлагбаумам, ограждениям и потускневшим вывескам круглосуточных магазинов. Колёса входят в продавленную тысячами тонн автомобилей колею, руль дёргается в руках, что-то падает в багажнике и издаёт глухой стук, едва различимый за воем мотора. Юнхо едет быстро, рискуя попасть в аварию; но он уверен в себе, своих навыках вождения, а ещё он сильно опаздывает. Он игнорирует некоторые светофоры: в два ночи пешеходов на улице практически не бывает. Бросает скорый взгляд на перекрёсток и мчится дальше. Алой кровью растекается по водной глади отблеск переключателя; очертания белой зебры теряются в воде. Юнхо топит педаль газа в пол, намереваясь проскочить. В свете фар вором в ночи мелькает хрупкий силуэт. Оглушительный визг тормозов, вопль клаксона, шелест покрышек, резкий толчок; машину заносит, Юнхо выворачивает руль, но это не помогает. Он останавливается прямо перед силуэтом, что в неверии и ужасе кладёт ладони на скользкий капот, чья беззубая пасть через секунду могла впиться в его рёбра. Юнхо широко открытыми глазами смотрит на испуганного юношу, чьи очертания расплываются и дрожат в каплях, падающих на лобовое стекло. Одному преисполненному страха взгляду сквозь дождь вторит такой же. Дворники успевают промелькнуть перед глазами трижды, прежде чем он выходит из оцепенения. — Ты цел? — Юнхо покидает салон, с силой захлопывая дверь трясущимися руками, и берёт нерадивого пешехода под локоть, привлекая его внимание. — Тебя по сторонам смотреть учили? Юноша свою руку выдёргивает и на шаг назад отойти хочет; ноги не держат, заплетаются, и он не падает только благодаря Юнхо, что успел поймать ослабевшее тело. — Я в порядке, — бросает он, не смотря в лицо. — Спасибо, — взгляд его проясняется, и юноша улыбается робко, неуверенно, вопросительно. Юнхо отмечает, что улыбка у парня очень солнечная, даже при дожде и столь мрачных обстоятельствах. — Прости, мне нужно бежать. Спасибо. И-и прости ещё раз, — он встряхивает головой, что не накрыта капюшоном, капли со светлых волос веером разлетаются в стороны. Юноша топчется на месте, переступает с ноги на ногу, как потерянная собака, оглядывается по сторонам и, неловко кивнув на прощание, перебегает оставшуюся часть улицы, стремясь поскорее исчезнуть с глаз. Юнхо провожает силуэт взглядом; возвращается в машину и вздрагивает от перепада температуры. Глубоко вздыхает, жмёт педаль газа и медленно трогается с места, уже не пытаясь никуда успеть.

~*~

— Ты почему так долго? — интересуется Сонхва, когда, наконец, в полутьме коридора различает знакомую фигуру. — Я думал, с тобой что-то случилось. — Да, почти, — Хонджун бросает на грязный пол промокшую насквозь куртку и протягивает старшему реагент. — Меня чуть не сбила машина. Выскочил на красный. Сонхва пристально смотрит, прежде чем подходит вплотную и обнимает крепко, к груди прижимая и в мокрые пряди носом зарываясь. — Будь осторожнее, прошу тебя, — просит он. Хонджун кивает порывисто, на нетвёрдых ногах отходит и в ванную комнату заглядывает. Сонхва следует за ним, на скользкий кафель ступает; бросает пропитанную кровью тряпку к мужскому трупу, погружённому в горячую воду, и высыпает принесённый напарником раствор. — Он будет вонять. Пойдём. — На улице ливень, может, переждём здесь? И заодно посмотрим, чтобы он наверняка растворился, — предлагает Хонджун. Сонхва обнимает его за талию и притягивает к себе; волосы пахнут дождём. Он целует влажный висок. — Ты сам всегда говоришь, чтобы мы нигде не задерживались. — Я знаю, — Хонджун льнёт ближе в поисках тепла; плечи сжимаются, и юноша кажется совсем миниатюрным. — Я не могу сказать, что перед моими глазами пронеслась вся жизнь — нечему там проноситься; но я впервые ощутил близость невероятной боли и, возможно, смерти. Это то, с чем сталкиваются они? Сонхва молчит, наблюдая, как водная гладь в ванной покрывается белёсой плёнкой и пузырится. Силой утаскивает Хонджуна за собой прочь из ванной и захлопывает дверь. — Проверь, всё ли ты взял, и пойдём отсюда. Я прослежу, чтобы ты переходил дорогу только на зелёный свет. Младший вздыхает тоскливо, отходит; подхватывает брошенную им в коридоре куртку и чёрный рюкзак со множеством нашивок и брелоков. Эхом от единственных свидетелей преступления — стен — разносятся его шаги, когда он в последний раз обходит квартиру, и его чуткий взор цепляется за мелочи обстановки. Старая, вся в разводах фотография бывшей жены; полупустые шкафы, где раньше стояли проданные к настоящему моменту за бутылку соджу книги; грязная одежда, отчаянно нуждающаяся в стирке; груда белья в углу и деревянный стул с переломанной ногой; часы, остановившиеся за минуту до полудня. Хонджуну не по себе от обстановки, и он возвращается. Сонхва убирает инструменты в портфель, снимает с рук, наконец, перчатки, пихая те во внутренний карман светлого пальто. Осматривает помещение и приближается к выходу. — Скоро увидимся? — улыбается. Хонджун кивает и вскидывает рюкзак на плечи. Сонхва успевает поймать его за запястье и накрывает губы своими, целуя чувственно и любяще. Хонджун тотчас отвечает. — Будь осторожен, — шёпотом, опаляя дыханием щёку. — Ты тоже. Хонджун покидает квартиру, и шагов его не слышно: он умеет ступать бесшумно. Сонхва ждёт около получаса — может быть, зря, но они привыкли уходить в разное время, чтобы их не поймали вместе. Он заходит в ванную и морщится от вони: труп начал разлагаться в щёлочи. Взгляд скользит по брошенному на пол раскрытому паспорту с фотографией убитого им алкоголика и вычеркнутыми Хонджуном именем-фамилией. Они, определённо, рискуют, ведь эта незначительная деталь превращает убийства в серийные — коими по сути своей они не являются; но душа Сонхва буквально кричит на весь мир, и он не может оставить эти жизни догорать, он не может позволить людям закрывать глаза и дальше. Ему хватает смелости совершать то, что он совершает — значит, он обязан тем самым изменить хотя бы часть человечества. Когда стрелка на наручных часах минует отметку в три ночи, Сонхва закрывает дверь на ключ и спускается к выходу из подъезда. Улица встречает его всё тем же ливнем и размытыми в лужах очертаниями соседних жилых домов. Он раскрывает серый зонт, что Хонджун украл для него из квартиры очередной жертвы месяца два назад, и усталым шагом бредёт через квартал. Вызывает такси, что довозит его до мотеля на краю города. Обычно он добирается до их с младшим места жительства своим ходом, на метро или автобусах, но общественный транспорт ещё не проснулся, а ждать утра в такую погоду нет желания. В конце концов, Хонджун смог выручить больше денег: нашёл код от банковской карточки и снял приличную сумму со счёта убитой на прошлой неделе женщины; так что ни одному из них одна-единственная поездка на такси не повредит. Когда Сонхва заходит в их общий номер, Хонджун уже спит. Он ворочается, заслышав тяжёлые шаги, но после нежного поцелуя в лоб успокаивается и затихает. Сонхва наскоро принимает душ — он должен выглядеть так, словно всю ночь провёл здесь, как обычно — и ложится рядом, обнимая младшего и прижимаясь к его тёплой спине. Они слишком устали за день, одному из них подниматься на пары, второму — на работу, а часов до утра осталось совсем немного. Он засыпает, вдыхая слабый аромат одного на двоих шампуня. Будит его резкий рывок. Сонхва в недоумении щурится, сквозь невыносимую боль в глазах; видит сидящий силуэт в темноте и как вздымается чужая грудь, шумно гоняя воздух. Хонджун тяжело дышит. — В чём дело? — низко и едва разборчиво бормочет он, включая экран телефона. Четверть шестого. Хонджун хрипло прокашливается. — Всё в порядке. Очередной кошмар. Спи. Сонхва смотрит с сочувствием: Хонджуну часто снятся страшные сны. Он никогда не жалуется на них, но Сонхва не мог не заметить, что те пришли в их прежде мирные ночи после того, как младший начал видеть трупы убитых. Хонджун продолжает сидеть, отвернувшись к окну, размышляя. Усталость сморит его рано или поздно, но ему нужно выспаться; поэтому Сонхва обвивает худую талию, требовательно тянет назад, к себе, гладит любимого по волосам, находясь в полудрёме, и шепчет спутанно, слова в один комок сливаются: — Я рядом, не бойся. — Хорошо, что ты есть, — произносит Хонджун, закрывая наконец глаза и утыкаясь в угловатое плечо. — Я тоже люблю тебя.

~*~

— Ты долго, — с беспокойством произносит Минги. Юнхо хлопает дверью автомобиля и подходит ближе, игнорируя жёлтую ленту, ограждающую место преступления. Когда он останавливается рядом, Минги легко целует его в щёку. Юнхо прикрывает глаза в жесте благодарности, прежде чем встряхнуться и вернуться к работе. — Возникли трудности в дороге. Что-нибудь уже известно? — Тот, кто это делает, совсем потерял страх, — слова Минги отдают сталью и злостью, продиктованной бессилием; Юнхо кивком здоровается с проходящим мимо него Чонхо. — Снова вычеркнуто имя в паспорте. Жертва задохнулась под водой. Жестоко: привязывать мешок с кирпичами к шее и сбрасывать в канал. Она просто не имела возможности выплыть. — Или желания, — тихо добавляет Юнхо, рассматривая пакет с раскрытым в нём паспортом. Имя и фамилия аккуратно зачёркнуты чёрным маркером. Не первый раз он видит это: число убитых перевалило за первый десяток. — Что? — Минги поворачивается к нему. Юнхо возвращает улику обратно. — Мешок с кирпичами — прошлое. Задохнуться под гнётом собственных мыслей. Люди нередко не хотят сами отпустить то, что тянет их на дно. Ребята используют весьма посредственные символы. Минги тяжело вздыхает и идёт следом за парнем, что уверенными шагами приближается к лежащему на парапете взбухшему трупу. Зрелище неприятное, но бывало и хуже. — Это, конечно, здорово, что ты понимаешь их намёки, — резко произносит он. — Но это не помогает ни найти предполагаемую жертву, ни поймать самих преступников. — Жертв тысячи. Это все мы, — Юнхо наклоняется над телом и рассматривает его скорее для очистки совести, нежели высматривая детали, что могли бы навести на личность убийцы или дать подсказку: преступники действовали предельно осторожно, не оставляя следов. — Любой человек может стать их мишенью. Они явно вдохновлялись или «Тетрадью Смерти», или фильмом «Семь», или подобной чепухой. — Маловато характеристик, чтобы выявить нарушителей. Юнхо выпрямляется и машет рукой; сотрудники морга закрывают тело тканью и погружают на каталку. — Что ты предлагаешь? — Я не знаю, — тон голоса Минги обретает извиняющиеся нотки. — Просто… Это уже тринадцатая жертва. А у нас нет ничего, кроме символизма и вычеркнутых в паспортах имён. — Тринадцать — несчастливое число, — замечает Юнхо. — И наши преступники должны знать это, если они верят в знаки, коими наполнены их убийства. Всё, что мы сейчас можем делать — смотреть в оба. Мне неприятно говорить это, но пока что нам действительно остаётся лишь выжидать и быть готовыми схватить их при первой же возможности. Свидетели есть? — О чём ты, — фыркает Минги. — По предварительным данным смерть наступила неделю назад. Здесь никто не ходит, кроме рабочих стройки; труп вообще никогда бы не обнаружили, если бы пожилая женщина не нашла привязанный к ограде паспорт. Она отнесла его в ближайший отдел полиции, они несколько дней не могли связаться с убитым. Чонхо предложил проверить само место, как только увидел знакомый нам почерк. — Адрес прописки совпал с местом жительства? Из квартиры, должно быть, снова вынесено всё ценное. — Мы сможем узнать это только утром, — Минги вздыхает и подходит ближе. — Запросы уже выслали, но отдел начинает свою работу в восемь. Ты уверен, что первично для них убийство? И что это действительно молодые люди, а не мстительная девушка или сбрендивший на старости лет вояка? — Уверен, — Юнхо кивает и плечом прижимается. — Девушки или слишком чувствительны для подобных вещей, или куда более жестоки. Здесь же — труп и кража. Всё. Ничего лишнего. Вычёркивание имён в паспортах — уже огромный риск для них. Можно предположить, что жертв намного больше, чем тринадцать — просто раньше мы не могли их связать. Ну, а деньги и украшения они забирают, потому что, очевидно, у них нет иных средств к существованию. Не удивлюсь, если преступниками окажутся студенты или кто-то их возраста. Минги кусает губы в задумчивости, вновь тяжело вздыхает. — Мы обязательно найдём их. Не сегодня, так завтра. Не завтра — значит, послезавтра, — утешает следователь, взирая с сочувствием. — Они не намерены останавливаться. Мы — тоже. Они уезжают спустя час, когда всё, что они могли сделать на месте преступления, было сделано; Юнхо ведёт машину тихо, осторожно, хоть на улице в четыре утра нет никого. В квартире Минги, расположенной на краю города, вновь царит холод, и Юнхо тотчас включает обогреватель, который не спасает почти, но создаёт иллюзию дома и тепла. Младший смазано целует в губы и желает добрых снов, переодевается и через считанные минуты засыпает — ему утром в участок. Юнхо в задумчивости заваривает себе кофе, в сотый раз перечисляя в голове все преступления и ища новые зацепки; рисует на стикерах схемы и списки, делает глоток и ругает себя за неосмотрительность: он снова не сможет уснуть полночи. У него свободный график, но он устал от чувства бессилия не меньше Минги: слишком много убийств, слишком всё наивно, глупо и жестоко. Пусть жертвы не заслуживали жизни по мнению убийц, но и они не имели права эти жизни отнимать. Людям дана жизнь, и их личное дело, как они ею распоряжаются. Он ложится с телефоном в кровать, и Минги, чувствуя тепло, оплетает юношу руками и ногами; Юнхо прижимается щекой к его макушке и слушает спокойную музыку, пока не проваливается в сон. Ему снится тёмный силуэт под дождём, как он безуспешно пытается его поймать, но лишь задыхается от бега и хватает руками капли воды, что стекают с его пальцев подобно вязкой крови.