A TO Z

Когда после короткого звонка дверь в студию открывает молодой парень, Юнхо не может скрыть своё удивление. Он с любопытством осматривает юношу перед собой: тот немногим его ниже, волосы на голове топорщатся в разные стороны, а поверх заляпанной краской и сотни раз стиранной футболки висит ещё более разноцветный фартук. — Привет, заходи, — тот пропускает гостя, закрывая за ним дверь. — Прости, у меня бардак, но, думаю, ты привык это видеть. Ты ведь не в первый раз подрабатываешь? — уточняет он осторожно, возвращаясь к мольберту. — Четвёртый, — отвечает Юнхо, снимая через плечо сумку и не зная, куда бы её примостить: банки, кисти, листы, рамки, холсты и грунт разбросаны повсюду. В предыдущих мастерских, где ему доводилось бывать, тоже царил сопровождающий любой творческий процесс хаос; однако эта студия, крохотная по размерам, поражает степенью беспорядка, поселившегося в ней. В конце концов Юнхо находит скромный уголок на диване, что явно используется для хранения принадлежностей, но никак не для сна и отдыха, и туда же кладёт своё пальто. Хозяин жилища пытается тем временем освободить место в комнате, перекладывая рамки, пиная к стене коробки с красками и сдвигая мольберт ближе к чему-то, что должно было быть кухней. Юнхо испытывает ужас, осматривая студию: в ней практически отсутствует мебель, у входа крючки вместо гардероба, обувь скромной толпой покоится возле порога, вместо полноценной кухни — огромная раковина с небольшой антресолью, прибитой к стене, короткая стойка заменяет обеденный стол, а на единственном стуле торжественно восседает подключённый к удлинителю чайник. Судя по всему, владелец довольно одинок: его движения неровные и резкие, как если бы он сильно нервничал в присутствии незнакомого ему человека. Впрочем, Юнхо не интересует чужая история. Может, у этого парня здесь только лишь мастерская, а живёт он в другой квартире. — Мы, конечно, имели возможность познакомиться на сайте, но всё же: Ким Хонджун, рад встрече с тобой, — закончив с уборкой, юноша подходит ближе, светло улыбается и протягивает руку. — Чон Юнхо, взаимно, — он отвечает на рукопожатие. — Итак, что от меня требуется? — Становись в центре, — Хонджун возвращается к стене и, ого, поднимает с пола прожектор, похожий на один из тех, что используют фотографы. — Я попрошу тебя раздеться и скорректирую позу. — Догола? — уточняет Юнхо. Ему уже доводилось позировать пожилому приверженцу академической школы, который изображал нагую натуру, так что ничего постыдного он в этом не видит. Хонджун смущается на мгновение, но отрицательно мотает головой. — Сейчас не обязательно. Пока тот настраивает освещение — Юнхо нравится, что молодой художник использует нестандартное, — он снимает одежду и становится в указанном месте. Хонджун задёргивает плотные шторы, отчего помещение тонет в полумраке; включает ало-сиреневый прожектор, расположенный справа от Юнхо, и яркую лампу над рабочим мольбертом. Краски и холст у него давно заготовлены, так что, когда Хонджун определяется с позой, помогая модели правильно наклонить голову и вытянуть руки, то сразу приступает к работе. Позирование может показаться скучным занятием, и, в целом, оно действительно невероятно однообразно и занудно. Иногда художники развлекают натурщика своими рассказами и монологами, но чаще предпочитают молчать, сконцентрировавшись на картине. Один из предыдущих заказчиков включал на фоне классическую музыку. Юнхо не тяготит тишина, скорее даже наоборот: в повседневной жизни ему как раз не хватает этой самой возможности застыть неподвижно и позволить течению времени плыть целеустремлённо прочь, огибать его, словно мёртвую статую. Он привык много общаться с людьми, дома, в университете и на занятиях, так что шанс помолчать и подумать на протяжении нескольких часов кряду оказывается как нельзя кстати. — У тебя хорошая фигура, — негромко замечает Хонджун. Юнхо усмехается. — Спасибо, — коротко благодарит, намекая, что не настроен продолжать разговор. Художник его понимает и не пытается оживить диалог. Юнхо теряет счёт минутам, погрузившись в транс и не думая ни о чём конкретном, когда неожиданно вздрагивает, слыша звоночек закипевшего чайника. Надо же, он не заметил, когда Хонджун его поставил. — Можешь расслабиться, — разрешает тот, откладывая кисть и массируя затёкшую шею — та смачно хрустит в ответ. — Что будешь: чай, кофе? — Кофе, — Юнхо опускает руки и выпрямляется; мышцы пока не жалуются, но размять их всё равно нужно. — Садись на стул, если хочешь, — Хонджун убирает электрический чайник с сидения и смахивает воображаемую пыль. — А ты? — Я постою, мне не привыкать. — Тогда я тоже. Хонджун заваривает ему кофе — дешёвый, растворимый, но не самый гадкий на вкус; в свою кружку кидает пакетик чая и достаёт печенье из шкафчика. Юнхо вяло рассматривает мольберт, на котором виднеются зачатки будущей картины. Стиль у Хонджуна странный, своеобразный: он не делает зарисовок, а сразу кладёт краски, корректируя и исправляя ошибки по ходу работы; он берёт очень насыщенные цвета и использует яркий контраст — свет, подчёркивающий очертания фигуры, чётко выделяется на фоне. Характер Хонджуна хорошо виден в оттенках и деталях палитры, а вот пропорции и аккуратность оставляют желать лучшего. Впрочем, кажется, самого автора работ это не сильно беспокоит. Юнхо мало смыслит в искусстве, даже больше: он ни черта в нём не понимает и не отличит один «-изм» от другого, а такие изыски, как сюрреализм, модернизм, символизм и прочие, физически не способен понять. Картины или фотографии ему либо нравятся, либо нет, а к какой школе они принадлежат — дело десятое. Хонджун откровенно презирает в своих работах реалистичность: он творит с формами и линиями, что душа велит, поэтому Юнхо, безусловно, привлекают цвета, им используемые, но не сюжеты. Он лишь догадывается, что Хонджун вкладывает в творчество всё своё сердце, всё воображение, буквально вырисовывая внутреннее состояние: кропотливо, усердно, терпеливо. — Расскажи о себе? — предлагает тот. Юнхо морщится: ну вот, началось. — Ты и так обо мне знаешь всё необходимое, — он отпивает кофе и берёт любезно предоставленное печенье. — Чон Юнхо, двадцать один год, подрабатываю позированием для художников, оплата почасовая. — Где ты учишься? — Хонджун то ли не замечает сухости в тоне собеседника, то ли намеренно игнорирует. — Нигде. Меня отчислили из университета полгода назад. — Думаешь вернуться? — Нет, — Юнхо понимает, что успел проголодаться, когда выуживает из коробки третье подряд угощение; впрочем, со стороны Хонджуна никакой реакции на сию вопиющую наглость не следует. — Скучно. Если всё сложится, стану танцором, буду выступать где-нибудь, ставить хореографию, ездить по стране. — Звучит здорово, — Хонджун звучит искренне. — Ты занимаешься танцами? — Да, с дошкольного возраста, — Юнхо прикусывает язык, но уже поздно: он проговорился. — Дома стоит несколько наград, завоёванных мной в старших классах, — решает немного похвастаться он. Хонджун улыбается — немного грустно, но по-прежнему тепло — и тихо аплодирует; эхо от хлопков занудно отскакивает от пустых стен. — Прими моё восхищение. Надеюсь, у тебя всё получится. Юнхо порывисто кивает и возвращается к кофе, избегая встречаться с художником взглядом: по идее, он должен в ответ поинтересоваться его жизнью и мечтами, но, если честно, ему всё равно. Да и что он услышит? Скорее всего, тот хочет прославиться благодаря картинам, заработать миллионы и разъезжать по миру, давая интервью, ради своей мечты перебрался из глуши в столицу и, как это со многими бывает, существует на грани нищеты, судя по обстановке жилища. Впрочем, Юнхо не мог не заметить изобилие профессионального оборудования и дорогих материалов — вероятно, дело не в бездумной растрате средств, а в непомерно высокой цене за краски и холсты. Они проводят вместе ещё часа два, после чего Хонджун выдыхается и решает закончить на сегодня. Когда встаёт вопрос об оплате, Юнхо колеблется, но в итоге скидывает те тридцать минут, что они потратили на перерыв и чай; он не говорит об этом художнику, называя лишь конечную сумму. Хонджун спокойно отсчитывает купюры, откладывая их на стол — ему явно неловко, — и возвращается к уборке рабочего места, пока Юнхо одевается. Они договариваются увидеться снова в конце недели, предварительно созвонившись; Хонджун выглядит усталым, когда провожает гостя, а его улыбка — вымученной. — До встречи, — прощается Юнхо, пересекая порог тесной студии. — Береги себя, — Хонджун бесшумно закрывает дверь. Юнхо стремительно сбегает по лестнице с девятого этажа и выходит, наконец, на улицу; в лёгких всё ещё висит тяжёлый запах масляной краски. Они вдвоём неплохо срабатываются: Юнхо приходит к нему два, а иногда и три раза в неделю на несколько часов — Хонджун не может подолгу работать и быстро выдыхается. Юнхо это только на руку — однажды ему доводилось позировать без малого целый рабочий день, и, откровенно говоря, ему не понравилось, при всей его выдержке. Посредством разных мелочей Юнхо лучше узнаёт художника, хотя они по-прежнему почти не разговаривают. Хонджун оказывается весьма эмоциональным парнем, а ещё вспыльчивым: когда он в порыве злости швыряет кисти в стену, Юнхо не на шутку пугается. Впрочем, его раздражение никак не задевает других людей и легко испаряется: в таких случаях Хонджун заваривает себе крепкий чай (для Юнхо он делает кофе) и садится на пол, отпихивая ногами палитру подальше и обнимая пальцами огромную кружку. Художник сильно хмурится и явно удручён; Юнхо долго сомневается, прежде чем всё же опускается рядом, касаясь его плеча своим: — Не хочешь поговорить? Хонджун не сразу реагирует; поворачивает голову и смотрит с недоумением. — О чём? — Не знаю, о чём хочешь. Если это поможет тебе отвлечься. — А, — взгляд Хонджуна проясняется, — всё в порядке, спасибо, — слова звучат неискренне, но Юнхо не намерен допытываться. Он сделал достаточно. Они сидят молча, думая каждый своё, но чувствуя присутствие друг друга, и это по-особенному неповторимо и приятно. Юнхо понимает, что за эти несколько недель быстро привыкает к Хонджуну, его духу, заполнившему крохотную студию, его миру, в котором царят эмоции и хаос, но отнюдь не беспорядочные, как казалось на первый взгляд. Хонджун просто не умеет жить, как все: он спит на полу на матрасе, используя диван для драпировок и складирования инструментов, у него холодильник какого-то чёрта стоит в ванной, у него отсутствует множество вещей, которые любой другой адекватный человек сочтёт необходимыми для жизни — но Хонджун совершенно легко и непосредственно умудряется обходиться без них, видя особую романтику во всех тех сложностях, что преследуют его. Юнхо находит это глупым, но забавным: он ни за что не стал бы жить так, но посмотреть, понаблюдать за столь необычным образом существования со стороны действительно интересно. У Хонджуна древний смартфон, которому уже лет шесть и где отказала половина функций; старая одежда едва ли не со времён старшей школы, перекрашенная и перешитая вручную им самим; целая гора безделушек, сделанных своими руками и никуда не годных. Юнхо отчасти смешно, а отчасти больно за него: у Хонджуна большое сердце и огромный талант, но миру не сдались его творчество и любовь к жизни. Он тихо хихикает, слушая беседу между Хонджуном и другом, которого тот вроде как и зовёт уважительно хёном, а вроде бы бросает трубку на полуслове, однако потом Юнхо смутно догадывается, что этот самый Сонхва-хён — почти единственная надежда Хонджуна на выживание: они нередко обсуждают вопросы продажи картин последнего, Юнхо через динамик слышит, как Сонхва почти кричит на Хонджуна, призывая перестать маяться дурью и найти себе нормальную работу, но художник только молча сбрасывает звонок либо отнекивается сухим: «Рисую, позже». — Почему ты позволяешь ему так говорить с собой? Хонджун переводит на него взгляд из-за мольберта. — Он мой друг детства, — у него милая манера упираться деревянным кончиком кисти в собственную щёку. — А ещё я знаю, что он абсолютно прав. Может быть, однажды я услышу его, если только он не бросит меня раньше. В голосе Хонджуна сквозит тягучая горечь, хотя сам парень улыбается и пожимает плечами, словно всё им сказанное — сущий пустяк. Юнхо в очередной раз повторяет себе, что его всё это не касается. Близится Рождество. Юнхо не против приходить к Хонджуну чаще, ибо тратит большое количество денег на подарки родным и друзьям и подработка сейчас приходится как нельзя кстати; однако он постоянно выступает с труппой на различных ярмарках, празднествах и мероприятиях и в дневное время преимущественно занят. — Если тебя не смущает, приходи ночью, — тянет задумчиво Хонджун. — Я всё равно ложусь обычно под рассвет. Но рассчитывай нагрузку, тебе нужно отдыхать. — Всё в порядке, работа с тобой меня не напрягает, — признаётся Юнхо, и его слова вызывают у художника робкую улыбку. В конце концов они решают, что после выступлений Юнхо будет приезжать к Хонджуну и оставаться с ним допоздна, добираясь домой на последнем автобусе. Но случается то, что должно было случиться: они теряют счёт времени, и, когда наконец смотрят на часы, выясняется, что полночь давно минула и никакой транспорт уже не ходит. — Придётся вызывать такси, — вздыхает Юнхо: сейчас каждая вона на счету. — Можешь переночевать здесь, если хочешь, — предлагает Хонджун. — Я освобожу тебе место. — Тебя это не стеснит? — тот лишь отмахивается и направляется к дивану; разбрасывает вещи вокруг, перемещая их на пол, отдаёт свою подушку и откапывает тёплый плед вместо одеяла. Юнхо чувствует себя безумно неловко и запоздало сожалеет, что согласился. — На ужин могу предложить только заварную лапшу, — смущённо улыбается Хонджун. — Сойдёт даже прошлогодний хлеб, я ел больше десяти часов назад. В до невообразимого странной, ненормальной, дискомфортной обстановке тлеют ощущения уюта и умиротворения; Юнхо испытывает доселе ему незнакомый трепет, когда они едят безвкусную лапшу, расположившись на полу, когда смотрят вместе видео с телефона младшего, ибо у него диагональ шире, да и экран пока ещё без трещин, когда стоят вместе на лоджии и молча рассматривают тёмно-синее небо, что раскинулось как непрозрачное покрывало над жилым комплексом. Он с трудом засыпает на неудобном диване, отправив матери смс, что переночует у друга; Хонджун, оставшийся на своём матрасе, все ещё бодрствует и что-то рисует в обклеенном стикерами скетчбуке. Утром Юнхо обнаруживает хозяина квартиры спящим: он точно не должен находить явившуюся его взору картину милой, но находит. Он старается ступать осторожно и тихо, но всё равно спотыкается в темноте об очередную коробку с красками и едва не роняет с грохотом мольберт. — Прости, — виновато произносит он, наблюдая, как Хонджун сонно трёт глаза, проснувшись от шума. — Всё в порядке. Который час? — Восемь. Хонджун со стоном роняет голову обратно. Тем не менее, он всё же поднимается — выясняется, что лёг Хонджун в шесть, — и даже выдумывает жалкое подобие завтрака, выуживая из недр холодильника яблоки и размораживая полуфабрикаты в микроволновке. Пока Юнхо ест — в Хонджуна кусок не лезет в таком состоянии, — раздаётся телефонный звонок. Юнхо не слушает разговор, находя это как минимум невежливым, но определённая реплика привлекает его внимание. — Ты обещал, что мы встретим Рождество вместе в этом году, — хмурится Хонджун, ёжась от холода на диване и теребя отросшие пряди волос, что очаровательно топорщатся в разные стороны после краткого сна. Он нервно сжимает пальцы в кулак, которым в отчаянии ударяет по бедру, и прикусывает губу, слыша ответ. — Ладно. Нет, я не злюсь, хён. Хорошо вам провести выходные с Ёсаном, — кидает напоследок, заканчивая диалог и швыряя телефон в подушку. — Это отвратительно с его стороны, — после долгой паузы осмеливается заметить Юнхо. Взгляд Хонджуна смягчается; парень подбирает под себя ноги, обнимает их и водружает подбородок на колени. — Он всегда такой. Сколько лет мы знаем друг друга, а я всё никак не привыкну. — Если мы с ним однажды увидимся, напомни мне, чтобы я дал ему в челюсть, — на полном серьёзе просит он. В груди поселяется необъяснимое тепло при взгляде на улыбку Хонджуна, не сдержавшего смешок, на него самого: такого домашнего, сонно-задумчивого, замотанного в плед, что всё ещё хранит тепло спавшего под ним Юнхо. Эта история всплывает в голове несколькими днями позже, когда он празднует сочельник у себя дома с семьёй: Юнхо думает, что Хонджун сейчас, скорее всего, совсем один, в тоскливой квартире, заполненной никому не нужными картинами, поделками и атмосферой гнилого одиночества, и сердце начинает болеть от этой мысли. Он набирает его номер поздним вечером, и душа тотчас обретает покой, когда в динамике раздаётся знакомый голос. — Юнхо? Что-то случилось? — Просто хочу узнать, как ты, — он неровно усмехается, ковыряя ногтем косяк двери в прихожей. — Ох. Тебе не стоило беспокоиться, всё нормально. Спасибо, что позвонил. — Ты один? — Наверное? Я выехал в центр прогуляться, посмотреть на салюты и людей, — Хонджун старается звучать обыденно и оптимистично. Юнхо подумывает позвать его к себе, но знает, что обоим будет слишком неловко, поэтому скомкано прощается, забывая даже пожелать счастливого Рождества и обходясь стандартным «доброй ночи». Утром следующего дня он быстро собирается, забегает в магазин, чтобы прихватить празднично оформленную коробку печенья — он понятия не имеет, что мог бы подарить художнику, — и направляется через весь город к потерянной, унылой студии. Он думает, что тот, должно быть, спит, ещё или уже, поэтому не удивляется, когда на звонок никто не отвечает. Он собирается оставить небольшой пакет у входной двери, когда она внезапно распахивается и являет Хонджуна с лохматым беспределом на голове и спущенных на шею наушниках. — В чём дело? — он впускает неожиданно нагрянувшего гостя внутрь. — Пришёл поздравить тебя, — Юнхо протягивает небольшой пакет ядовитого красного оттенка и широко улыбается. — С Рождеством, хён. Он не может точно сказать, игра то света или прилившая к щекам Хонджуна кровь окрашивает скулы последнего в нежный розовый, но тот лишь порывисто кивает и ничего не успевает сказать в ответ, когда оказывается стиснут в крепких объятиях. Хонджун жмётся благодарно ближе, и сердце щемит от его непосредственности и искренности; он предлагает заварить чай и опробовать подаренное угощение — Юнхо соглашается. В глаза бросается пустующий с тех пор, как ему довелось ночевать на нём, диван, словно в любой момент готовый принять юношу, если возникнет в том необходимость. — Извини, я совершенно не знаю, что мог бы подарить тебе в ответ, — сокрушается Хонджун, отдавая в руки Юнхо горячую чашку. — Мне ничего не нужно. — Я бы предложил тебе отдать любую из моих картин, но, — художник тихо усмехается, — я знаю, они тебе не нравятся. — Так заметно? — Юнхо не совестно, но немного грустно. — Они никому не нравятся, я привык. Лучше уж так, сохраняя индивидуальность, чем представлять из себя красивое, но пустое место. Юнхо не согласен с его словами: они оторваны от реальности и многое опускают, что, говоря начистоту, игнорировать нельзя; но решает не вступать в полемику. — В общем, если тебе что-нибудь приглянется, можешь забрать отсюда всё, что хочешь, — искренне произносит Хонджун, одаряя Юнхо тёплой улыбкой. — Честно? Единственное, что отсюда имеет смысл выносить, так это тебя, — бормочет Юнхо и прячет смущение за глотком чая; Хонджун с интересом взирает на него. — Это комплимент или упрёк? — со смехом спрашивает он, и Юнхо не придумывает ничего лучше, чем пожать плечами. Ещё один раз они видятся буквально перед Новым Годом: Хонджун хочет поскорее закончить одну из картин, которую намеревается продать в начале января, если повезёт. Они путаются во времени, встречах и собственных планах, отчего Юнхо приезжает раньше назначенного часа. Хозяин студии впускает его внутрь: Юнхо видит раскиданные везде листы с зарисовками, скетчбуки, а ещё в квартире стоит запах горелого. — Извини, я сейчас приберусь, — торопится Хонджун. — Перебираю работы за год, сжигаю те, что мне не нравятся, и сортирую оставшиеся. Пока он в спешке складывает охапки бумаги, Юнхо поднимает валяющийся неподалёку от дивана скетчбук и принимается его листать. Первые страницы датируются началом ноября; Юнхо с удивлением отмечает, что Хонджун красиво рисует портреты. Несколько раз встречаются наброски одного и того же парня, немного женственного, но, безусловно, красивого — Юнхо предполагает, что это тот самый Сонхва. Попадаются неаккуратные пейзажи парков и проспектов, мрачные натюрморты, а некоторые из сюжетов повторяются в разных вариантах — видимо, Хонджун продумывал концепцию большой картины. А ещё он читает записи. Хонджун выливает всего себя на бумагу, и если не в рисунках, то в словах. Многие листы разрисованы лишь с одной стороны, а с обратной на незваного гостя, вторгшегося в залитую чернилами и посыпанную графитом жизнь, взирают сокровенные мысли. Перевернув очередную страницу, он с удивлением встречает собственное лицо, карандашом выведенное на бумаге. Однако внимание его привлекает отнюдь не это. Надпись. «Мы почти не знакомы, но для меня ты — тот луч, что освещает всё вокруг. Заставляешь меня улыбаться, придаёшь мне сил». Юнхо читает её несколько раз. Строчка из песни, что Хонджун слушал на протяжении работы? Случайная заметка, попавшая не на ту страницу? Теряясь в догадках, он пролистывает дальше и, спустя несколько разворотов, находит рисунок, где Хонджун запечатлел его спящим, с того раза, когда Юнхо ночевал у него. Он не знает, что именно испытывает при взгляде на набросок; штрихи нанесены легко и мягко, и Юнхо может буквально почувствовать ту нежность и осторожность, с коими Хонджун выводил каждую линию. «Я приду к тебе, несмотря на кромешную тьму. Найду дорогу даже с закрытыми глазами», — змеится мелко, едва заметно под очертаниями дивана. Скетчбук вежливо, но целенаправленно выдирают из его рук: Хонджун хмурится, но не зло и не сердито — скорее, будучи раздосадованным на собственную непредусмотрительность. — Нехорошо рыться без спроса в чужих вещах, — замечает он и шутливо отвешивает Юнхо слабый подзатыльник, закидывая книгу не глядя в дальний угол. — Я не специально, — дуется тот. — И, хён, — то, как Хонджун замирает каждый раз, когда Юнхо зовёт его так, вызывает у последнего непроизвольную улыбку, — это какие-то стихи? Песни? Художник медлит, после чего порывисто кивает и поспешно отворачивается. — Можно и так сказать. Просто порой навязчивые мысли застревают в голове. Ни с чем не связанные. Юнхо чётко слышит фальшь, вязкую и тягучую, неприятно липнущую к коже; но ему ничего не остаётся, кроме как удовлетвориться полученным ответом. В следующий их сеанс Хонджун вскользь замечает, что хочет начать новую картину, и просит Юнхо войти в образ; тот лишь пожимает плечами и внимательно слушает наставления. Хонджун велит ему остаться в одной рубашке — впрочем, достаточно длинной, чтобы не компрометировать юную модель; указывает, как сесть на диван (скорее приходится лежать, нежели сидеть), сам раздвигает ему колени (нужно ли упоминать, каких усилий юноше стоило сохранить душевное равновесие?), кладёт одну из ладоней Юнхо на его горло, вынуждая частично запрокинуть голову, долго поправляет полузастёгную рубашку, пытаясь придать ей непринуждённый вид, и наводит бардак в волосах. В мысли последнего закрадываются сомнения. — В чём сюжет твоей картины? — напрямую спрашивает он, пока Хонджун делает набросок — до тех пор, пока тот не перешёл к деталям, Юнхо может говорить и не следить пристально за сохранением положения. — Когда-то давно я начинал серию, где изображал хуманизацию эмоций, состояний, чувств, — спокойно поясняет художник. — Сейчас же мне пришла в голову идея одного из них. — И что это за чувство? — А сам ты как думаешь? — Хонджун улыбается чуть-чуть лукаво, бросая на него взгляд поверх мольберта. Юнхо мычит задумчиво, изображая мыслительную деятельность. — Тут много вариантов, каждый ведь видит и воспринимает всё по-разному. — Именно в этом и прелесть, и боль искусства, — меланхолично замечает тот. — В любом случае я сам пока не знаю, во что превратится эта работа. Порой ты задумываешь одно, а на выходе получаешь совершенно другое, и не всегда хуже изначальной идеи. Они трудятся над новым проектом довольно долго, но и Хонджун в этот раз выглядит воодушевлённее, чем обычно: с одним большим перерывом он выдерживает по шесть или даже семь часов, так что они видятся реже — у Юнхо не всегда получается выделить так много времени. Позируя и наблюдая за сконцентрированным и поглощённым работой Хонджуном, он думает, что давно уже перестал чувствовать себя здесь чужим. Квартира ему стала родной, как и её неординарный хозяин; встречи с Хонджуном, пусть и деловые, больше воспринимаются как дружеские посиделки, хотя между ними по-прежнему сохраняется дистанция; Юнхо солгал бы, скажи он, что не ждёт новой встречи с нетерпением. Но вместе с тем невозможно игнорировать те странности, что появились в его собственном поведении: он может целое утро гадать, в чём ему поехать, ненароком подмечает рекламные вывески и объявления, пытаясь среди них найти подходящий для одного знакомого художника вариант заработка, а ещё он никогда раньше не находил других парней очаровательными, но Хонджун с завязанными в крохотный хвостик волосами и во всей этой свободной одежде, так замечательно передающей характер и настроение, — это выше его сил, и у Юнхо каждый раз сладко замирает сердце в груди. Ему приятны те внимание и забота, которыми Хонджун окружает его, ненавязчиво, словно мимоходом, однако Юнхо прекрасно осознаёт, как много смысла тот вкладывает в каждое своё слово и жест. Ещё ему нравится раздеваться перед ним, нравится, какое впечатление он на него производит — своим ростом, стройной фигурой, красивым телом. Хонджун давно перестал быть для него всего лишь работодателем, и он чувствует, что и для художника он больше, чем просто натурщик; но Юнхо представления не имеет, как им переступить ту черту, называемую "субординацией", и ненароком не сломать то, что уже успело возникнуть. В подобных случаях зачастую вмешиваются обстоятельства; так происходит и с ними. В последнюю встречу Хонджун улыбается вымученно и вяло, голова его занята другими мыслями, и он нередко отвлекается от разговора и даже собственной работы; Юнхо думает спросить позже, в чём дело, невольно заражаясь чужим беспокойством. Он повторяет себе, что всё это его не касается, что, какими бы ни были проблемы и тревоги Хонджуна, он разберётся с ними самостоятельно; но Юнхо уже по уши увяз в жизни и судьбе художника и не может оставаться равнодушным. Хонджун долго стоит возле мольберта, вперив в холст тяжёлый взгляд; медленно откладывает палитру с кистями и, выпрямившись, со злостью пинает неказистую конструкцию. Мольберт обиженно отлетает, перевернувшись; Юнхо вздрагивает от неожиданности и подбирает ноги, но это не помогает — грубое дерево на пару с металлическим креплением царапает оголённое бедро. Холст падает поодаль; Юнхо шипит, отталкивая мольберт, и осматривает ушиб. — О нет, — подлетает тотчас Хонджун, — ты не поранился? Он опускается на пол; проводит ладонью по коже, присматривается к царапине. Его руки тёплые и немного шершавые после засохших когда-то красок, клея, пролитых растворителей; однако касается Хонджун трепетно и мягко. — Всё в порядке, — успокаивает его Юнхо, — к счастью, ничего серьёзного. Но тебе не помешало бы быть осторожнее, — ворчит он в шутку. Хонджун посылает ему виноватый и обеспокоенный взгляд. — Прости, — сокрушается он, нежно оглаживая чужое бедро; Юнхо не успевает осознать, насколько приятно ему это, как Хонджун одёргивает руку, будто бы обжёгшись, и порывисто поднимается, чтобы тотчас обессиленно свалиться рядом на диван. Он упирается локтями в колени, а лицо прячет в ладонях, шумно выдыхая; Юнхо со смешанными чувствами наблюдает за ним. — Хён, всё хорошо, правда, — повторяет он, неспешно скользя ладонью по сгорбленной спине. — Мне не больно, тебе не стоит так из-за этого расстраиваться. — Да нет, стоит, — глухо раздаётся голос Хонджуна, после чего он всё же поднимает голову; Юнхо осмеливается приобнять парня за плечи. — Мне очень жаль, что так вышло. — Перестань. Дело ведь не в моей царапине, верно? — Так видно? — Хонджун устало откидывается на спинку дивана, вытягивая ноги и задевая подошвой кроссовок перевёрнутый мольберт. Юнхо тянет юношу ближе, вынуждая прислониться к себе. — Ты с каждой нашей встречей становишься всё мрачнее и мрачнее. Сегодня ты словно сам не свой. Что случилось? Он проглатывает неуместное «я могу тебе чем-то помочь?» и выжидающе молчит, неуверенно прижимаясь щекой к крашеной макушке. Хонджун хмуро сверлит взглядом дальнюю стену. — Не знаю, как много я должен тебе рассказывать... — тихо начинает он. — В общем, у меня трудности. Финансовые. И весьма серьёзные. Боюсь, я больше не могу платить тебе, так что сегодня мы, скорее всего, видимся в последний раз. По крайней мере на ближайшее время. Хонджун замолкает, позволяя себе минуту слабости и безвольно утыкаясь носом в острые ключицы, вдыхая тепло тела; Юнхо опускает глаза, кусая губы и осмысливая услышанное. В голову тотчас приходит мысль предложить Хонджуну свои услуги бесплатно, пусть даже не навсегда — до тех пор, пока не встанет на ноги; но Юнхо подозревает, что тот не согласится. Он искренне хочет помочь, найти выход из сложившейся ситуации, но что он, в сущности, знает? Он может лишь догадываться, что послужило причиной возникших проблем, но Хонджун никогда не посвящал его в детали своей биографии, а Юнхо не считал нужным интересоваться. Пока он, запутавшийся в собственных чувствах, не может выдавить и слова, Хонджун отстраняется, лениво поднимает с пола картину и принимается изучать её. Юнхо заглядывает тоже, положив подбородок на хрупкое плечо. Она выполнена в ином стиле: пропорции соблюдены, отдана дань реализму, однако Хонджун по-прежнему использует перенасыщенные цвета, и в этот раз — мрачные. Молодой человек похож на Юнхо, хотя обычно Хонджун меняет черты, используя натуру лишь как руководство и не более; диван перекрашен из серого в алый, рубашка из белой — в фиолетовую, а волосы тёмные, почти чёрные. Юнхо поражается тому, как Хонджун прорисовывает руки: кажется, словно юноша, изображённый на холсте, сам себя душит, в то же время держась расслабленно и раскрепощённо. — Мне нравится, — негромко замечает он; Хонджун отвлекается от собственных мыслей и тускло улыбается. — Я рад, что хоть одна из моих работ тебе пришлась по душе. — Ты недоволен ею? — Юнхо кивает на картину. Хонджун вновь откидывается обратно на подушки. — Как тебе сказать: и да, и нет. Кажется, будто бы всё хорошо, всё как надо, но в то же время я чувствую, что она неправильная. То ли дело в гамме, то ли я пока не вижу, где допустил ошибку, — он вздыхает. — А может, сама идея плоха. — В чём она заключается? — осмеливается спросить Юнхо. — Как ты сам думаешь? — Мне кажется, это связано со свободой. — Близко, — в его голосе звучит одобрение. — Это желание. Юнхо в смятении вновь обращает внимание на незаконченную работу. — Сексуального характера? — неуверенно произносит он. Взгляд падает на обнажённые, манящие своим жаром участки тела, нечёткий, призрачный контур расстёгнутой рубашки, спутавшиеся, подобно змеям, мягкие волосы. — И это тоже. Желания бывают разными, но все они связаны со свободой. Так как это моё личное восприятие, то и детали здесь те, что пойму только я. Желание дома, — Хонджун указывает мизинцем на очертания дивана и портьер на заднем плане, — уюта, — на жёлтые, будто бы от огня камина, отблески, — тепла, — проводит пальцем над смуглой кожей, выглядывающей из-под одежды. — Желание равновесия, покоя, творческого вдохновения — не только для рисования, но и для жизни вне стен. Но мне эти желания трудно высвободить, поэтому здесь так много замкнутости, — он отмечает чёрные, глубокие тени; крохотный круглый аквариум с золотой рыбкой — прямым намёком на суть картины — и поставленным туда же увядающим цветком; в глаза бросаются узкие пальцы, туго стягивающие сильное горло. Юнхо тяжело сглатывает. — Не беспокойся, что лицо похоже на твоё, — добавляет Хонджун. — Эту картину, если и закончу, я не намерен продавать. Она останется у меня. — Тебе не стоило рассказывать мне всё это, — голос подводит его; Юнхо боится взглянуть в лицо, а потому смотрит на холст, видя теперь не простой набор красок и линий, а изнанку души того самого человека, чьё дыхание он слышит, чьи плечи обнимает, чьи пряди щекочут сейчас ему бровь и чьё волнение он чувствует сквозь тонкую ткань хлопчатой рубашки. — Знаю. Но рассказал. С этими словами Хонджун поднимается с дивана, ставит на место мольберт и возвращает на него картину. Вынужденное спокойствие, граничащее с отчаянием смирение сквозят в его движениях; замечая полный растерянности и сочувствия взгляд, он качает головой: — Не надо меня жалеть, Юнхо. Я сам выбрал всё то, что имею сейчас. Хонджун старается выглядеть беззаботным и обычным всё оставшееся время, что они работают, но Юнхо не может перестать тревожиться. Они неохотно прощаются поздним вечером; Хонджун обещает связаться, когда дела наладятся, и Юнхо крепко прижимает его к груди, позволяя почувствовать биение собственного сердца. — Береги себя, — просит Хонджун, с сожалением выпутываясь из цепких рук; Юнхо подбирает с пола рюкзак и выходит за порог студии. — Увидимся, хён. Отчего-то он думает, что Хонджун не позвонит ему и не напишет больше, но он старательно гонит эти мысли прочь. Проходят два долгих месяца, в течение коих они связываются всего трижды, и то с подачи самого Юнхо, обмениваясь короткими, ничего не значащими сообщениями. Хонджун пишет, что смог продать одну из картин, и просит не беспокоиться о нём; Юнхо напрямую напрашивается в гости, стремясь увидеться, но тот тактично игнорирует его предложение, оправдываясь жуткой занятостью и недостатком средств. Юнхо буквально ощущает кожей, как то, что было между ними, растворяется в воздухе, в его руках; он отчаивается, злится, унывает, не зная, как сберечь их — что бы то ни было. Он не понимает, действительно ли всему виной обстоятельства или причина кроется в чём-то совершенно ином, но чётко знает, что приложит все усилия, чтобы не отпускать Хонджуна. Ему не хватает хаоса квартиры художника, запаха масляных красок и странных сочетаний цветов, дисгармоничных, кричащих; ему не хватает безвкусного чая, что тот заваривает, и бесед ни о чём за крохотным столом. Он с тоской вспоминает его улыбку, его лицо, как мило выглядит Хонджун с коротким хвостиком и выбившимися прядями, как деловито он закатывает рукава толстовки, которые уже давно растянуты и падают обратно к запястьям каждые три минуты, как внимательно слушает рассказы Юнхо о выступлениях и вместе с ним по-доброму смеётся. Он тоскует по Хонджуну до боли внутри. Ему не хватает даже тех редких вспышек раздражения, что случались с последним — всё кажется слишком размеренным, спокойным, рассчитанным и спланированным теперь, когда из его жизни выпал парень, олицетворявший собой понятие импульсивности. Юнхо решает побыть безрассудным и сразу после утренних занятий, не обедая, едет в сторону хорошо знакомой ему студии. Может статься, Хонджун съехал оттуда, или находится сейчас в другом месте, или не захочет его видеть — плевать, Юнхо просто необходимо сделать хоть что-нибудь. Он удачно проскальзывает в подъезд, минуя рассеянного жильца, и поднимается к нужной квартире. Колеблется несколько мгновений, жмёт кнопку звонка, переминается с ноги на ногу, заранее готовя разные варианты реплик, впрочем, прекрасно понимая, что позабудет каждую из них ровно в тот же момент, когда увидит его. Вскоре дверь открывается; глазам предстаёт удивлённый Хонджун, и юношеское сердце с облегчением падает вниз. — Юнхо? — кажется, его застали врасплох в процессе работы — Хонджун держит во второй руке испачканные краской кисти. — Что ты здесь делаешь? — Решил проведать тебя, — отвечает Юнхо и старается как можно теплее улыбнуться. — Пустишь? Хонджун неразборчиво ворчит под нос, но двигается в сторону; пока тот разувается, поспешно убирает инструменты и осторожно накидывает ткань поверх холста. — Я боялся, ты уже съехал отсюда, — признаётся Юнхо, с наслаждением пересекая захламлённую комнату. Хонджун ставит чайник и возвращается к промывке кистей от масла. — К счастью, до этого дело не дошло. Почему ты не предупредил, что приедешь? — в голосе слышится досада. — Отдал дань твоему стилю, — Юнхо пожимает плечами и хмурится. — А ещё мне показалось, что ты можешь снова выдумать сотню отговорок, чтобы избежать встречи со мной. Хонджун не отвечает, притворяясь занятым; Юнхо не допытывается, что служит причиной столь странному поведению. Он продолжает блуждать по квартире, подмечая, что изменилось в ней за долгий период его отсутствия, и в конце концов подходит к мольберту. — Над чем работаешь? — ненавязчиво интересуется он. — Ни над чем особенным. Это для себя. — Зачем ты спрятал холст? — Она не закончена. — Брось, — Юнхо закатывает глаза, — я видел твои картины в процессе, и ничего страшного. Не успевает Хонджун ничего возразить, как Юнхо лёгким движением сбрасывает ткань, стараясь не смазать краски, и замирает — у него перехватывает дыхание. Это его портрет. И это, на самом деле, не было бы удивительно или неожиданно, если бы не одно существенное обстоятельство: Хонджун никогда на его памяти так не рисовал. Здесь нет ничего от того Хонджуна, что он привык знать, — и в то же время на холсте запечатлён весь он. Линии мягкие, плавные, неуверенные, тогда как раньше они всегда были грубыми и прямыми; цвета подобраны тщательно и тонко, с сохранением гаммы и общего настроения, в противовес тому хаосу, что Юнхо наблюдал в его прежних работах; тёплые, пастельные и преимущественно светлые оттенки ласково обрамляют невесомые черты, вызывая ассоциации с нежностью и ранимостью. Внимание к деталям поражает воображение: глаза буквально пронизывают душу, улыбаясь, тогда как манящие, полноватые губы сжаты в символе вынужденного безмолвия; на холсте прописана каждая прядь, сверкающие волосы ниспадают на лоб, прикрывают аккуратные уши, путаются меж собой. Робкие блики на кончике носа, скулах и челюсти вдыхают жизнь в портрет, создавая впечатление, будто он действительно смотрит, наблюдает и слышит. В этот раз Хонджун использует обычное освещение, пренебрегая резкими, контрастными рефлексами; солнечные лучи скользят по коже, струятся по волосам, рассыпаются тысячами затухающих искр на радужке глаз. Юнхо смотрит на себя, но себя не узнаёт: это он, но не в зеркале и не на фотографии — таким его видит Хонджун. Художник не игнорирует те незначительные мелочи, что мог бы спрятать или скрыть — он изображает их, возводя в степень достоинства. Каждый мазок — мысль, каждый оттенок — чувство. Юнхо видит любовь, заключённую в каждом штрихе, каждой крупице, каждом движении умелой руки. Он может ощутить это, и на мгновение в нём вспыхивает ревность: всё это должно принадлежать не бездушным краскам и грунту — это должно принадлежать ему. В памяти всплывают слова, прочитанные на страницах потерявшегося в студии скетчбука, про свет, улыбку и вдохновение. Это не отрывок из песни и даже не случайная идея, воплотившаяся в буквах — это то, что Хонджун к нему чувствует, скрывает и прячет, осмеливаясь доверить только бумаге да куску ткани. Юнхо больно немного: вместо бездушных предметов это мог бы быть он; но в его силах это исправить. Он оборачивается назад: Хонджун медленно убирает кисти и принимается заваривать кофе, и только по напряжению, заключённому в его движениях, Юнхо догадывается о смятении, царящем в его душе. Он качает головой и решительно сокращает расстояние между ними, которое внезапно кажется ему возмутительно, несправедливо огромным. — Не считаешь, что было бы проще писать портрет, видя моё лицо? — интересуется он, тщетно пытаясь разрядить обстановку. Хонджун замирает в нерешительности и поднимает на него взгляд. — Было бы, — покорно и настороженно соглашается он. — Но я уже говорил, у меня правда нет сейчас возможности платить тебе. — Не будь занудой, хён. Как насчёт того, чтобы стать моим парнем? — Юнхо радуется, что голос его не дрожит так сильно, как руки, что он безнадёжно пытается спрятать. — Тогда можешь рисовать меня сколько угодно и как угодно. Хонджун вскидывает брови вверх в изумлении; затем хмурится. — Это что, шутка? — Это предложение встречаться, — Юнхо едва ли может перебороть собственное смущение, но поворачивать обратно поздно — да он и не собирается отступать. — Но ведь тебе даже не нравятся мои картины, — это звучит максимально глупо, и Юнхо не сдерживает смешка, с нежностью заглядывая в глаза растерянному Хонджуну. — Но мне нравишься ты. Он преодолевает последний шаг, кладёт ладони на тёплые скулы — крашенные пряди щекочут костяшки — и мягко целует, не давая возможности отпрянуть. Хонджун замирает неподвижно, мёртвой хваткой оплетая запястья, однако руки отодрать от себя не пытается; в конце концов он спохватывается и запоздало отвечает, подаваясь вперёд. Руки Юнхо соскальзывают на плечи, ниже, к талии, огибают её, притягивая парня ближе; он прерывается на мгновение и, не давая опомниться, целует снова — глубже, чувственнее, ярче. Хонджун отвечает пылко, но не поддаётся; обвивает его шею и зарывается пальцами в волосы, царапая короткими ногтями кожу головы. Юнхо отстраняется, когда лёгкие догорают от нехватки воздуха; заглядывает в лицо и ласковым движением заправляет выбившуюся взволнованно прядь за ухо. — Возвращаясь к вопросу о желаниях, — произносит он в губы, — ты хочешь меня, не так ли? Хонджун отводит взгляд, не произнося ни слова; скулы очаровательно алеют, контрастируя с холодным оттенком волос. — Ну же, хён, — дразнит Юнхо, — скажи «да», чтобы я мог ответить, что тоже тебя хочу. Хонджун нервно сглатывает; встречается глазами с ним и неуверенно, хрипло, отчаянно краснея произносит: — Да? Юнхо тихо смеётся, прижимая парня к себе и крепко обнимая, утыкаясь носом в пропахшую растворителями и маслом макушку. — Вот и отлично, потому что ты меня раздетым видел, а вот я тебя ещё нет. Так нечестно, не находишь?