A TO Z

[Aim To Head — Destrosphere]

Юнхо в этот клуб впервые приводят друзья; он бы ни за что по доброй воле не рискнул посетить подобное заведение, находящееся по его внутренним моральным устоям где-то в преддвериях одного из кругов Ада, но Сан испытывал определённый кайф от порчи окружающих его людей — или их страданий, вопрос, от чего сильнее. Юнхо с первой встречи просёк, что такой милый, дружелюбный и общительный парень не может быть идеальным, и не ошибся. Показывая стыдливо охраннику на входе свой паспорт, Юнхо жалеет, что вообще пару лет назад заговорил с Саном, и всеми фибрами души уповает, что мужчина, читающий сейчас его имя и дату рождения на раскрытом документе, тотчас забудет их и не будет про себя шутить, дескать, только переступил порог совершеннолетия, а уже пустился во все тяжкие. Сана, впрочем, всё это ничуть не смущает, судя по всему, как и его парня; ангельски красивый до приступов удушья и непроизвольных слёз Ёсан лишь спокойно поправляет чёлку и облегчённо вздыхает, словно вернулся домой, а не пришёл в ночной стрип-клуб, где выступают мужчины. Юнхо в панике оглядывается назад, малодушно гадая, а не поздно ли ещё сбежать, но Сан не даёт ему этой возможности: хватает за руку и тянет за собой вглубь, ведёт мимо толп и зевак ему одному знакомыми тропами; Ёсан неспешно следует за ними, обращая на себя изумлённые — а где-то и голодные — взоры толпы. На самом деле, Юнхо бы не был против, если бы Ёсана кто-нибудь сожрал по дороге, ну или парень просто потерялся бы, а лучше — если бы они потеряли самого Юнхо. — Отсюда открывается неплохой вид, — сквозь шум электронщины произносит на ухо Сан, сажая за свободный столик; Юнхо скептически смотрит на друга, и тот разводит руками в ответ. — Что? Да, на галёрке, но если хочешь поближе в VIP-зону, то будь добр, купи и нам с Ёсаном билеты тоже, а твою проданную почку мы никогда не забудем, клянусь. — Да не в этом дело, — закатывает он глаза и внезапно спохватывается, — и какого чёрта ты собрался меня продавать на органы? — Что-нибудь принести из бара? — игнорирует вопрос Сан. — Да, будь добр, яду. — Ты зря смеёшься, у них есть такой коктейль, — подаёт Ёсан голос, взламывая wi-fi заведения и довольно щурясь в экран смартфона. — А я прям продохнуть не могу от смеха, — скрипит сквозь зубы Юнхо; Сан, не добившись ответа, уходит к бару, оставляя друга наедине со своим парнем. Ёсан сверлит его долгим взглядом. — Не будь таким занудой, — тянет он, и его голос принимает те самые интонации, за которые Юнхо его на дух не переносит. — Радуйся: новые места, новые впечатления, новые лица. — Это ты сейчас про свои навыки мейк-апа? — он тычет пальцем в стрелку возле века, и Ёсан пренебрежительно фыркает, грубо отбивая его руку. — Порой я прихожу к выводу, что тебе нужно найти парня, чтобы ты хоть немного остыл; но потом мне становится жалко человека, что будет удостоен твоего токсичного внимания, — бормочет, без труда перекрывая громкие биты. — Я не гей, — Юнхо понятия не имеет, в который раз повторяет это; но Ёсан остаётся глух — и дело, к сожалению, не в музыке, так давящей на трезвый ум и лезущей нагло в душу. Юнхо электронщину не любит, но молча признаёт, что звучащие треки хорошо сочетаются с тёмным оформлением клуба и общей атмосферой. — Повторишь мне это с членом своего любовника во рту, — Ёсан вздрагивает, когда его метко пинают под столом, и посылает полный обиды взгляд; Юнхо морщится, прогоняя из воображения неприятные картинки, как перед ним возникает холодный стакан, оформленный в форме черепа, заполненный кубиками льда и ярко-зелёной жидкостью. — Это что? — выдавливает он, таращась на коктейль; по стеклу стекают капли конденсата, вычерчивая неведомые тропы на фигурных пустых глазницах и точёных скулах. — Яд, — пожимает Сан плечами, садясь между парнями и ставя напитки на стол; Ёсан обнимает его за плечи одной рукой, прижимая к себе, и тот послушно льнёт ближе, потягивая красную жижу из второго стакана. — Вкусно, между прочим, — кивает Ёсан в сторону зелёной гадости, которая, ей-богу, разве что не светится в темноте. — Надеюсь, я сдохну от этого, — ворчит Юнхо, всё же отпивая: трезвым здесь находиться противопоказано, особенно в компании таких друзей как ЁСаны (про себя Юнхо зовёт парочку ЁбТвоюМать — по его скромному мнению, данные слова лучше описывают бардак, что эти двое привносят ежедневно в серые унылые будни третьего лишнего). Напиток оказывается крепким и жгучим, однако вскоре на языке тает приятная сладость с мягким послевкусием, и Юнхо нехотя признаёт, что чёртов Кан Ёсан был прав. Исподлобья он осматривает зал, посетителей, несколько площадок с шестами, возле коих собрались жадные до зрелищ толпы и где молодые люди, раздетые почти догола, неприлично выгибаются, демонстрируя силу и ловкость собственного тела. Юнхо не может не согласиться, танцуют они красиво; мельком он слышал, что стрип-пластика — занятие трудоёмкое и требующее огромной выносливости, но она всё же стоит где-то в конце списка его любимых стилей танцев, разве что, может быть, обгоняя венский вальс на пару позиций, и то он не уверен. От скуки и безделья он выпивает алкоголь едва ли не залпом — парочка обсуждает что-то в полголоса, Сан полюбовно заправляет (падшему) ангелу чёлку, заглядывая в глаза, и Юнхо спешит переключиться, пока его не стошнило, и принимается рассматривать пришедших. По составу толпа довольно пёстрая и неоднородная: тут и немногочисленные парни со своими пассиями того же пола — или друзьями, такими же несчастными жертвами опытов, как Юнхо; есть и шумные женские компании, щебечущие радостно, и юноша задумывается, не попробовать ли ему познакомиться; находится и несколько гетеро-пар, которых вообще неясно каким ветром сюда занесло. Кто-то из посетителей неумело танцует вдалеке; большинство отдыхает за столиками. Юнхо замечает копошение в отделённой с помощью другой цветовой гаммы зоне — для VIP-клиентов, судя по всему. Та расположена близко к основной широкой сцене, прямо у её подножия: Юнхо догадывается, что танцор оттуда может спуститься и продолжить представление непосредственно перед щедрым зрителем, в толстом бумажнике коего водятся лишние деньги. Свет меркнет вместе с музыкой; зал ненадолго погружается в тишину. Сан выпрямляется и тянется к другу, хлопая по плечу: — Эй-эй, смотри, тебе понравится! Юнхо недоверчиво выгибает бровь, но не на шутку напрягается, когда Ёсан убирает телефон в карман и обращает внимание на сцену. Зал взрывается бурными аплодисментами; загорается холодный свет и прожекторы вылавливают в глубине сцены невысокую фигуру. Юнхо щурится: на подиум выходит парень приятной комплекции с выкрашенными в яркий синий волосами; он одет в голубую рубашку и серые брюки, его худую талию перехватывает широкий пояс с прикреплённой к нему полу-юбкой, на смуглой шее красуется изящный чокер, запястья обнимают лёгкие браслеты. При всей странности наряда и ситуации юноша выглядит привлекательно, держится свободно и уверенно; у него яркая и светлая улыбка, которой он тепло одаривает зал. Юнхо слышит немногочисленные выкрики, похожие на имя, но не может разобрать точно. Свет снова гаснет, дабы вычертить фигуру со спины, тягучим синим обвести изящные контуры. Музыка начинает играть, а парень — двигаться. У Юнхо дыхание перехватывает от того, как вульгарно тот проводит ладонями по собственному телу — хотя догадывается, то ли ещё будет. Юноша прикрывает глаза и улыбается сладостно, словно забывая о десятках любопытных взоров, направленных на него; находясь чуть в стороне от центра, он разогревает толпу, сливаясь воедино со звучащей музыкой. Резко дёргает за ворот рубашки, будто хочет содрать её — ткань расстёгивается частично, открывая вид на колючие ключицы. Встряхивает головой, меняясь кардинально: крашеные волосы ложатся свободно, обрамляя угловатые черты; юркий язык скользит по прелестно изогнутой верхней губе, и Юнхо безуспешно пытается подавить в себе невольное восхищение: парень невероятно экспрессивен. Тот, наконец, сдвигается с места: его походка плавная, от бедра, манящие очертания коего выделяет свисающая с пояса складчатая ткань. Толпа следит за ним, как зачарованная: юноша прогибается в пояснице, тазом прижимаясь к холодному металлу, обхватывая шест, запрокидывая голову. Юнхо тяжело сглатывает: а ведь он даже не разделся. Юнхо жадно ловит каждое его движение, старательно игнорируя ухмылку, что расползается на лице Сана: в конце концов, ему велели смотреть — он смотрит, какие могут быть претензии? Ненароком думает, что сцену, должно быть, создали для этого юноши, или же сам он был рождён ею: так легко и просто он приковывает взгляды, естественный, преисполненный энергии, очарования, привлекательный и страстный, отдающий себя без остатка танцу, музыке. Трек перетекает из одного в другой; танцор неспешно продолжает своё выступление, но ритм его движений меняется. Чуть быстрее, немногим резче — он качает тазом, двусмысленно и пошло, руки его умело путаются в ткани одежды, впрочем, не задерживаясь в складках надолго; в такт гулкому биту, стучащему из колонок, он обходит шест, цепляясь за него пальцами, тело его вновь выгибается невообразимой дугой — у Юнхо спина начинает ныть от увиденного, однако взгляд как нарочно падает на напряжённые бёдра, обтянутые тонкими брюками, на пояс, так умело подчёркивающий чужую стройность. Юноша улыбается лукаво, губу закусывает: ладони скользят, чуть надавливая, дразня; огибают промежность, задевая то, что находится под ширинкой, и как ни в чём не бывало поднимаются дальше, по тазу, талии, чёрному поясу, выдирая из-под него светлую рубашку и позволяя лицезреть кусочек кожи. Юнхо медленно выдыхает, ругая себя последними словами за то, что так бесцеремонно пялится; но оторваться выше его сил. Одежда сбивается и кажется откровенно лишней; юноша, несомненно, соглашается с этим, а потому под восторженные окрики толпы опускает ворот рубашки, не спеша, однако, от неё избавиться; голубой прожектор высвечивает ключицы и очаровательную линию плеч. Парень улыбается застенчиво и робко; Юнхо едва не фыркает вслух на сию низкую уловку — изображает тут из себя святую невинность; но давится воздухом, когда ткань всё же падает под ноги. Ему становится стыдно — как если бы перед ним разделась девушка, а не парень; и, хотя разумом он понимает, ничего особенного нет в теле, что извивается змееподобно сейчас на сцене, смущение сковывает мышцы, усиливает ток крови. Юноша, тем временем, продолжает творить непотребство: плавно взмахивает руками, позволяя рассмотреть широкую грудь, сгибается, и рёбра пытаются сломать его надвое; софиты скользят по прессу, не слишком явному, но так отчётливо напряжённому, удерживающему танцора в очередном немыслимом положении. Зрители в зале делятся на две категории: на восторженно кричащих и поражённо застывших; Юнхо присоединяется ко вторым. Снова меняется трек; юноша без прелюдий мягко выскальзывает из брюк и демонстрирует красоту своих ног, обвивая ими шест, зависая в воздухе, скользя ладонями по оголённому торсу, отвлекая грамотно от части тела, прикрытой хитро половинчатою юбкой; Юнхо теряется, не понимая, куда ему смотреть, а потому прибивается к растрёпанным синим волосам и лицу, отмечая необычный профиль, острый нос, хватающие воздух губы. Юноша делает неприличное движение бёдрами — что-то в Юнхо с грохотом падает вниз (скорее всего, это была табличка со словами «Я не гей»); волна помогает танцору изящно подняться, он легко встаёт на пол, ладонью проводя по шесту — чтобы потом скользнуть пальцами по собственному языку, поблёскивающему от слюны в полумраке, протянуть влажный след по выпирающему кадыку, ямке меж ключицами, груди; руки спускаются ниже, к поясу, толкают тёмную ткань, свисающую с правого бока, внутрь, позволяя тяжело обвести контуры сокровенного; резко разворачивается, возвращаясь к металлу, кружа, открывая новые виды на свои фигурные ягодицы. Когда он отступает, продолжая держаться за шест, и так прогибается в пояснице, расставляя ноги — Юнхо становится физически плохо, он, кажется, забывает дышать, из последних сил прогоняя из головы соответствующие слайды, которые ему, как благовоспитанному и почти культурному мальчику, воображать не пристало; но благовоспитанные мальчики не водятся с Саном и не ходят в стрип-клубы, а потому Юнхо быстро сдаётся и только надеется, что его уши не светятся ярче прожекторов. Танцор дразнит толпу, издевается умело, вытворяя своим телом что-то нереальное, будто костей в нём отродясь не было; слившись с музыкой воедино, взмахивает рукой — по запястью скатывается тонкий браслет, — падает на широко разведённые колени, замирая на секунду. Губы приоткрыты, длинные ресницы незаметно подрагивают; локоть медленно опускается, и юноша ложится спиной на пол. Его сильные, красивые бёдра, по которым так и хочется провести рукой, приподнимаются, отрывая поясницу от земной тверди; ткань полу-юбки грозит сорваться, обнажить запретное, но танцор степенно высвобождает из-под себя ноги, вновь опадая всем телом, сгибает колени на манер стыдливой девственницы, запрокидывает руки — и остаётся лежать в этой позе.

[Lazerpunk — Lockdown]

Юнхо не сразу соображает, что представление кончилось (да и сам он тоже): гробовую тишину, длившуюся несколько мгновений, пока затухал свет, резко и немилосердно разрывают громкие, оглушительные хлопки, свист и выкрики; сцену вновь озаряют сине-фиолетовые лучи, и юноша стремительно поднимается. Он меняется буквально за секунды: на лице ни капли усталости, улыбка выглядит искренней, а ещё он дружелюбно шлёт воздушные поцелуи, ловко поднимая сброшенную одежду и покидая сцену под шум зрителей. Юнхо следит за его фигурой вплоть до момента, когда та исчезает за кулисами; начинает играть внезапно ставшая привычной электронщина, а в плечо грубо бьют. — Ты посмотри на него, — откровенно смеётся Сан, и его парень даже не пытается скрыть ехидную улыбку. Юнхо собирается с остатками рухнувшего достоинства и деловито ловит губами трубочку из-под коктейля: лёд растаял, и в стакане только странного вкуса вода, но плевать — у него в горле сухо, как в Сахаре. — Это всё? — максимально ровным тоном интересуется он. — Я думал, он и юбку свою снимет. — А ты хотел бы? — Ёсан смело встречается с ним глазами и усмехается, доставая из кармана светлой куртки телефон. — Я по-прежнему не гей, — отчеканивает тот, но Ёсан машет пренебрежительно рукой. — "Но этого парня хотел бы трахнуть", да-да, конечно. Юнхо вынимает единственный целый кубик льда из стакана и ловко суёт тому за шиворот, мстительно наслаждаясь истошным воплем и грязной бранью, потоком низвергающейся на него. Сан воет, хохоча и уткнувшись носом в руки; Ёсан настойчиво пытается проткнуть трубочкой Юнхо глаз, и из головы последнего, в силу обстоятельств, наконец выветривается образ синеволосого танцора. Впрочем, совсем ненадолго: когда он ложится спать, память услужливо воспроизводит прошедший день, и Юнхо тихо стонет от безысходности, утыкаясь носом в подушку и безуспешно пытаясь стереть видеоряд, заклинивший на повторе. Ему снится сон, где он сидит перед сценой совершенно один; юноша спускается к нему, улыбается обворожительно — уже раздетый, только несуразная юбка свисает с пояса, облегая смуглую кожу и скрывая пах лучше всякой цензуры. Он плавно подходит ближе, забираясь на неизвестно откуда взявшийся столик — Юнхо чувствует скопившуюся слюну на языке. Юноша становится на колени, раздвигает их шире — ткань тяжело свисает, мышцы напрягаются; прогибается в пояснице, опираясь на руки и запрокидывая голову — Юнхо обводит взглядом строгую линию диафрагмы, смотрящие вверх тёмные соски, лезвие дрогнувшего кадыка. Кисть танцора мягко скользит по тугому поясу; пальцы крадутся вниз, падают в ложбинку, сминая ткань, что нагло очерчивает контуры — юноша легко переворачивается, демонстрируя свои ягодицы, облокачиваясь на поверхность стола. Нежная кожа манит, просит о прикосновении — но подобное немыслимо, неприемлемо, и Юнхо с тоской сжимает кулаки. Юноша замечает его неуверенность: в мягком движении дикого танца делает тазом полуоборот, снова встаёт к нему лицом, кладёт руки на плечи своему обомлевшему зрителю, спускается по ним ниже, обнимает колючие запястья и тянет к себе — решительно устраивает большие ладони на собственных бёдрах, улыбается ласково. Юнхо нервно сглатывает — держать в руках его тело приятно, ощущается так правильно. Он легко давит, забираясь выше, рискует провести невесомо над тем местом, что скрывает ткань; юноша совершает выпад тазом — толкается в руку, и Юнхо дёргается, трусливо отшатываясь, на что парень тихо и недовольно стонет. Юнхо понимает его без слов, на подсознательном уровне: продолжает ловить кончиками пальцев чужую податливость, ладонями — напряжение на впалом животе, поднимается к груди, проводит по соскам — юноша закусывает губы, синие пряди спутались, прилипают ко лбу. Юнхо приходится подняться с мягкого стула, на коем он сидел всё это время, чтобы повторить линию ключиц, задеть ногтями чокер, притянуть ближе за шею, заглянуть в глаза, доверчиво распахнутые, сияющие и завораживающие. Юноша послушно подаётся вперёд, опуская ресницы, размыкая губы, Юнхо чувствует его дыхание на своих — и резко подскакивает с кровати, в полупьяном бреду добираясь до ванной, в бессилии прикладываясь виском о кафель, стискивая зубы и жмурясь до жёлтых точек под веками. Утром в университете Сан вслух подмечает, что Юнхо выглядит хреново, и выражает искреннюю обеспокоенность его режимом. — Ты спал вообще? — он всматривается в измученное лицо друга. — Пытался, — честно признаётся Юнхо, потирая веки и пряча за ладонью смачный зевок. — Нам сегодня к третьей паре, как можно было не выспаться? — ворчит Сан, сверяясь с часами. — Чем ты занимался? Юнхо вздрагивает, вспоминая минувшую ночь, и это не скрывается от внимательного взора собеседника. Тот опасно щурится, и Юнхо спешит перевести диалог в более мирное русло; на его счастье, Сан — друг чуткий и хороший, так что охотно пересказывает сюжет просмотренного им с Ёсаном фильма и уплывает неведомым образом в сторону аниме и комиксов. Юнхо слушает в пол-уха, витая мыслями в стенах тёмного клуба, где поблёскивают холодом металла гладкие шесты; он вскидывает голову, когда на краю зрения возникает вдалеке синяя макушка, и не сдерживает вздох облегчения — то оказывается девушка. Юнхо искренне радуется, что у Ёсана сегодня занятия в другом корпусе — иначе не избежать ему язвительных комментариев, а то и чего похуже. Он старается просто забыть всё произошедшее, притвориться, что ничего не было, и жить дальше как ни в чём ни бывало, повесив обратно избитую табличку «Я не гей» и тщательно игнорируя капли небесного оттенка краски, что марают надпись. У него даже получается: учёба хорошо отвлекает от ненужных мыслей, и он действительно не задумывается больше ни о своих снах, что перестают его преследовать через несколько дней, ни о горячем теле и манящих губах, заставляющих сомневаться в незыблемом; отныне юношу занимают только конспекты да дедлайны, но всё легко рушится в один прекрасный момент: — Пойдёшь с нами завтра снова в клуб? — нарочито вежливым тоном интересуется Ёсан во время обеда. — Хонджун будет там. — Я его знаю? — хмурится Юнхо, силясь вспомнить хоть одного знакомого с таким именем. — Танцор, — помогает Сан, и Юнхо прошибает током, когда до него доходит; он едва не роняет палочки. — С голубыми волосами. — Тебе он вроде понравился, — добавляет Ёсан, бросая взгляд на дрогнувшие руки. — Мне не нравятся парни, — выдавливает тот; но теперь это звучит неубедительно и для него тоже. Над столиком повисает неловкое молчание. — Короче, можешь пойти с нами, если есть желание, — произносит Ёсан. — Чтобы опять смотреть, как вы наслаждаетесь обществом друг друга, кинув меня на произвол? Ну уж нет. — Нам нравится, когда на нас смотрят, — ехидно улыбается он, устраивая подбородок на скрещённых пальцах. Чёрт разберёт этих двоих — может, он говорит правду. — Я предлагал пригласить тебя понаблюдать, как мы занимаемся сексом, но Сан побоялся, что ты захочешь к нам присоединиться. — Не говорил я такого, — закатывает глаза несправедливо оклеветанный. — Кончай пороть чушь. — Кончаю, — покорно отвечает Ёсан, посылая парню поцелуй через стол; Юнхо кривится и с напускным отвращением отодвигается от них. — Так что? — Почему ты так навязчиво пытаешься затащить меня туда? — вздыхает он, оставляя в покое тарелку с едой: кусок в горло не лезет. — Социальный эксперимент. У меня исследовательская работа посвящена проблемам ориентации молодёжи, а ты так удачно оказался под рукой, — равнодушно декламирует Ёсан; Юнхо снова вспоминает, почему недолюбливает его. — У меня нет проблем с ориентацией. — Я не про вестибулярный аппарат сейчас, — он выгибает бровь; Юнхо сдерживается, чтобы не ударить по столу — ну, или не заехать по наглой красивой роже. Сан следит за ним пристально, готовый остановить, если дело дойдёт до драки — не один Юнхо порой стремился дать подлецу в ухоженную морду. — Во сколько? — вздыхает тот обречённо; Ёсан театрально хлопает длинными ресницами, очевидно, не рассчитывая на столь быстрое согласие. — Сразу после пар и поедем. Во время повторного визита в клуб Юнхо чувствует себя гораздо увереннее: он безразлично демонстрирует строгому мужчине на входе свой паспорт, решительно огибает толпы посетителей и шумные компании; место, где они отдыхали в прошлый раз, занято, и парни довольствуются столиком поближе к бару — впрочем, Юнхо это вполне устраивает. — Ты сюда пить пришёл или что? — хмурится Ёсан, подразумевая сосредоточенность, с которой тот вытягивает из стакана рыжую горькую жидкость; Юнхо скользит по нему колючим взглядом и переводит внимание на одну из сцен, где танцует высокий молодой юноша. Он щурится, пытаясь ощутить, понять, привлекает тот его или нет, но в груди по-прежнему пусто и равнодушно холодно, и Юнхо не знает, радоваться ему или горевать. Его отвлекают окрики возле главной сцены: теперь он явно различает в них имя. — У Хонджуна целая орава фанатов, — бормочет Сан, тоже оборачиваясь в их сторону. — Самое страшное — когда они спорят с поклонниками Уёна, кто из танцоров лучше. Аргументы быстро иссякают, и в ход идут кулаки. — Уён соревнуется с Хонджуном? — уточняет Юнхо. — Нет, — отвечает Ёсан, роясь в телефоне. — Они нередко выступают дуэтом, и на такие представления лучше не приходить, только если твоей задачей не является окунуться в атмосферу содомии и разврата да найти себе партнёра по кабинке в сортире. — Как вспомню… — вместо слов Сан принимается махать ладошкой и прислоняет к виску стакан, на коем скопились капельки конденсата; Юнхо считает за благо не спрашивать, что именно тот вспомнил. — Это два ведущих танцора увеселительного заведения, где мы сейчас находимся, — продолжает Ёсан. — Они дружны с хозяевами и пользуются определёнными привилегиями. Хонджун выступает по пятницам и субботам, когда людей здесь больше всего, и появляется в середине недели в частном порядке; Уён забрал себе целиком воскресенье и остальные дни, но иногда они с Хонджуном меняются графиками. — Откуда ты всё это знаешь? — любопытствует Юнхо; Ёсан кладёт перед ним телефон с открытым сайтом клуба и расписанием выступлений. — К слову, вот Уён, — он проматывает страницу ниже и жмёт на надпись; браузер подгружает изображения, и с дисплея на Юнхо смотрит юноша одного с ним возраста с весьма привлекательными чертами — такие обычно пользуются популярностью. Дальше идут видео, где он полураздетым танцует возле шеста; у юноши иная комплекция, нежели у Хонджуна: он крупнее и сильнее, не такой худой, а его ногами, кажется, убить можно. Юнхо в который раз задаёт себе вопрос, когда он минул ту точку невозврата и начал оценивать тела голых парней, но Ёсан любезно прерывает его не успевшую начаться саморефлексию: — Нравится? Юнхо закатывает глаза. — Я не по парням, — привычно повторяет он, возвращаясь к напитку. — Хотеть одного не значит хотеть их в принципе, — замечает тот, забирая телефон. — Да таких и не грех хотеть, — присоединяется Сан, водружая голову ему на плечо. — Хонджуна все хотят, да и Уёна тоже. — То есть, ты бы с удовольствием трахнул кого-то из них? Или их обоих? — уточняет Ёсан. Юнхо пренебрежительно фыркает, но на него не обращают внимание. — Спрашиваешь ещё. — Кого: Хонджуна или Уёна? Сан протяжно мычит, изображая глубокую задумчивость. — Наверное, всё же Уёна. А ты? — Тоже, — Ёсан кивает и вдруг оборачивается к нему. — Между мной и Уёном, кого ты выберешь? — Тебя, — невинно и искренне произносит тот, заглядывая в лицо; Ёсан улыбается тепло. — Правильный ответ, даже если нечестный, — он накрывает его губы своими, и Юнхо скучающе наблюдает, как те целуются. — Что насчёт тебя? — окликает его Сан, отстранившись от предмета воздыханий. — Кто из них тебе больше нравится, Хонджун или Уён? — Я не собираюсь трахать никого из них, — Юнхо проводит пальцем по кромке стеклянного бокала, уставившись на остатки коктейля. — Значит, кому бы ты дал, — пожимает плечами Ёсан, за что снова получает пинок под столом. — Хватит пачкать мне штаны, — ворчит он, отряхивая неаккуратный след подошвы. — Чисто гипотетически? — присоединяется к допросу Сан. — Хонджун, — бурчит Юнхо, лишь бы от него отвязались; но с этими двоими всё не бывает так просто. — Трахнул или дал? — интересуется Ёсан, но в ответ получает только мат и кусок льда в лоб.

[Jvliah — Kiss of Jvdas]

Они продолжают препираться и обсуждать странные темы, когда свет гаснет и всё смолкает. Юнхо выпрямляется, обращая взор к сцене; толпа радостно выкрикивает заветное имя, но тотчас послушно затыкается, стоит бордовым софитам осветить хрупкую фигуру. В этот раз Хонджун — Юнхо перекатывает на языке тяжёлое сочетание звуков — одет иначе: на поясе по-прежнему красуется недоразумение, называемое полу-юбкой, ноги прячутся за свободной тканью тёмных брюк, а верхнюю часть тела скрывают белая облегающая футболка и пиджак, одна из половин коего окрашена в насыщенный красный, а вторая — глубокий чёрный. Новый облик завораживает; Хонджун улыбается лукаво, обводит взглядом зрителей. Стартует музыка, тягучая и плавная; юноша прикрывает глаза и совершает медленный поворот вокруг себя, погружаясь в трек, щёлкая пальцами в такт неспешному биту. Запрокидывает руки — полы пиджака распахиваются, являя миру талию, хорошо заметную во мраке; пальцы вплетаются в волосы, путая их, разрушая укладку и моральные устои Юнхо. Язык скользит по губам; Хонджун делает выпад тазом в сторону и томно, неторопливо ладонями повторяет контуры собственного тела. Кокетливо полусогнутой ногой описывает дугу подле себя на полу, отступая назад; руками обнимает плечи и сгибается, сжимается до крохотных размеров, опускаясь на колени, а потом и вовсе ложась, переворачиваясь на спину. Притихшая было музыка разрезается новым толчком басов — Хонджун выгибается, высоко поднимая таз и вновь опадая, повторяя движение столько раз, сколько играющий трек захлёбывается гулкими ударами. Рука очерчивает круг по воздуху и цепляется за шест — юноша рывком встаёт, прижимаясь пахом к ледяному металлу. Он гладит его ладонью, как человека (Юнхо не ревнует к столбам, нет); спускает пиджак с плеча, запрокидывает голову. Запястье выскальзывает из рукава; ногой обхватывая шест и отклоняясь, танцор снимает ставший ненужным элемент одежды и небрежно роняет. Трек постепенно меняется; Хонджун ведёт руками по груди, туго обтянутой белой тканью, сжимает последнюю пальцами, выдёргивает из-под пояса, дразня кусочком открытого тела. Юнхо задерживает дыхание, да так, что любой пловец позавидует; теряет счёт времени, пока парень на сцене кружит томно, жадно ловит каждый жест, трепет ресниц, блеск мелькнувшего языка. Хонджун снимает футболку — взгляд цепляется за тёмные соски и чёткие линии рёбер; пальцы спускаются вниз, к ремню, путаются в нём, проводят неторопливо по линии ширинки — юноша качает тазом, сильнее прижимаясь к собственной руке, и размыкает губы в немом стоне. Шея, плечи, торс, талия — разворачиваются: тело рассыпается на части и собирается за мгновение воедино; Хонджун вновь обнимает неживой элемент интерьера, льнёт ближе, будто в поиске избавления. Юнхо сглатывает и едва не закашливается — во рту сухо; он отвлекается на то, чтобы сделать глоток гадкой на вкус воды, слышит, как кровь стучит в висках и пульсирует там, где не должна, но старается игнорировать досадную мелочь. Хонджун тем временем ложится на спину, отрывает ягодицы от пола, с силой проводит ладонями по напряжённым мышцам и вновь опадает; разводит колени в стороны, поднимает таз — рука забирается по животу выше и недвусмысленно сжимает пах, скрытый за тканью брюк. Он прогибается в спине и — вау, Юнхо поражённо застывает, наблюдая, как парень умудряется подняться на ноги из такого положения, словно кто-то тянет его за пояс к себе. Не один Юнхо впечатлён: толпа позволяет себе неуверенные хлопки, что резко обрываются, стоит Хонджуну обернуться, обворожительно улыбаясь. Он возвращается ненадолго к шесту, наклоняется, отчего чёрная ткань брюк привлекательно обтягивает ягодицы; теребит пуговицу на поясе, прикусывая губу лукаво. Бёдра качаются назад — Юнхо невольно дёргается и чуть не сбивает дрожащей рукой стакан, тотчас крепко сжимая холодное стекло в отчаянной попытке не сойти с ума. Хонджун выпрямляется; пальцы совершают одно движение — ткань ниспадает в ноги, софиты вычерчивают идеальные линии обнажённого тела, на коем красуется неизменно лишь чёртова юбка, неотвратимый и суровый надзиратель в этом пропахшем похотью заведении. Танцор поворачивается спиной к шесту, опирается на него и медленно приседает, проводя ладонями по напряжению ног; пальцы обхватывают колени и разводят их в стороны — юбка скользит вниз, не давая увидеть, обволакивая промежность. Хонджун хитро улыбается на прозвучавший разочарованный вздох; касается себя сквозь ткань, опирается на колени, толкается тазом, прогибаясь в пояснице, запрокидывая голову — свет прожектора вылавливает проступивший кадык и приоткрытые губы. Юнхо прикусывает язык до боли — собственная рука просится помочь, избавить от накатившей скованности, но он отчаянно вцепляется пальцами в стакан как в возможность спасения. Хонджун на сцене извивается, гнётся, демонстрирует своё тело как самый дорогой на свете товар, давая тщательно всё рассмотреть, но продолжая прятаться и ускользать от чрезмерно любопытного взора; трогает себя, дразнит, наклоняется, падает, чтобы затем вновь подняться — у Юнхо начинает кружиться голова. Он не сразу обращает внимание на обеспокоенно стискивающую его плечо ладонь и поворачивается — в шее смачно хрустит. — Всё в порядке? Ты весь побледнел, — шепчет Сан, и Юнхо с трудом разбирает слова сквозь шум биения крови. — Да, — хрипит он и прокашливается. — Выглядишь так, словно тебя сейчас стошнит, — честно замечает друг; Юнхо порывисто кивает. — Сейчас вернусь, — он неловко поднимается; из последних сил добирается до заветного помещения, не позволяя себе и мельком взглянуть в сторону сцены, и только достигнув цели, пребывая в относительной тишине — он игнорирует подозрительные звуки из дальней кабинки — тяжело выдыхает, запирая дверь на защёлку. Впрочем, эта несдержанная пара ему тоже сейчас на руку; во всех смыслах. Он продолжает свою обычную жизнь, позволяя время от времени ЁСанам вытащить его в очередное злачное место, страдая с учёбой и безуспешно пытаясь найти девушку — то ли его рост пугает представительниц прекрасного пола, то ли его поведение и манера держаться отталкивают их, но дальше нескольких ничего не значащих встреч ни разу не заходит. Юнхо не отчаивается — ну, только если чуть-чуть; крепкое вино он покупает совсем по иной причине, честно. В один из унылых вечеров он созванивается с младшим братом, что полгода назад съехал с их двухкомнатной квартиры к возлюбленной; они коротко обсуждают последние новости из жизни (о посещении стрип-клуба Юнхо предпочитает деликатно умолчать), и под конец разговора тот предлагает Юнхо сдать пустующую комнату на съём: в ближайшее время он точно не планирует туда возвращаться, а свои вещи готов забрать в конце недели. Старший находит его предложение не лишённым здравой мысли, а потому выкладывает объявление, втайне надеясь, что сожительницей окажется милая студентка его возраста. Комплекс расположен далеко от метро, да и Юнхо пишет огромное количество требований к новому жильцу, смягчая длину списка довольно низкой платой, но звонят всё равно редко. Первым приходит взрослый мужчина приятной наружности, однако многочисленные, не внушающие доверия комплименты в сторону владельца жилплощади напрягают; Юнхо лихорадочно врёт про несуществующую пассию, и это, на удивление, срабатывает — клиент больше не появляется. В другой раз его навещает пожилая женщина; та с порога комментирует, что ей всё не нравится, мебель нужно переставить, обои переклеить, потолок перекрасить, турники сдать в металлолом — Юнхо выпроваживает её за дверь, вежливо рекомендуя поискать удобное место за городом — к примеру, на кладбище, добавляет он мысленно. Ёсан хмыкает в ответ на эмоциональные рассказы страдальца и высылает номер знакомого риэлтора — им оказывается весьма спокойный и доброжелательный юноша, Чонхо. Он не отказывается от угощения в качестве чашки кофе, когда приезжает осмотреть квартиру, искренне смеётся с не особо уместных шуток Юнхо и обещает подобрать человека буквально за считанные дни. Спустя сутки он находит неплохого парня: тот работает неподалёку в ночь и подходит к выдвинутым Юнхо требованиям. Риэлтор добавляет, что уже пригласил того осмотреть жильё, но не сможет присутствовать при встрече лично — должен ехать на другое место, но гарантирует, что парни понравятся друг другу и переживать не о чем. Открывая на звонок дверь, Юнхо заключает, что интуиция тому втихаря изменила с кем-то: первым делом в глаза бросается яркая синяя макушка. Он застывает в изумлении, не зная, как реагировать на соизволившего спуститься с небес — шеста — Хонджуна, впервые видя его так близко. Этот самый Хонджун на полголовы ниже Юнхо, он невероятно красивый вблизи, а ещё у него очень выразительные брови — одну из коих он вскидывает вверх в ответ на чужое замешательство, однако следом идёт наигранно громкий вздох и довольно презрительный взгляд. — Я могу не представляться, — не столько спрашивает он, сколько утверждает; его голос звонкий, а речь лениво-стремительная. — Что? — глупо переспрашивает Юнхо. — Обычно меня так же встречают завсегдатаи нашего клуба, что посещают буквально все мои выступления, а после следуют вульгарные комплименты и предложения переспать. Сразу разочарую: с фанатами не сплю, да и в принципе секс со мной мало чем отличается от секса с любым другим человеком, о чём большинство привыкло забывать. И не стоит надеяться, что время что-то изменит или я проникнусь чувствами спустя неделю, — фыркает Хонджун, взирая на Юнхо с неприязнью. — Я не собираюсь! Я не— Я вообще не по парням, если уж на то пошло, — машет тот рукой в растерянности, на что собеседник усмехается криво. — Неужели? Что ты тогда забыл в нашем клубе, позволь узнать? И почему живёшь один, а не с девушкой? В твоём возрасте давно пора найти себе подружку. — Не цитируй моих родителей, — раздражается Юнхо, но всё же отходит в сторону, впуская гостя; Хонджун опасливо перешагивает порог, осматривая прихожую — выражение его лица остаётся прежним, но Юнхо знает, что он впечатлён дорогой отделкой. — Мне стоило догадаться, — бормочет Хонджун себе под нос, скидывая куртку с плеч и принимаясь расшнуровывать кеды; на юноше простая рубашка и узкие брюки, благодаря коим он выглядит стройнее и будто бы даже выше. Юнхо замечает невероятное количество проколов в ушах — многочисленные серьги и цепочки ненароком напоминают ему об обычаях цыган. — О чём? — О своём, — грубо отрезает тот, оставляя собеседника в недоумении; Юнхо молча вешает его куртку в гардероб и приглашает пройти в глубь квартиры. Он не без комичной гордости демонстрирует просторную кухню, оснащённую посудомоечной машиной, баром, диодной подсветкой, индукционной плитой и внушительных размеров духовкой — мечта любого домашнего повара. Гостиная воистину огромна: телевизор с необъятной диагональю, последняя версия приставки, мягкий диван, массивный тренажёр в углу, большая картина с видом на ночной город — Хонджун аккуратно прикасается подушечками пальцев к твёрдой краске. Комната же, отданная под съём, чуть скромнее, но лишь из-за отсутствия вещей: высокая односпальная кровать, широкий рабочий стол у окна, элегантный шкаф с зеркалом во весь рост и несколько полок под книги. Раздельный санузел — вишенка на торте: невероятного объёма королевскую ванную с едва ли не сотней режимов работы, кажется, Хонджун вовсе принимает за то ли мираж, то ли издёвку. Он с подозрением косится на Юнхо, дружелюбно предлагающего угостить чем-нибудь, и отказывается поспешно, добавляя, что должен ехать на осмотр другого места. Юнхо пожимает плечами, задумчиво изучая резко притихшего юношу, протягивая ему его куртку — ненароком он читает этикетку и удивляется: фирма не дешёвая. Хонджун информирует сухо, что наберёт его вечером, когда определится с выбором; Юнхо не понимает, что послужило причиной внезапно проступившему в общении холоду, и, гадая, не сказал ли он что-либо оскорбительное нечаянно, забывает о своём первоначальном намерении выслать голосовые Сану, дабы поделиться ошеломляющей новостью. Вместо этого он принимается листать различного рода сайты, пытаясь выяснить, сколько зарабатывают стриптизёры и хмыкая снисходительно на радостные баннеры, настойчиво предлагающие присоединиться к гильдии танцоров; выясняется, что в данной сфере бизнеса вращаются приличные деньги, и Юнхо озадаченно кусает губы: удивительно, что с учётом этого Хонджун соглашается на, честно говоря, весьма странное предложение, а не покупает себе квартиру — судя по высвеченным на некоторых страницах цифрам, приобретение такого рода вполне ему по плечу. Также он находит рабочий инстаграм парня и досконально изучает снимки, цепляясь взглядом за обнажённые ключицы и хитрую улыбку, задерживаясь на фотографиях, где у Хонджуна алые волосы — он правда горяч. На экране высвечивается очередное селфи, где Хонджун игриво показывает на камеру язык — Юнхо старается не акцентировать внимание на его длине и уж тем более не представлять возможные способы его применения, — как телефон начинает вибрировать, и Юнхо от испуга чуть не роняет устройство в тарелку с остывшей лапшой. — Я согласен, — раздаётся в динамике, стоит только принять вызов. — Когда едем оформляться? — подшучивает он, но неминуемо жалеет, буквально кожей ощущая недовольство собеседника. — Кто-нибудь говорил тебе, что у тебя отвратительное чувство юмора? — Все, — Юнхо буквально видит, как по ту сторону провода выразительно закатывают глаза. — Ты ушёл с видом, что ни за что сюда не вернёшься. Я не ожидал. — Я всё ещё могу передумать, — Юнхо фыркает тихо: почему этот парень ведёт себя так, будто это он ставит условия? — Но твой вариант действительно удобен для меня по деньгам и по расположению, так что, полагаю, я смогу тебя потерпеть. От возмущения Юнхо теряет дар речи, а потому не успевает ничего сказать — Хонджун называет день и время, когда привезёт вещи, и завершает на том звонок. Юнхо смотрит с недоумением на вновь высветившуюся на экране фотографию из инстаграма; хмурится, закрывает приложение и возвращается к ужину. Переезд оказывается делом хлопотным: пока Чонхо помогает оформить договор, Хонджун заносит вещи, коих у него не так уж много, хотя второй чемодан и необъятную сумку ему помогает донести никто иной, как Уён собственной персоной. Тот, в отличие от коллеги, открытый и общительный, пусть подчас резок в словах; он легко соглашается на кофе, пока его друг распаковывает багаж, и с огромным любопытством осматривает квартиру, отзываясь, что она намного лучше той, где Хонджун жил ранее. Вскоре после ухода риэлтора Уён тоже решает ликвидироваться, но в прихожей внезапно понижает голос и просит Юнхо быть осторожным. Он не успевает пояснить, что имеет в виду: упомянутый выплывает в коридор за чемоданом, коротко прощается с коллегой и вновь исчезает в комнате. Хонджун ни на минуту не перестаёт шуршать пакетами, катает из стороны в сторону дверцы шкафа, гремит чем-то, словно привёз с собой целый пивной ресторанчик, и отказывается от обеда — обидно немного, ведь Юнхо правда старается проявить гостеприимность, но насильно мил не будешь: пожимает плечами и оставляет парня в покое. Первое время мало что меняется в буднях: Хонджун редко проводит выходные дома, а между сменами возникает призраком ближе к вечеру на кухне, выпивая чашку кофе перед уходом в клуб. Они с Юнхо практически не пересекаются, и последний не знает, хорошо это или плохо; ему откровенно хочется сыграть роль дружелюбного и радушного хозяина, однако Хонджун, кажется, к нему совершенно не расположен и даже холоден: не отвечает на приветствия, игнорируя присутствие ещё одного человека в комнате, или же кивает сухо, тотчас скрываясь за дверью своей новой комнаты, а также не притрагивается к еде, которой Юнхо делится с ним. Всё бы ничего, но вскоре становятся заметны несущественные, но досадные мелочи: сваленная в раковине немытая посуда, забытый у двери мусорный пакет, неровно брошенные на коврике в прихожей кеды, о которые сонный студент спотыкается утром, а одним прекрасным днём добавляется громко кашляющая на всю квартиру музыка — всё та же треклятая электронщина; к счастью, она замолкает вскоре после возвращения Юнхо, и он решает не принимать сей вопрос во внимание.

[TeknoVore — Take Me Away (Instrumental)]

Спустя неделю он давится чаем, когда Хонджун выходит на кухню в одних шортах, и всеми силами старается сохранить невозмутимость, листая бесконечную ленту в инстаграме. — Сам поведаешь, как пользоваться стиральной машиной, или мне искать инструкцию в интернете по номеру модели? — нагло-развязно спрашивает сосед, садясь напротив, вытаскивая из упаковки пластинку жевательной резинки и лихо кидая её в рот. Юнхо поднимает голову, сосредоточенно концентрируясь на его лице, а не красочно оттенённых мышцах широкой грудной клетки, манящей фигурной ложбинке меж ними, заключённой в гладкой округлости плеч силе и неровном росчерке ключиц. Совсем не на них, да. — Если хочешь усложнить себе жизнь, не буду мешать, — нервно огрызается он скорее от испуга, нежели чего-либо ещё. — Я покажу. Или тебе приклеить на стенку стикеры с памятками? — неловко шутит он; взгляд Хонджуна резко мрачнеет. — Очень мило с твоей стороны, но, думаю, я справлюсь, — отвечает танцор, слегка невнятно — из-за интонации и жевательного процесса. В воздухе, как кусок подтаявшего сливочного масла, зависает неловкость, нарушаемая звонким эхом порвавшегося надутого шарика; Хонджун размыкает губы, заталкивая жвачку обратно на язык. Юнхо растерянно потирает пальцем край смартфона. — Что я сделал не так? — столь простые слова даются ему нелегко; Хонджун вскидывает брови. — Мне кажется, ты… — он долго не может подобрать нужный глагол, — злишься на меня. — Когда кажется, известно, что делают, — разрядом молнии проносится мысль, что почти нагого дьявола и впрямь не помешало бы осенить крестным знаменем. — Я не злюсь; у меня нет причин относиться к тебе хорошо. — Но есть причины относиться плохо? — уточняет он, чувствуя прокатывающуюся по телу волну дрожи. Это из-за того, что он был в клубе, на его выступлениях? Или Хонджун каким-то образом узнал о… его ночных кошмарах? Неужели Юнхо разговаривает во сне? Тогда ему прямая дорога на балкон и вниз. — Поправь меня, если я ошибаюсь, — вздыхает тот, устраиваясь удобнее на стуле и показательно отгибая по очереди пальцы. — Ты живёшь в огромной квартире, подаренной родителями; ты носишь брендовые вещи, купленные на их зарплату; они оплачивают тебе место в лучшем университете города, тем самым освобождая от необходимости работать, а выходные ты проводишь за приставкой или в заведениях сомнительного характера, тратя заработанные их трудом деньги на развлечения и дорогой алкоголь, — Хонджун останавливается, задумчиво взирая на свою поднятую ладонь, после чего выпрямляется, языком перекидывая резинку к левой щеке — видно по движению челюсти. — Что в мною перечисленном является твоей заслугой? За что мне тебя уважать? Чем ты можешь мне понравиться? Тем, что повезло родиться в богатой семье? Захваченный врасплох, Юнхо поражённо молчит: в любой другой ситуации он бы уже давно вспылил — замечания подобного рода для него весьма болезненны, ибо он всеми правдами и неправдами старается избегать ответственности за собственную жизнь и ошибки прошлого, избегать стыда, что непременно накрывает его при воспоминаниях о неудачах; но сейчас шок затмевает все эмоции, и в голове звенит ошеломлённая пустота. — Спешу разочаровать: бездельники не в моём вкусе, — продолжает тем временем собеседник, щурясь недоброжелательно. — А фанатам и вовсе вход в мою личную жизнь воспрещён. — Я не— Подожди, — путается Юнхо, ощущая постепенно вскипающее в нём возмущение. — Во-первых, я не твой фанат, — подчёркивает он — Хонджун демонстративно фыркает. — Ну да, а в клуб зашёл по ошибке, спутав с лекторием. — Я приходил за компанию с друзьями, спустись с пьедестала на землю, — негодует он: его порядком достали насмешки и комментарии относительно его ориентации. — И вообще, какая разница? — Большая, — Хонджун внезапно наклоняется ближе, ловя чужой взгляд и не позволяя прервать зрительный контакт. — Каждый второй, кто приходит в клуб, пытается купить нас, уломать на услуги интимного характера, путая наше заведение с борделем. Они считают, раз у них есть деньги, им дозволено всё; что в этом мире нет ничего, что нельзя приобрести за определённую цену, — выплёвывает он зло. — С чего тебе быть другим? С какой стати мне делать для тебя исключение? Особенно учитывая то обстоятельство, что у тебя явно кризис ориентации, а я так удобно оказался рядом, — заявляет он и, умолкнув, снова надувает резинку. Вместе с жвачкой лопается терпение Юнхо. — Что? — с ледяной яростью в голосе уточняет он; Хонджун улавливает резкое изменение атмосферы в помещении — но отказывается отступать: откидывается деловито на спинку стула и перекатывает жвачку на языке. — «Я не по парням», «я не твой фанат», «меня привели друзья»; и вместе с тем ты отчаянно пытаешься мне понравиться. Зачем? Заводишь полезные знакомства, ищешь связи? Или рассчитываешь на новое развлечение за мой счёт? И не пытайся вешать мне лапшу на уши, что тебя заботит комфортное общение: ты отъявленный эгоист и привык концентрироваться на себе и своих переживаниях. Если ты и озабочен другими, то с целью затащить в постель, — надменно завершает он, словно ему известно всё: сны Юнхо, его неуверенность, сокровенные мысли, в коих тот боится признаться даже самому себе; впрочем, пусть думает что угодно. Юнхо сжимает кулаки — короткие ногти впиваются в кожу ладоней. — А по-моему, озабочен здесь как раз-таки ты, — он медленно и чётко выговаривает каждое слово. — Убеждён, что весь мир тебя одного и хочет, что всем есть до тебя дело. Добавь ещё, будто живёшь в постоянном страхе, что я приду тебя изнасиловать, пока ты спишь. — Благодарю за беспокойство, но сплю я прекрасно: весьма сомневаюсь, что ты решишься, — ядовито отвечает Хонджун, ни капли не задетый — или же прекрасно скрывающий это. — И очень зря, — ненормально спокойным тоном произносит Юнхо, степенно поднимаясь из-за стола и отяжелевшей рукой подхватывая телефон. — Жду с нетерпением, — откликается собеседник. — На всякий случай оставлю дверь в комнату приоткрытой — чтобы тебя точно ничто не остановило. Ночью Юнхо, разумеется, никуда не прокрадывается и никого изнасиловать не пытается — разве что только мысленно; но отныне жизнь для него превращается в сплошную пытку. Он твёрдо резюмирует, что с Хонджуном сожительствовать невозможно, и, окончательно потеряв надежду сблизиться с соседом, по поводу и без в резкой форме высказывает своё категоричное мнение по поводу его хамства и постоянно находит причину придраться и наехать — тот никак не проявляет свои эмоции, не оправдывается и не защищает себя, лишь усмехается высокомерно и язвит, переворачивая обвинения с ног на голову, отчего слова Юнхо возвращаются к нему же бумерангом. Не помогает и угроза выселить парня — он сразу подчёркивает, что это низкий и подлый трюк, продиктованный отчаянием и неумением постоять за себя; Юнхо с трудом сдерживается, чтобы не дать пинка под фигурный зад, когда Хонджун нагибается завязать шнурки кед, собираясь на смену, и угрюмо желает ему потеряться где-нибудь по дороге. Он старается сосредоточиться на домашних заданиях, но мысли упорно возвращаются к клубу и ненавистному соседу, что сейчас танцует перед толпой зевак, раздевается для них, и внутри распространяется жар от туманных картинок, заполонивших воображение; отчаявшись, Юнхо решает лечь раньше спать — в конце концов, впереди выходные, и времени до сдачи работ предостаточно. Ему снится Хонджун. Юнхо видит косметику на его лице: стрелки у глаз, придающие взгляду хитринку, тоник, что осветляет манящую смуглую кожу, тени, мягко лежащие на веках и делающие образ парня нежнее, блеск неяркой помады, подчёркивающей неповторимый изгиб губ; Хонджун репетирует, зовёт потренироваться с ним вместе. Ошеломлённый, Юнхо соглашается; он повторяет за движениями танцора, находит своё отражение в зеркале смешным и неуклюжим, но Хонджун хвалит и велит продолжать. Проводит ладонями по бёдрам, качает тазом, руками скользя, сминая ткань шорт неподобающе — Юнхо колеблется мгновение, но всё же копирует, скованно, зажато. Хонджун поддевает пальцами край широкой футболки и, продолжая танцевать, медленно её снимает, оголяя постепенно живот, грудь, плечи, запрокидывая голову и улыбаясь пьяно, как всегда делает во время выступлений. Юнхо останавливается — Хонджун нетерпеливо подгоняет его, подходит ближе и дёргает низ ткани вверх; тот в растерянности позволяет стянуть с себя одежду и замирает неподвижно. Хонджун кладёт ладонь ему на грудь, прямо в центр; сдвигает правее, улавливая сильный стук сердца, задевает намеренно пальцами сосок — Юнхо прикусывает губу. Рука Хонджуна спускается по волнам рёбер, по стройному животу, к кромке пояса брюк; юноша льнёт всем телом, кожа к коже — сгибает чуть ногу, упираясь бедром в пах, улыбается натянуто-лукаво. Юнхо кладёт руки ему на талию, наклоняется — Хонджун закрывает глаза, но Юнхо утыкается ему носом в шею; размыкает зубы и кусает широко, проводит языком, сцепляя руки на чужой пояснице и прижимая крепче. Хонджун тихо стонет на ухо, опаляя дыханием, шевелит бедром, отчего Юнхо едва не давится слюной — отрывается от аппетитной кожи, успевает заметить блеск затуманенной радужки, после чего смакует вкус чужих губ на своих, целуя остервенело, мстительно-яростно, стискивая его тело пальцами до боли, срывая на нём свой голод, обиду, гнев. Просыпается он аж в пять утра и сверлит тоскливым взглядом потолок, по которому ползут, как тараканы, розовые отблески солнечного света — словно жаждет найти в них ответ на незаданный вопрос. Дни, когда сосед работает, официально входят в категорию «счастливых»: Хонджун либо на смене, либо спит, тем самым даруя Юнхо возможность побыть в тишине и покое; в своё свободное время он довольно часто куда-то девается, но всегда остаётся вероятность, что он решит побыть в квартире, и тогда Юнхо старается не пересекаться с ним и торчит допоздна в университете. К сожалению, так не может продолжаться вечно: в конце концов, Юнхо в ближайшее время сдавать реферат, и он вынужден после занятий сидеть за компьютером дома — именно в выходные Хонджуна. Первые сутки минуют подозрительно тихо и мирно — затишье перед бурей: на второй день парни вновь ссорятся.

[Cheat Codes, The Seige — Boing Boing]

Поначалу Юнхо не верит своим ушам: замирает опасливо, в то время как мозг отказывается обрабатывать поступающую звуковую информацию. Юноша мотает головой, жмурясь, будто от неприятного запаха; промаргивается и концентрируется на музыке. Дабстеп. Из комнаты брата (соседа, поправляет он себя запоздало) играет на полной громкости чёртов дабстеп. Да за такое «казнить, нельзя помиловать»; он, собственно, намеревается привести приговор в исполнение, правда, несколько погодя: надежда — дама капризная, ей извечно подавай эти «пять минуточек», она упрямо убеждает, что через секунду, ещё секунду, вот сейчас — всё изменится. Обманутый ею молодой человек ждёт: минуту, две, трек заканчивается и начинает играть по кругу; обрывается резко и воспроизводится заново, несколько раз. Юнхо чертыхается: всё внимание отвлекает на себя какофония, раздающаяся за стенкой, и строки с текстом расплываются перед глазами. Он трёт переносицу; поднимается из-за стола и угрюмым шагом приближается к источнику звука. Хонджун явно репетирует, новое выступление или изучает связки для себя — Юнхо не интересно; музыка — точнее, то, что должно было стать ею — играет через колонку, подключённую к телефону. Танцор не замечает вошедшего, а может намеренно игнорирует его присутствие; Юнхо громко прокашливается, но его неудачно заглушает очередная волна басов, немощно хрипящих через старательный, но слабый динамик. Он несколько мгновений следит за гибкими движениями Хонджуна, наблюдающего за собой в зеркале: на лице проступают первые признаки усталости, но юноша продолжает увлечённо ломать собственное тело в такт электронному издевательству — пока то не обрывается неожиданно с жалобным писком. Хонджун замирает; ловит взгляд Юнхо в отражении. — Мне мешает заниматься, — холодно поясняет тот, небрежно, но всё же аккуратно отбрасывая устройство на кровать. — Могу одолжить беспроводные наушники. Очень удобно, если ты не знал. Хонджун молчит, просверливая в парне дыру, пускай и не напрямую; невольно вспоминается василиск. — Прямо сейчас ты тоже мешаешь мне, — с напряжённым спокойствием отвечает он, наконец, круто разворачиваясь и складывая руки на груди. — Можешь позаниматься в библиотеке или кофейне. Очень удобно, если ты не знал, — ядовито передразнивает он, подхватывая колонку с подушек и включая её — давая тем самым понять, что разговор окончен. Юнхо плевать, за кем осталось последнее слово — но факт, что его внаглую выгоняют из собственного дома, разжигает в нём ярость. Кожа на костяшках стонет от боли — так сильно он сжимает кулаки. Мысленно выругавшись, Юнхо возвращается к себе в комнату; стоит ему опуститься на стул, как за спиной вновь принимается стучать по стенам агрессивный трек, так гармонично распаляя зародившийся гнев. Юноша пытается сфокусироваться на реферате и недочётах, но мысль непреклонно ускользает, осколками разбиваясь о плоские биты, и он рассерженно бросает всё — переползает на кровать и, заткнув уши наушниками, которые немного, но помогают не слышать какофонию извне, включает наугад эпизод сериала, что прекратил смотреть месяц назад. На следующий день он зависает в компьютерном клубе вплоть до его закрытия; гомон, громкий смех и эмоциональные восклицания нормальных людей — пришедших поиграть — тоже отвлекают, но Юнхо проявляет усердие (читать: глупое упрямство) и покидает здание в числе последних. К счастью, у Хонджуна в грядущую ночь смена, и поздним вечером его в квартире уже нет — в противном случае Юнхо не удалось бы избежать саркастичного отзыва. На кухне парня встречает гора немытой посуды. Он тупо взирает на неё, словно ожидая, что от пристального внимания та сдастся и растворится в воздухе; но чудо не происходит, и неприятное изумление уступает место раздражению. Он приближается и открывает посудомоечную машину — разумеется, та не разгружена. Шумно выдохнув, Юнхо вешает рюкзак на стул и принимается расставлять чистые тарелки и чашки по полкам, после чего, брезгливо цыкнув, стряхивает воду с грязных мисок и стаканов и располагает те на сетке машины — хоть не дал остаткам еды присохнуть, и на том спасибо. Освободив раковину, закинув таблетку и привычно-ленивым движением бедра толкнув крышку, он моет руки и валится на стул по соседству с рюкзаком. Юнхо не помешан на чистоте; более того, мать нередко ругала его за разбросанные по дому вещи — но он приучил себя не проявлять халатность в самых банальных вопросах уюта и порядка, ибо гораздо легче сразу сделать всё необходимое, нежели позднее тратить на уборку часы или дни. Но, очевидно, Хонджуну это неведомо, судя по мерзкой манере сваливать посуду в раковине. Создаётся впечатление, что он намеренно провоцирует Юнхо, желая узнать предел его терпению, пакостит, злит, смотрит насмешливо-хмуро или сверлит нечитаемым взглядом, осыпая безвредными, но гадкими оскорблениями, каждый раз попадая в яблочко и зарабатывая по десять очков за меткость. Юнхо мечется между стремлением придушить того ночью подушкой и отчаянной попыткой адекватно поговорить — но одна только мысль о предстоящих колкостях в его сторону склоняет чашу весов в пользу первого варианта. Сан вскользь замечает, что друг поразительно нервозный в последнее время, и ненавязчиво интересуется причиной; его парень никак не комментирует происходящее, вопреки обычаю, хотя глаза его загораются любопытством, когда Юнхо в общих чертах и без имён поясняет, что пару недель назад сдал пустовавшую комнату и ему тяжело даётся жизнь с соседом. Он рассказывает о выводящем его из себя поведении парня, посуде, пренебрежении и громкой музыке; столовая потихоньку закрывается, а Юнхо продолжает беспомощно ковырять палочками сухой рис, не желая возвращаться домой, мечтая, чтобы проблема исчезла, испарилась в воздухе. Он снова допустил ошибку; как всегда — пока его брат живёт с девушкой, работает, учится и строит грандиозные планы на будущее, Юнхо, полностью оправдывая звание самого нерадивого на свете сына, не может самостоятельно разобраться с нахалом, которого по глупости сам же, получается, и пригласил. И так всю его жизнь; ладно, может, не всю, но существенную её часть. Он успевает глубоко увязнуть в этих безрадостных рассуждениях, когда Сан отвлекает его смачным щелчком пальцев перед носом — Юнхо вскидывает голову рассеянно. — Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, и мне это совсем не нравится, — строго произносит Сан, придвигая тому ближе тарелку с половиной десерта, специально оставленным для него. Юнхо тяжело вздыхает и падает на спинку стула. — Что мне делать? — жалобно спрашивает он, превращаясь из взрослого высокого парня в ребёнка, готового расплакаться прямо здесь; в Сане включается режим заботливой матери, и он принимается утешающе ворковать, обнимая Юнхо и вынуждая прижаться, гладя по волосам. Тот кусает губу, борясь с нарастающей внутри виной: Сан никогда не корит и не ругает его — сказать по правде, есть за что. Ёсану невероятно повезло с парнем, как и ему самому — с лучшим другом, настолько же, насколько не повезло с соседом; честное слово, уж лучше бы та ворчливая бабка, которую он прогнал, а не это всё. — Съехать, — пожимает плечами Ёсан, равнодушный к развернувшейся перед ним сцене, продолжая листать ленту в телефоне — порой Юнхо кажется, тот успел дойти в твиттере до постов, датирующихся мартом две тысячи шестого года. — Это его квартира, — поправляет Сан; его парень отмахивается: не имеет значения. — Переедь сам, выгони. То обстоятельство, что ты смиряешься с его выходками, означает, что вы нашли друг друга и вас устраивает подобная манера общения. В противном случае ты бы сделал уже хоть что-нибудь. Ты пытался поговорить с ним? — Ёсан отрывается от дисплея; Юнхо сокрушённо молчит, чувствуя, как усиливаются поддерживающие объятия друга, и опускает глаза, вновь уставившись в тарелку с едой. — Он сказал, ему не за что уважать меня, так как я ничего не заработал сам, а живу на деньги родителей, — выдавливает он; над столом повисает неуютная тишина. — По крайней мере он чётко сформулировал свою позицию, — резюмирует Ёсан, возвращаясь к переписке. — Неужели совсем нельзя исправить ситуацию? — с сомнением обращается к нему Сан; тот пожимает плечами. — Зависит от их желания и готовности пойти навстречу, — недовольно ворчит он. — Не могу судить, я не знаю его соседа или даже его имени. В любом случае если он достаточно взрослый и осознанный человек, его поведению должно быть логичное объяснение. Попробуй для начала не реагировать на провокацию, а задавать вопросы и выяснять причину недовольства, — предлагает он примирительным тоном. — Самое очевидное решение. Как я понимаю, отчасти ты сам толкаешь его на конфронтацию — учитывая твой характер и то, насколько охотно ты вступаешь в спор, когда речь заходит о твоём финансово-семейном положении. Он Скорпион? — внезапно спрашивает Ёсан; Юнхо озадаченно хлопает ресницами. — Понятия не имею. — Если да, это многое объяснило бы, — разочарованно тянет Ёсан, словно ожидал большего. Юнхо фыркает, но его не успевшую начаться тираду прерывает Сан, вынуждая доесть рис и кусок десерта — от смешанных эмоций ничего в горло не лезет, но кое-как Юнхо справляется с поставленной задачей. — Примечательно, что твой сожитель не девушка, — многозначительно обращает внимание Ёсан, залпом допивая остывший чай, когда атмосфера разряжается. — Не хочешь нас познакомить со своей будущей пассией? Юнхо громко и утробно стонет. — У тебя что, день прошёл зря, если ты не проехался по данной теме? — Именно, — серьёзно заявляет тот и заговорщически наклоняется к Сану. — Гляди, боится, что мы уведём у него парня: вдруг согласится с нами на трисам? — он поднимает бровь; Сан укоризненно качает головой, тщетно пытаясь спрятать улыбку. Со стороны Юнхо доносится пренебрежительное междометие. — И не мечтай, не согласится, — с видом знатока заявляет он. — Он не спит с… — Юнхо резко запинается, догадываясь, что сболтнул лишнего; но уже поздно. — О, — в деланом изумлении расширяет глаза Ёсан, — так вы с ним обсудили уже этот вопрос? Быстро ты перенял инициативу. В ответ — смачный пинок под столом, душераздирающий скрип ножек стула по кафелю и мат, заглушаемый смехом Сана. Возможность воспользоваться советом появляется довольно скоро: в середине недели вернувшегося с занятий Юнхо вновь встречает шумно играющая музыка. Он мысленно считает до семи — на десять не хватает терпения — и, глубоко выдохнув, заходит в комнату: Хонджун переставляет вещи на столе (к слову, зачем ему столько цветных карандашей? он что, рисует?), вытирая пыль. Он поднимает голову и ощутимо напрягается; но Юнхо примирительно поднимает руки и жестом просит сделать музыку тише, чтобы ему не приходилось кричать. — Я смотрю, ты понемногу учишься пользоваться серым веществом, — хмыкает Хонджун, снижая громкость. Юнхо морщится. — Не надо, — просит он. — Я не хочу ссориться. — Удивительно, — бормочет под нос тот, но Юнхо пропускает реплику. — Мне правда не нравится, когда так громко играют песни, — осторожно начинает он. — Я не против, что ты слушаешь их в моё отсутствие; но мог бы ты не включать колонку, когда мы оба здесь? Хонджун задумывается; чуть погодя, опускает плечи и кивает в сторону стола и сваленных на простыни вещей. — Банальная неудача. Я ненавижу уборку, — поясняет он, — а музыка помогает сделать это занятие сносным. Я не могу знать, в какое время ты придёшь, так что начинаю всю эту чепуху по наведению красоты как получится. — А наушники? — Юнхо недоумевает: неужели всё так просто? Неужели с Хонджуном можно просто поговорить? — У меня от них неизбежно болит голова после часа использования, — спокойно отвечает танцор. — Понятно, — лепечет он, пребывая в замешательстве, но вскоре спохватывается и прочищает горло, стараясь смотреть куда-то в сторону. — Что, если я скину тебе своё расписание? В смысле, время, когда я заканчиваю и скорее всего приеду домой. Тогда ты сможешь планировать свои дела заранее. — Гениальная идея, — беззлобно иронизирует Хонджун, возвращаясь к уборке — и не включая больше музыку. Это оказывается первым шагом к — Юнхо понятия не имеет, чему именно; но неожиданно выясняется, что сосед вполне вменяем и с ним можно поладить — хотя Юнхо по-прежнему трудно справляться с негативными эмоциями. — Я к тебе не нанимался мойщицей, — грубо заявляет он другим вечером, не успевает проснувшийся после обеда Хонджун пересечь дверной проём, ведущий на кухню; помедлив, тот следует к шкафчику и достаёт полупустую пачку кофе. Охваченный негодованием, Юнхо намеревается повысить голос — так его игнорировать ну совсем неприлично, — когда собеседник включает чайник и оборачивается. — Всё ещё не понимаю, в чём претензия, — Хонджун настороженно-сдержанно смотрит в лицо, вскидывая бровь — Юнхо впервые замечает, насколько они у него аккуратные, выразительные, подчёркивающие живость глаз. Впрочем, он, кажется, отвлёкся. — Ты не убираешь за собой посуду. Это должен делать я? — с вызовом уточняет он, рискуя в мгновение ока разрушить хрупкий мир, что начал устанавливаться между ними; Хонджун не двигается несколько мгновений. — Я не люблю возиться с водой, так что предпочитаю собирать всё и мыть разом. А касаемо этого монстра, — он указывает в сторону шумящей машины, — то я понятия не имею, как она работает. Или мне стоит понажимать подряд все кнопки? Если у вас в семье заведено менять оборудование каждый месяц или ты просто искал повод избавиться от неё, с радостью помогу, — чайник звоночком оповещает об окончании работы, и Хонджун отталкивается от столешницы. Юнхо хмурится, прокручивая в голове прозвучавшие слова. — Что мешало тебе спросить меня, как ею пользоваться? — Даже не знаю, — театрально тянет тот, заливая кофе кипятком. — Может быть, твоя манера сначала воспринять всё в штыки и огрызнуться, а лишь потом разобраться в ситуации? — помещение заполняет сильный и бархатно-мягкий аромат напитка, магическим образом успокаивая. — Слышу от того, кто не умеет нормально общаться без оскорблений, — обиженно парирует он; фраза звучит нелепо и по-детски — Хонджун усмехается, опуская поршень френч-пресса (у него напиток получается гораздо вкуснее, чем из кофемашины — поразительно). — Ты ранишь меня в самое сердце: чем я мог тебя обидеть? И мы вполне хорошо разговариваем, разве нет? Я умею работать языком, можешь поверить мне на слово, — он толкает им щёку изнутри, после чего тянет губы в улыбке, довольный произведённым эффектом: Юнхо мелко вздрагивает от прокатившихся по телу мурашек и фыркает. — Я не просил тебя ничего за меня мыть, — решает он вернуться к прошлой теме. — Оставь, я разберусь. Что до машины — не переводи на меня её золотые таблетки: в отличие от некоторых, я не боюсь ни грязи, ни работы — помою руками, и не за три часа, как твоя железка, а минут за двадцать, — бросает Хонджун победно и, отлив себе кофе в чашку, покидает помещение: крепкий запах вьётся за его силуэтом. Следующей ночью Юнхо плетётся мимо кухни в ванную — умыться и почистить зубы; раковина, что была забита с обеда посудой, пустует — хотя забытая на столе кружка из-под кофе всё равно портит впечатление. Он выжидает несколько дней и будто бы невзначай зовёт Хонджуна, пока загружает посудомоечную машину — дескать, раз всё так удобно сложилось и все мы здесь сегодня собрались, почему бы не продемонстрировать, как она работает. На дне зрачков у того пляшут искорки веселья (или, сказать точнее, черти), но внешне он остаётся непроницаем: слушает, кивает, отвечает сухо, что запомнил и понял — но пользоваться всё равно не будет, ни к чему. Юнхо пожимает плечами: главное, что вопрос решён. Он не рассказывает Ёсану, что его совет оказался действенным — но тот сам обо всём догадывается и долго нудит по поводу собственной правоты, пока Сан не грозится заткнуть ему рот кляпом — дальше идёт неприличная модификация угрозы, а Юнхо внезапно давится водой, представив применение аналогичного метода по отношению к своему соседу. Ёсан рекомендует не останавливаться на достигнутом и медленно, но верно ломать стену отчуждения, возникшую меж молодыми людьми; в качестве подспорья он предлагает воспользоваться игровой приставкой — общаться во время игры нет необходимости, а побыть вместе и привыкнуть к присутствию друг друга та вполне поможет. Тем же вечером, благо у Хонджуна выходной, Юнхо неловко предлагает им сыграть — дескать, голова пухнет от учёбы, и он давно не зависал в файтингах (последнее, на самом деле, правда — раньше они с братом сражались часами, но младший уже больше полугода живёт отдельно). Хонджун долго смотрит молча — Юнхо успевает смириться с отказом, что вот-вот прозвучит, как тот признаётся, что ни разу в жизни не держал в руках контроллер. Он расслабленно выдыхает и сообщает радостно, что всё расскажет и покажет; Хонджун быстро учится (неудивительно, учитывая количество выученной им хореографии), и по итогу экспресс-курса Юнхо в панике жмёт все кнопки, беспомощно взирая, как его персонажа добивает выбранная танцором героиня — он азартно требует реванш, и Хонджун впервые улыбается ему: не натянуто-вежливо, не приторно-ядовито или презрительно-холодно, а искренне и просто — словно другу. Это становится не традицией, но чем-то похожим: с частотой раз в три-четыре дня они не сговариваясь садятся вечером поиграть; для таких случаев Юнхо держит наготове газировку и чипсы, деля на двоих, и их руки периодически сталкиваются в миске — незначительная мелочь, но Юнхо почему-то запоминает её. Вернувшись пораньше с пар, он как-то находит Хонджуна за однопользовательской игрой; садится рядом, ощущая тёплое прикосновение чужого бедра к своему, и следит за бегающим на широком экране персонажем — это интересно, пусть сам он и проходил этот шедевр минимум трижды, а ещё его удивляют выборы, что Хонджун принимает по сюжету. Однажды он вовсе нечаянно засыпает от усталости: идя чистить зубы перед сном, обращает внимание на увлечённо играющего Хонджуна и решает пару минуток посмотреть — но проваливается в сон, удобно устроившись на его плече (разумеется, тот сердито будит его через полчаса, требуя не использовать его в качестве подушки; но не прогоняет, и это, пожалуй, можно считать достижением). В другой раз он вовсе ложится к нему на колени — выслушав перед этим недовольную тираду в свой адрес — и наблюдает за игровым процессом с заваленного на бок ракурса, параллельно туманно размышляя, насколько смешная штука под названием «жизнь». Когда он увидел Хонджуна впервые, тот казался эфемерным, недосягаемым, ненастоящим; но буквально через мгновение иллюзия разбилась вдребезги, досадливо царапая осколками в горле и уголках глаз, оставляя за собой мерзкое послевкусие сухой реальности и что-то неуловимое, тревожное, волнующее. В этой самой реальности Хонджун является самым обыкновенным парнем с компанией тараканов в голове, отвратительным характером и — привлекательными чертами лица, высоким голосом, небольшими руками и очаровательным изгибом губ. Хонджун завораживающий, этого у него не отнять (но краше Ёсана только ангелы, и то не факт), и Юнхо искренне наслаждается, когда имеет возможность тихо любоваться им.

[Head Splitter — Acid Experience]

Существование — череда проблем; не успевает Юнхо спокойно выдохнуть и порадоваться тишине, что наполнила квартиру, как сваливается новая беда. Сан принимается откровенно напрашиваться в гости, ныть, что хочет не спать до утра и играть с другом в приставку, что ему катастрофически не хватает их весёлых и шумных посиделок, просится «ну хотя бы на часик», и Юнхо сдаётся, будучи, на самом деле, солидарным с ним. Он тщательно высчитывает даты и время, дабы составить идеально выверенный план: в субботу Хонджун вернётся из клуба под утро, когда, скорее всего, ЁСанов удастся уложить отдыхать или запереть в своей комнате, а непосредственно днём, когда все проснутся и начнут бродить по дому, тот ещё будет спать, ведь ему потом снова идти работать в ночь. На всякий случай он всё же предупреждает его: Хонджун пожимает плечами безучастно, смотрит равнодушно — у него невероятно выразительный разрез глаз, — и говорит, что ему безразлично, кого тот притащит к себе домой. Гости прибывают к вечеру пятницы; на столе громоздятся купленная по дороге пицца, соки, даже бутылка соджу — идея Сана, не иначе. Юнхо осознаёт, насколько давно у него не было возможности забыться, отвлечься от тревог, посидеть с друзьями на полу в гостиной; он невероятно скучал по дурацким каламбурам, от которых они с Саном буквально плачут, пока Ёсан воздевает глаза к потолку, скучал по воплям и ставкам на победу, по тому, как Сан, лёжа в ногах у своего парня, пинается, смеётся и прячется от щекотки, а Ёсан материт обоих, потому что едва не проливает напиток на контроллер. Они устраивают соревнование, где «один-в-поле-воин» дерётся против «сладкой парочки», Сан громко кричит, когда они усердно бьют несчастного персонажа, как раздаётся шорох со стороны прихожей и громкий щелчок замка. — Твой сосед? — любопытствует Сан, но тотчас останавливается на оцепеневшем друге. — Ты чего так побледнел? Дверь открывается — в повисшей тишине слышен саундтрек игры и биты песни, играющей в наушниках; впрочем, через секунду песня обрывается, а застывшее безмолвие нарушают стук выроненного Саном контроллера (или удар его челюсти об пол — трудно сказать, что упало первым) и громкое Юнхово «Ёсан, блять!», сопровождающее кашель вышеупомянутого, что подавился от неожиданности и нечаянно опрокинул стакан с соком. — Добрый вечер, — Хонджун улыбается гостям вежливо, отчего Юнхо хмурится сильнее; Ёсан смотрит широко раскрытыми глазами, а Сан, кажется, умер от сердечного приступа, ибо не двигается совсем. Хонджун, наконец, обращается к хозяину квартиры, словно не сразу заметил его присутствие, и лицо его вновь становится непроницаемым. — Я нехорошо себя чувствую, так что взял отгул на сегодня. — Нехорошо? — недоверчиво-угрюмо переспрашивает тот; красной бегущей строкой на лбу: «Какого хрена, я ведь предупреждал тебя!» — но Хонджун разувается, пропуская мимо оба вопроса. — Не хочешь познакомить нас? — Не хочу, — бросает ворчливо, но покорно вздыхает. — Это Сан, мой лучший друг, — он помогает названному вернуть его челюсть на место, — и его парень, Ёсан. — Ким Хонджун, рад встрече с вами. Если не возражаете, я присоединюсь к игре, только переоденусь. — Тебе же плохо, нет? — ядовито подмечает Юнхо, но получает в ответ высунутый язык (действительно длинный, если задуматься) и выразительный хлопок двери, ведущей в бывшую комнату брата. Дабы занять делом трясущиеся руки, он достаёт упаковку салфеток, буквально ощущая на себе тяжёлые взгляды, и принимается вытирать лужу от пролитого сока. — Назови хоть одну весомую причину, почему ты скрывал это от нас, — Сан складывает руки на груди и строго постукивает пальцем по собственному предплечью — он по-настоящему оскорблён. Юнхо отмалчивается — ему нечего сказать в своё оправдание; Ёсан поднимает стаканы и тарелки, помогая тем самым в уборке пола. — Ты что, не хотел делиться с нами новостью? — продолжает Сан, опасно щурясь и заводясь не на шутку. — Боялся, что мы начнём насмехаться над тобой и снова ставить под сомнение твою ориентацию? — прозвучавшие слова разрядом тока отдаются в теле; Юнхо начинает злиться в ответ. — Здесь нет ничего, о чём стоило бы рассказывать, — резко чеканит он — его движения приобретают грубую размашистость. — Ты сейчас серьёзно? — голос Сана срывается под влиянием эмоций; Ёсан, предчувствуя бурю, спешит вмешаться. — Давайте вы потом перегрызёте друг другу горло, — встревает он, стараясь утихомирить своего парня и от греха подальше утаскивая его к себе ближе. — Лично я тебе помогу, — добавляет он, целуя Сана за ухом, на что Юнхо закатывает глаза и собирает влажные, сочащиеся цветной жидкостью салфетки в кучу. — К тому же, теперь я понимаю, что здесь творится, — интригующе шепчет он — это срабатывает, и Сан, продолжая дуться, успокаивается в его руках. — Вот именно поэтому я и не говорил, — достаточно отчётливо бормочет Юнхо, следуя на кухню к мусорной корзине. Когда он возвращается, Хонджун выходит из комнаты, одетый в безразмерную худи и короткие шорты — его обычная домашняя одежда, но Юнхо внезапно испытывает разочарование, что не он один теперь видел танцора в столь по-своему интимном образе. Высокий лоб обвивает повязка, поднимая синие пряди, и внимание настойчиво приковывают аккуратные брови — Юнхо в который раз думает, всё же есть в этих дьявольских чертах лица нечто особенное, и едва не спотыкается об отставленную поодаль бутылку алкоголя. — Два на два? — обращается Хонджун к гостям, намеренно игнорируя соседа; Ёсан отмирает первым, отпуская Сана и поднимая с пола контроллер. — Как разобьёмся? — спрашивает он, беззастенчиво изучая юношу; того это, очевидно, ничуть не смущает — садится на пол, отпихивая Юнхо в сторону. — Полагаю, вы захотите играть вдвоём? Так и быть, побуду в команде с моим невероятно милым наймодателем, — названный фыркает мрачно. — Кстати, кто из вас сверху? — с интересом взирает Хонджун на новых знакомых; те тушуются и переглядываются. — Видимо, я, — усмехается Юнхо, выходя в главное меню и меняя режим игры; он упрямо не придаёт значения тому факту, что Хонджун сидит непривычно близко, чуть наклониться — и он легко может поцеловать его в висок или щёку. Не то чтобы он хотел, нет. — Малыш, доминирование в росте не равнозначно доминированию в постели, — фальшиво-ласковым тоном отвечает тот; Сан прыскает в кулак, наблюдая, как хмуро Юнхо выбирает себе персонажа и пихает контроллер в руки сидящего рядом нахала, отодвигаясь демонстративно. Играть вчетвером ещё веселее: Хонджун легко вовлекается в процесс, стучит ладонью по полу и громко восклицает на пару с Саном, подшучивает над его насупившимся парнем, с чего все трое бесстыдно хохочут, предлагает проигравшим выпить соджу — зря принесли, что ли; сжимает бедро Юнхо, чей персонаж с почти пустой полоской жизни борется против подвыпившего Ёсана, и вздыхает восторженно, когда напарник всё же выигрывает раунд — Юнхо не сдерживает преисполненной гордости ухмылки. Алкоголь подогревает обстановку: Сан и Хонджун находят общие темы для бесед, основанных на каких-то им одним известных фильмах и сериалах, отчего постепенно выпадают из игры, воодушевлённо их обсуждая; Ёсан и Юнхо продолжают драться, но лениво и без азарта: первый путается в кнопках, второй прислушивается к рассказам соседа, что охотно повествует Сану о забавных ситуациях с работы. Юнхо впервые видит Хонджуна таким: искренним, расслабленным, обычным, и в груди становится тесно — судя по всему, он дружелюбен и открыт с кем угодно, но не с ним. Сан уговаривает танцора исполнить что-нибудь для них лично; Хонджун быстро сдаётся, стоит просителю надуть губы и состроить мордочку кота из известного мультика. — В этой одежде будет уморительно, — хмыкает он, поднимаясь с пола и включая с телефона трек. Он щёлкает пальцами в такт, покачивает бёдрами, постепенно придавая движениям больший размах, начиная извиваться, плавно и ритмично; проводит руками по телу, прижимая к нему плотную ткань, оттягивая широкий ворот и улыбаясь хитро, короткими ногтями царапая ключицу; снимает повязку со лба, вплетается пальцами в волосы, закусывая с силой губу, делая выпад тазом, задирая толстовку и сминая её на груди. Он подходит к Сану, что смотрит на него неотрывно, практически нависает над парнем, позволяя оценить красоту оголённых ног; делает полукруг, наклоняется — удостоенный приватного танца зритель испуганно переводит взгляд на Ёсана в поисках моральной поддержки. Хонджун падает на колени, опирается на руки и резко взмахивает головой, позволяя выкрашенным в яркий цвет прядям рассыпаться водопадом; прогибается назад, улыбается лукаво, замирая ненадолго в немыслимом положении — разворачивается через плечо, за мгновение поднимается на ноги и продолжает творить непотребство уже перед следующим гостем, что хмурится, пряча смущение; не прекращая плавно и ритмично покачивать тазом, Хонджун быстро проводит пальцами по его щеке, челюсти, обхватывает подбородок, вынуждая поднять лицо. Ёсан смотрит на него выжидающе; Хонджун хлопает себя по бедру, ведёт ладонью выше, задирая вновь необъятную кофту и тотчас роняя её, проводит пальцем по губам. Его тело извивается змееподобно, эфемерное, ненастоящее; он медленно опускается на пол, садится, раздвигает руками собственные ноги, красноречиво сминая кожу. Трек заканчивается — Хонджун за секунду преображается обратно, встаёт легко и поднимает с пола телефон, а Ёсан только сейчас начинает вновь дышать.

[Aim To Head — Insomnia]

— А Юнхо? — встревает неожиданно Сан. Воздух на мгновение замирает; Хонджун встречается глазами с соседом, откинувшимся спиной на диван. Юнхо понимает, что должен отказаться, пока не поздно, что это плохая идея; но другая его часть хочет, жаждет. Слова так и не решаются нарушить молчание; Хонджун долго и задумчиво листает треки, включает наконец, откладывая устройство. Он трёт запястья, отсчитывает такт; обнимает себя, поднимает ладони выше, огибает пальцами горло, стискивает живописно, желая задушить, задохнуться. Теперь он кажется сломанным, отчаявшимся — Юнхо чуть не фыркает вслух, всерьёз напрягаясь. Хонджун опускает веки, очерчивает томное полукружие головой, стаскивает вновь ворот куда-то к краю, плечу, являя на свет смуглую кожу, что обтягивает ключицу и мышцы; медленно и изящно опускает кисть, наблюдая за ней, приоткрывая губы в беззвучном выдохе, переводит внимание на Юнхо — у того во рту опять сухо, сердце колотится где-то в глотке, но он всеми силами старается сохранить самообладание. Хонджун не разрывает зрительный контакт; опускается на колени, практически садясь на чужие бёдра — Юнхо не двигается и забывает моргать. Танцор отклоняется назад, опирается рукой об пол, прикрывает лицо запястьем и делает резкие выпады тазом, медленно и ритмично повторяя волну; непозволительно близко, жарко, пошло — Юнхо сжимает кулак, стискивает зубы, хочет отвести взгляд и не может, продолжая смотреть в наглые и тёмные глаза. Хонджун плавно выпрямляется, льнёт, прижимается всем телом, отчего дыхание перехватывает наглухо; ведомый моментом, Юнхо кладёт ладонь ему на талию, впивается пальцами — наверняка ощутимо и больно. Хонджун застывает в его руках; оборачивается к немым зрителям и внезапно севшим голосом интересуется: — Достаточно? Ёсан не отвечает, чутко следя за юношей; Сан порывисто кивает, вскакивает с места, убегая на кухню за водой. Хонджун не спешит отстраняться, но всё же поднимается — рука Юнхо скользит нечаянно по изгибу бедра, и он с сожалением отдёргивает её, подбирает колено к груди, где сердце колотится так рьяно и гулко. Он ловит слегка затуманенный, но совершенно осознанный взгляд Ёсана, что тот многозначительно переводит на Хонджуна, к которому вернулся Сан, требующий показать названия треков. Юнхо не знает, чего хочет сильнее: Хонджуна или провалиться сквозь пол. Дальнейшая часть вечера проходит спокойнее, несмотря на опустошённую бутылку соджу и конфискованное из холодильника вино; Юнхо отправляется запустить посудомоечную машину, прислушивается к голосам, что доносятся из гостиной и протяжно зевает — время на часах давно перевалило за полночь. — Вы останетесь или всё же поедете домой? — уточняет он у Сана, уютно примостившегося рядом с Хонджуном, который, пожалуй, единственный здесь не выглядит уставшим и слушает покорно чужие эмоциональные излияния, где половину слов не разобрать, а основная мысль и вовсе приказала долго жить — выдержка стриптизёра, не иначе. — Останемся, — твёрдо произносит тот, оборачиваясь к изрядно помятому Ёсану, что кивает согласно. — Надо тогда придумать, как вас расположить, — Юнхо зарывается пальцами в волосы. — К сожалению, раскладушки у меня нет. — Как тебе такой вариант: ты с Хонджуном переспишь… ляжешь спать, — "поправляется" Ёсан, мастерски выдерживая направленный на него испепеляющий взор, — а мы расположимся на другой кровати. — Нет, — в унисон отрезают соседи; они отказываются смотреть друг на друга, сфокусировавшись на Ёсане — тот коротко хмыкает. — Обещаю, мы будем тише травы ниже воды, — заверяет он, но его наглым образом перебивают. — Давай бросим Ёсана здесь, а я лягу с Юнхо, — зевает Сан, заразившись сонливостью и не улавливая повисшее в воздухе напряжение. — Мы переживём, если побудем одну ночь раздельно. И — только не говори об этом Ёсану, — доверительно шепчет он Хонджуну, — но с Юнхо обниматься намного удобнее. — Я, вообще-то, слышу, — ворчит Ёсан и впивается пальцами в беззащитный бок нахала — тот испуганно ойкает, пытается вывернуться и в результате падает с дивана. — Ты больно лягаешься, — Юнхо отчаянно старается не краснеть, кожей чувствуя усмешку Хонджуна; Сан неопределённо взмахивает рукой и поднимается на ноги — не без труда. — А ты обними меня крепче, и я перестану, — подмигивает он, направляясь в сторону туалета весьма витиеватым путём. Хонджун уходит в ванную; Юнхо откапывает Ёсану подушку и одеяло, после чего в полудрёме принимается убирать скопившийся за вечер мусор — за это время душ освобождается, и Юнхо с наслаждением подставляет ноющую голову струям горячей воды. В квартире тихо и темно; он бредёт сонно к своей комнате и не сразу опознаёт тёмную фигуру, расположившуюся в его кровати и подсвеченную тускло горящим экраном телефона. — Какого чёрта? — хмурится он. — Твои друзья уютно расположились в моей комнате. Я смотрю, ты для них являешься неоспоримым авторитетом, — с иронией информирует Хонджун. — Диван, я так понимаю, свободен, — сухо отвечает Юнхо. — Совершенно верно. Полагаю, тебе будет на нём удобно. Юнхо закатывает глаза и покидает комнату — чтобы через минуту принести из гостиной одеяло с подушкой и бесцеремонно спихнуть недовольно сопящего Хонджуна в сторону. — Плакало твоё правило не спать с фанатами, — замечает он, ложась рядом, но сохраняя максимально возможную в данных обстоятельствах дистанцию. — А ты мой фанат? — Нет. Диалог обрывается; Юнхо поворачивается спиной и устраивается удобно, но по неведомой причине не может заснуть. Нельзя сказать, что сосед ему мешает: тот смотрит видео в наушниках, почти не двигается и дышит едва слышно, но Юнхо всё равно ощущает его присутствие — слишком близко, слишком досягаемо. В голову лезут неподобающие мысли о теле, что сокрыто под тонкой футболкой и шортами: тотчас перед глазами возникают успевшие затеряться на задворках памяти образы, как то извивалось, выгибалось дугой, как руки проводили по обнажённой коже, задевая тёмные соски, как язык скользил по губам, раздвигались ноги — Юнхо резко садится, будто надеется, что недостойные мысли останутся прилипшими к простыни. — В чём дело? Он оборачивается: в полумраке трудно определить выражение лица, чьи черты обводит холодом неяркий свет дисплея, но кажется, что-то в нём меняется. Вновь вспоминаются отблески прожекторов, но Юнхо прогоняет их прочь и не отвечает; продолжает сидеть, ссутулившись, уставившись бессмысленно на собственные запястья. Помещение тонет в полной темноте — экран телефона гаснет, Хонджун шуршит одеялом, садясь рядом, неуверенно упирается своим плечом в его. — Кошмары? — не шёпотом, но удивительно тихо и проникновенно. Юнхо колеблется; проводит ребром ладони по скомканной ткани и случайно касается чужой руки — Хонджун вздрагивает, но не отнимает. Юнхо частично накрывает его пальцы своими, замирая на полпути. — Ага, — врёт сдавленно, не зная, зачем. Как много он лжёт, не договаривает? Сначала Сан, теперь Хонджун — страдать Юнхо в аду за все его обманы. Он успевает погрузиться в топкое чувство вины, охватившее его, как Хонджун вынуждает его вынырнуть из вязких размышлений. — Сан говорил, ты хорошо обнимаешься, — произносит вскользь; глаза привыкают ко мраку, и становится заметной тень смущения, павшего на скулы. Хонджун переводит взгляд на руки, застывшие в незавершённом движении; сомневаясь, медленно отводит свою — накрывает прорисованные чётко костяшки, ласково оглаживает большим пальцем контур широкой ладони, успокаивая этим жестом. — Мне самому бывает трудно заснуть, если я не обниму что-нибудь мягкое. Может, это поможет и тебе? Я попробую прогнать твои кошмары, — он пожимает плечами, неровно, с деланым безразличием. — Только не смей никому об этом рассказывать, — шипит, не ядовито — доверчиво-шутливо. Юнхо улыбается против собственной воли — печально, ибо борется сейчас с непреодолимым желанием зарыться носом в изгиб его шеи, прижаться тесно. «Ты и есть мой кошмар», — про себя; опасаясь, что тот передумает в любую минуту, кивает в знак согласия, ложится, вздыхая тяжело. Хонджун забирается к нему, с трудом устраивается, удивительно зажатый и скованный. Юнхо скользит рукой по его спине, ощущает, как под футболкой перекатываются приливными волнами лопатки, давит на них нерешительно. Обнимать кого-то в постели неудобно — романтизированная чушь из подростковых рассказов (он прогоняет из головы мысль, что просто не приноровился, хотя идея, что со временем сможет привыкнуть, тлеющими искрами оседает в груди). Хонджун отнюдь не похож на детскую игрушку, он не мягкий и не пушистый — но излучает тепло, льнёт неплотно ближе, синими волосами щекоча кадык, коленом задевая бедро. Сердце скручивается в подобие раковины улитки — иначе Юнхо не знает, отчего оно так болит; он дотягивается пальцами до чужого затылка и принимается перебирать методично длинные пряди — Хонджун опаляет его горло дыханием. Юнхо засыпает не сразу, намного позже своего соседа; однако ему действительно ничего не снится, и сквозь сон он лишь несколько раз ловит прикосновение их тел и конечностей друг к другу. Он был бы искренне изумлён, если бы проснулся раньше своих друзей, но в последнее время Фортуна стабильно изменяет ему с ЁСанами: тем не удаётся скрыть коварные ухмылки, что расползаются на лицах при виде потирающего веки Юнхо и следующего за ним, прячущего ленивый зевок Хонджуна; когда хозяин дома наивно интересуется, в чём причина веселья, взору соседей предстаёт десяток фотографий с ними, спящими в обнимку. «Твои друзья такие же отвратительные, как и ты», — фыркает Хонджун, направляясь в ванную и оставляя его одного разбираться с последствиями ночного решения; Юнхо пытается отобрать компромат, но ловкости не хватает, и он унижается до мольб удалить снимки. Ёсан деловито пьёт кофе и демонстративно-небрежно листает галерею; говорит, что подумает, но Юнхо прекрасно знает, что скорее метеорит упадёт, чем он соблаговолит избавиться от фотографий. Друзья нехотя собираются в дорогу — навестить родителей Сана; Хонджун мельком выглядывает из дверного проёма, дабы попрощаться, продолжая подготовку к предстоящему выступлению. Ранним вечером Юнхо тупо листает учебник, не понимая ни строчки от усталости, когда слышит своё имя. — Подсобишь? — Хонджун показывает на лист с переводными татуировками и свою спину. — Я могу, конечно, попросить Уёна, но, боюсь, тогда они быстро отвалятся. Юнхо кивает рвано; садится на край кровати и слушает, куда что клеить. Его руки мелко подрагивают, и он долго не может подцепить первую картинку; он очень старается не смять рисунок, дотрагивается едва ощутимо. Хонджун, видимо, долго бродил без одежды — его кожа прохладная, наперекор тёплым ладоням, что аккуратно сминают её сейчас, пороча тонким слоем клея и чернил. Зависшее в комнате неловкое молчание разбавляет дыхание и приглушённый стенами шум стиральной машины; Юнхо костяшками разглаживает рисунок, медленно ведёт вдоль края, кончиками пальцев ловя незримые нити напряжения, что сковывает, как лиана, застывшего Хонджуна. Он следует от пояса выше, вдоль позвоночника — глубокой реки меж двух берегов, настолько красочно сильные мышцы очерчивают полосу жизни; собирает угловатость проступивших лопаток в ладонь, растирает её о покатый изгиб плеча, пальцами касаясь коротко стриженных на затылке волос и отдёргивая руку, обжёгшись о лёд. Он ждёт едких комментариев — но Хонджун не произносит ни слова, легко качает головой, отчего синева прядей рассыпается водопадом, и Юнхо, проглатывая ком в горле, возвращается к основному занятию. Он гадает, как прикасаются к Хонджуну гости, перед коими тот танцует: так же ласково, боязливо, или наоборот, дерзко и требовательно? Как относится к этому сам Хонджун, приятно ему или он находит это издержкой профессии? Юнхо вновь подавляет в себе стремление прижаться к смуглой коже, согреть, завлечь освобождённое из оков одежды тело в объятия, тем самым присвоив себе; прогоняет образы, концентрируясь на чёрных линиях. Когда он завершает, спина Хонджуна выглядит необычно; танцор кружит возле зеркала, пристально изучая результат проделанной работы, извиваясь и встречая направленный на него взгляд через отражение. — Спасибо. Наверное, в первый раз Хонджун говорит ему это; Юнхо выдавливает из себя улыбку, измученную и кривую. Он поднимается, намереваясь покинуть комнату — её обладателя, — но запястье его оплетают цепкие пальцы, прося задержаться ненадолго. Юнхо смотрит в глаза Хонджуну, замечая, какие длинные у него ресницы. — Если тебе будут мешать кошмары, — неуверенно начинает тот, — можешь приходить ко мне. Или позвать. Когда я не на работе, само собой, — усмехается коротко, будто кашляет, и отпускает. Он так не похож на себя обычного, грубого и резкого — несмотря на голые плечи, размах грудной клетки и овраг живота, прячущегося за кромкой шорт; Юнхо теряется на мгновение — и не находится более. Не зная, что ответить, да и будучи не в силах — во рту сухо, язык наждаком упирается в нёбо, — он снова кивает, благодарит скомкано и оставляет танцора. Ему страшно воспользоваться данным разрешением, а потому он не зовёт Хонджуна к себе и не нарушает покой его комнаты несколько дней — пока они не встречаются утром в гостиной, когда тот возвращается с работы, а Юнхо совершенно потерял сон. До будильника ещё два часа; Хонджун молча переодевается в домашнее и тащит соседа в его кровать, забираясь под одеяло тоже и засыпая быстро, ютясь в широком объятии. Юнхо очень надеется, что Хонджун не запомнит, как он в полудрёме прижался губами к его волосам — сам не может объяснить произошедшее; но это было… приятно. Постепенно Юнхо привыкает: с Хонджуном спать уютно, хоть и довольно странно подчас, а разделённые на двоих ночи даруют им что-то общее: начинает казаться, лёд растаял, дал трещину. Хонджун позволяет себе улыбнуться в адрес Юнхо, хотя по-прежнему отвергает решительно любые знаки внимания с его стороны, отметая любой намёк на сближение; но стена отчуждения слабеет, прозрачный барьер истончается, и впереди брезжит нечто, смутно похожее на мир. Разумеется, идиллия не может длиться вечно: Юнхо всегда ненавидел выражение «хорошего понемногу» — ибо сам факт его существования был тому опровержением (его рост, на минуточку, 185 сантиметров), — но, как уже было заявлено ранее, Фортуна покинула его ради Ёсанов (и чем они лучше, скажите на милость). Ранним утром — из-за грядущих праздников часть пар перенесли на другие дни, и теперь приходится просыпаться аж в шесть — Юнхо тянется к надоедливо мурлыкающему будильнику, по пути наваливаясь на соседа, что ворчит недовольно; попасть по крупно высвеченной в нижней половине экрана кнопке удаётся раза с третьего — наконец наступает блаженная тишина. Юнхо роняет голову, утыкаясь носом в подушку, и синие пряди щекочут веко; он чувствует, как поднимается при вздохе грудь Хонджуна, ёрзающего под ним и придавленного к кровати. — Ты тяжёлый, — тот упирается ладонями в его плечи. — Давай, малыш, тебе в школу пора, — голос звучит низко и гулко, практически на ухо, задевая хрящи, и в сознании проносится мысль, что Юнхо не против слышать его таким чаще; он разочарованно стонет, нехотя приподнимаясь. Он задевает скулу Хонджуна своей; моргает, фокусируясь на глазах напротив. В них нет ставшей обыденностью неприязни, нет высокомерия, холода и напускного безразличия; сейчас Хонджун кажется настоящим, беззащитным, а ещё — доверчиво открытым. Он улыбается призрачно, то ли своим словам, то ли непосредственно Юнхо, а руки его до сих пор покоятся на крепких плечах; пальцы сжимают ткань тонкой футболки, когда тот опускает голову, ведомый безжалостной силой притяжения: выдох тает на ноющих от тоски губах. Ладони скользят к затылку, зарываясь покорно в волосы — Юнхо смело сокращает расстояние, и Хонджун тянется ему навстречу. За мгновение до — раздаётся громкая мелодия звонка. Сердце от неожиданности едва не пробивает грудную клетку и не выпрыгивает через горло. Юнхо останавливается; взирает на телефон с сонным недоумением и подбирает его, читая имя Сана на дисплее — пальцы рисуют огненные следы на коже, отстраняясь от его плеч. — Да? — Хонджун отпихивает его, сильно и грубо, задевая больно локтем, поворачиваясь спиной. Юнхо касается в растерянности крашеной макушки, но наглую руку резко отбивают, сопровождая жест требованием оставить в покое. — Ты уже встал? — Сан звучит взволнованно; на фоне приглушённо слышится Ёсаново «не знаю, как у Юнхо, а мой на тебя всегда стоит». — Заткнись, — ворчит в ответ, не удосужившись прикрыть микрофон, и Юнхо наперёд знает ответ Ёсана по поводу методик, позволяющих успешно его заткнуть. — Почти. В чём дело? — он лениво поднимается и покидает комнату, дабы не мешать соседу досыпать законные часы его выходного; из сбивчивой речи друга выясняется, что Сану перенесли сдачу долга на сегодня и юношу охватила паника — он совершенно не готовился и даже не удосужился ни у кого попросить материалы лекций. Юнхо самозабвенно зевает, размышляя туманно, что Сан чересчур легко поддаётся беспокойству, и, плетясь на кухню и включая чайник, спутанно пытается приободрить, убеждая, что тот всё знает и зачёт пройдёт нормально. Сан рассерженно начинает перечислять причины, по которым представляемая им картина успешной сдачи невозможна; Юнхо возвращается в спальню, чтобы забрать одежду и вещи, прижимает телефон к уху плечом, рискуя грохнуть устройство об пол и роясь в шкафу. Подхватив одежду, он бросает взгляд на кровать: Хонджун то ли снова уснул, то ли притворяется, свернувшись крохотным клубком под одеялом, что натянул едва ли не по самую макушку, и только голубые пряди рассыпаются веером по смятой наволочке. Затухающим костром внутри тлеет мысль наклониться и уронить поцелуй догорать в волосах; перебранка Сана и его парня, развернувшаяся в динамике, отвлекает — Юнхо рывком подбирает рюкзак и выходит из комнаты. Пребывая в смятении и не до конца проснувшись — кофемашина пока нагревается, — он соглашается со всем, что ему говорят, не особенно вслушиваясь и забывая разговор в ту же секунду, как друг вешает трубку, поэтому, когда он пересекает порог аудитории, вопрос Сана ввергает его в замешательство: — Ты взял конспект? — Какой? — Юнхо прячет душевный зевок за ладонью и трёт методично глаза, что по-прежнему отказываются функционировать и показывают размытое изображение в 480р вместо обещанных заводских 4К с повышенной чёткостью. — Я просил тебя взять конспект с прошлого семестра, чтобы я мог сейчас подготовиться и сдать наконец свой долг, — удивительно спокойно поясняет Сан, с дьявольским терпением высверливая взглядом в парне дыру. — Я не нашёл свою тетрадь, а ты так любезно согласился помочь, что я не стал просить кого-либо дополнительно, поэтому твои беспорядочные записи — моя единственная надежда на спасение, — Юнхо хмурится: да, кажется, он слышал это во время звонка — как раз когда бессовестно рассматривал Хонджуна, спящего в его огромной кровати, из-за чего тот выглядел совершенно потерянным, а ещё каким-то обиженным. Впрочем, он всегда ведёт себя странно. — Алло, приём, — Сан щёлкает пальцами перед носом. — Где бы ты сейчас ни был, будь добр, вернись на нашу грешную Землю и скажи, что ты принёс волшебную рукопись с каракулями на языке Мордора. В ответ — пристыженное молчание; Сан тяжело вздыхает, всё понимая без слов. — Ты меня совсем не слушал, да? — Неправда. Я слышал, что у Ёсана на тебя всегда стоит. Сан громко фыркает, комментируя избирательность его внимания. Во время занятий Юнхо, рассеянно уставившись вдаль, продолжает перебирать в памяти мелочи, разделённые теперь им на двоих с Хонджуном; от всеведущего ока Ёсана не ускользает его необычное поведение, но сейчас Юнхо не реагирует на диалог друзей в принципе, пребывая где-то в стране грёз. Что это было утром, перед звонком? Он… собирался поцеловать Хонджуна? Почему тот его не оттолкнул? Может… Нет, невозможно — Юнхо мотает коротко головой, отгоняя не успевшую сформироваться мысль. Ему наверняка всё приснилось. Но если даже предположить, если бы он действительно поцеловал его, а Хонджун не оттолкнул… что было бы дальше? — Впервые вижу его таким, — обеспокоенно бормочет Сан, осторожно тыча в плечо друга и не получая отклика; его парень, напротив, совершенно не выглядит удивлённым. — Не бойся, он будет жить, — заверяет он, деловито попивая сладкий кофе через трубочку и ни на секунду не отвлекаясь от телефона. — Наш малыш просто впервые задумался.

[Oversly — WRECK]

Дома Хонджун никоим образом не упоминает минувшее; ведёт себя как обычно, разве что теперь сохраняя дистанцию и смотря хмуро, привычно игнорирует большую часть вопросов и токсично-неприязненно отвечает на оставшиеся. Вытянуть из него ничего не удаётся, и Юнхо отступает, в сердцах посылая парня в путешествие известно куда: не хочет говорить — не надо. Напряжение растёт в воздухе, не ослабевая ни на вольт — прям так заряжай наушники или аккумулятор; Юнхо плохо спит, отягощённый сомнениями и страхами, и, разумеется, не зовёт соседа к себе — который день подряд просыпаясь раньше будильника. На часах начало пятого; он зевает громко и проходит на кухню, ероша волосы и потирая глаза — скоро на пары, так что смысла ложиться на полчаса нет. Шумит кофемашина, слышится щелчок замка — на пороге появляется Хонджун. Тот бросает короткий взгляд на блуждающего по квартире зомби, но возвращается к обуви и, разувшись, исчезает в своей комнате; он вымотанный и раздражённый, но Юнхо не собирается ни о чём спрашивать и проявлять заинтересованность — убеждает себя, что ему всё равно. Он листает новостную ленту в телефоне и пьёт свежезаваренный кофе, когда танцор пересекает кухню — в толстовке нежного оттенка, в коей он утопает, будто в облаке, и коротких шортах, демонстрирующих нахальную красоту сильных ног. Хонджун угрюмо наливает себе кофе тоже, лезет в холодильник за сливками (особое удовольствие наблюдать, как он тянется к верхней полке — собственно, поэтому Юнхо и переставляет их постоянно туда) и спустя минуту садится за стол, перемешивая жидкости в чашке. Беспорядочные постукивания ложки о керамику разрывают угрюмое молчание в клочья; Юнхо морщится от неприятного звука, бьющего по ушам вместе с эхом: — Не греми. Хонджун замирает резко; показательно поднимает ложку, громко стучит ею о край, стряхивая капли в чашку, и швыряет на поверхность стола. Юнхо выразительно закатывает глаза. — В чём дело? — не выдерживает он. Тот нервозно пожимает плечами. — Ни в чём. Всё прекрасно, — Юнхо не намерен лезть — и без того сделал больше, чем должен, — но слышит преисполненное тихой ярости продолжение. — Особенно когда очередной богатенький ублюдок лезет, куда не следует, уверенный, что перед ним не танцор, а шлюха. Подробностей ждать не приходится: Хонджун немо копается в собственных воспоминаниях о минувшей ночи, после чего принимает вновь замкнуто-безразличный вид и отпивает кофе, по-прежнему отказываясь смотреть на собеседника. — Не думал сменить работу? — Юнхо подпирает щёку рукой. — После тридцати мне придётся это сделать, — кривая усмешка, — не переживай, до конца своих дней я не буду плясать у шеста, если это тебя так беспокоит. — Зачем ждать тридцати? И разве у тебя не возникнут сложности при приёме на новую работу? Из-за отношения к твоей профессии? — отчасти ему действительно любопытна судьба стриптизёров после того, как они оставляют сцену; но что-то в его реплике или интонации вновь провоцирует Хонджуна. — Тебе-то какое дело? — отзывается тот с вызовом и высокомерным пренебрежением; настаёт черёд Юнхо злиться. — Хватит грубить, — его тон — приказывающий; Хонджун застывает враждебно: кот, готовый к атаке. — По-твоему, это я грублю? — среднее между вопросом и утверждением. — То есть, то, что ты докапываешься до методов, коими я зарабатываю себе на жизнь, нормально? Это не грубо? — ожесточение вскипает в нём пузырящейся лавой. — Лезть с советами, о которых я тебя не просил, вежливо? Этому вас учат в университете? — Уж явно не тому, как трясти голой задницей перед толпой людей, — выпаливает Юнхо, охваченный обидой и негодованием. — Моя задница приносит мне стабильный заработок, — Хонджун стучит указательным пальцем по столу, хищно щурясь. — А что насчёт тебя? Ты свою плющишь на все лады в аудиториях, за столом и перед телевизором, а толку? Ты получил хоть одну вону с этого? Напомни мне, может быть, благодаря своим знаниям ты купил эту квартиру? — слова буквально истекают ядом. — Ты просто транжиришь родительские деньги, благо, их считать не надо. Удобно устроился: ничего не делаешь, но раздаёшь всем рекомендации, кем им работать. Юнхо задыхается от возмущения — сил хватает лишь на то, чтобы холодно отчеканить: — Не смей так со мной разговаривать. — С чего бы? — Хонджун вскидывает равнодушно бровь, выпрямляясь. — Мы приятели? Друзья? С какой стати мне молчать? С какой стати мне беспокоиться о твоих задетых чувствах? Ты мне никто, так что давай, лети на свои бесполезные занятия, а то пропустишь самое важное по теме «как тратить чужую зарплату», — он небрежно взмахивает рукой, давая понять, что диалог окончен. — Это всё ещё моя квартира, — Юнхо угрожающе поднимается; Хонджун взирает снизу вверх, но его мимика не отображает ничего, кроме мрачной неприязни. — Не забудь уточнить, что ты можешь меня отсюда выселить. Будто я захочу здесь задержаться, — фыркает он презрительно. — Тебя никто не останавливает, — выплёвывает Юнхо, подбирая чашку и уходя с кухни. Он собирается чересчур быстро; бросает вещи в сумку, едва не рвёт молнию на застёжке и поправляет рубашку, будучи на лестничной площадке. Гнев испепеляет; в голове рождаются сотни искромётных реплик и фраз, кои можно было швырнуть Хонджуну в лицо — да поздно уже. Стоя на светофоре, он стискивает лямку рюкзака до побелевших костяшек; непреодолимо тянет сорвать злость на чём-нибудь. Даже Ёсану, который порой свято убеждён в своей бессмертности, и тому хватает ума проявить осторожность, если речь заходит о семье Юнхо и его положении в ней. Шагая стремительно по улице, разве что только не обгоняя пешком сонно плетущийся автобус, он размышляет, что уж точно не давал Хонджуну право так отзываться о себе; а касательно заботы о чужих чувствах — у того их явно нет, так что и говорить не о чем. Запал остывает нескоро; Сан, искренне удивлённый его столь ранним прибытием, спрашивает, что случилось — ему пересказывают в самых общих чертах, дабы не начать злиться по второму кругу. Он ласково обнимает, заботливо-утешающе воркуя, что всё образуется, парни обязательно помирятся и забудут это недоразумение — Юнхо шипит рассерженно-несогласно, но не хочет спорить, дабы не разругаться и с лучшим другом. Сан ведёт его завтракать, когда выясняет, что тот ничего не ел и примчался в универ на одних эмоциях да чашке кофе, и выслушивает уже полный репортаж очевидца об утренних событиях, а потом половину лекции сидит прижавшись, периодически кладя голову на плечо и прекрасно зная, что того этот жест успокаивает.

[Shxpe — Around Me]

Впервые Юнхо расстроен тем, что пары заканчиваются: желание возвращаться домой отсутствует совершенно, детали ссоры мгновенно всплывают в памяти, воспроизводясь с демонической настойчивостью, отчего раздражение, вызванное бессилием и непониманием, загорается ярче. После занятий он спрашивает Сана о планах и встречает извиняющийся взгляд: у влюблённых голубков сотня обязанностей и дел, всё расписано по минутам. Не скрывая разочарование, Юнхо в который раз про себя проклинает отношения, что неизменно рушат дружбу (замечание, что под «дружбой» сейчас подразумевается возможность кому-то поныть, он решительно отметает); Сан смотрит по-собачьи преданно и советует развеяться, сходить в бар или кафе, дабы отвлечься и не смаковать горечь самозабвенно — Юнхо отмахивается, смиряясь с фактом, что грядущий вечер будет безнадёжно испорчен, но по дороге домой всё же выпрыгивает из автобуса несколькими остановками ранее и бредёт в сторону знакомого до зубовного скрежета клуба. Зал благосклонно приветствует старого гостя: играющая в данный момент музыка непривычно спокойная, хоть и вызывает по-прежнему тахикардию; почти все места заполнены, отчего чувство холодной отрешённости смешивается с удивительным ощущением не-одиночества, создавая неповторимый коктейль состояний. Юнхо заказывает двойной бокал выдержанного виски со льдом и занимает убогий столик у перекрестья мрачной стены и бара, доставая записи из рюкзака. Официантка скользит любопытным взглядом по конспектам лекций, улыбаясь вежливо-мило, и водружает прозрачный стакан с янтарным золотом; становится немного легче — от улыбки, от алкоголя, и Юнхо, опуская призрака своей потерянной части души бродить меж толп и вкушать приторный вкус тоски, разбавленной с потом, доделывает задания с практики, смеясь где-то на грани сознания: странно приходить в стрип-клуб позаниматься. Под ровные музыкальные биты работа идёт непринуждённо и просто — он отвлекается, слыша громкий свист со стороны сцены. Слишком далеко, чтобы хорошо рассмотреть танцующего, однако — эта деталь вызывает ухмылку — узнаёт по очертаниям ног и подсвеченному прожекторами профилю: Уён. Юнхо откидывается на спинку стула, делая глоток виски и наблюдая за представлением. Непроизвольно перед глазами возникает образ, отражающий насыщенный синий — Юнхо не хочет сравнивать Уёна с Хонджуном, но всё равно это делает. Он понимает, что Уён, если можно так выразиться, не в его вкусе — юноша морщится, не от напитка, от мысли, что теперь у него появился «вкус» к парням; впрочем, при их прошлой встрече, когда Хонджун переезжал к нему, Уён создал о себе весьма приятное впечатление, и Юнхо почти уверен, что тот в обыденной жизни очень классный. Танцор из него тоже отличный, по крайней мере уже потому, что не каждый сможет так изогнуться; однако присутствует в его движениях натянутая до предела плавность, нежность, балансирующая на грани с претенциозностью, самовлюблённость, порождённая самоотречением — сложно. То, как двигается Хонджун, Юнхо понятнее: экспрессия, эмоциональность родны его сердцу, а потому способы самовыражения синеволосого юноши воспринимаются лучше. Музыка, под кою танцует Уён, ему симпатична: она не столь резкая и сухая, богата интонациями, настроением и не давит морально — напротив, раскрывает. Выступление длится довольно долго; когда Уён переходит в VIP-зону, Юнхо возвращает внимание конспектам, но желание заниматься пропадает. И плевать: он оставляет тетради лежать на столе и, допивая поспешно виски, пока лёд не растаял окончательно и не испортил вкус напитка бесповоротно, принимается изучать окружение. Вибрирует телефон: Сан интересуется, всё ли в порядке, не надо ли привезти верёвку и мыло (скорее всего, это добавил Ёсан); Юнхо долго думает, что ответить и отвечать ли вообще. В порядке ли он? Определённо, нет. Он хочет домой, он хочет забыться, он устал кошмарно от непонимания — самого себя, своих поступков, действий. Он смотрит на соседний стул, на коем расположился уютно его бесформенный рюкзак: будь Юнхо готов к знакомствам и общению, убрал бы давно его в ноги; но сейчас тёмный столик обходят спокойно, не предпринимая попыток скрасить чужой вечер, и его это более чем устраивает — вопреки всем словам, что он повторял неоднократно. Ёсан бы сказал, Юнхо занимается саморефлексией — один из немногих терминов, что удалось запомнить из психологии, — о чём он и пишет в ответном сообщении и кидает телефон в сумку с глаз долой. В бесплодных попытках решить залпом все задачи для зачёта время пролетает поразительно быстро; Юнхо приканчивает второй бокал спиртного и нехотя собирается, лелея печальную надежду, что не столкнётся дома с Хонджуном, как его внимание привлекают фигуры, подошедшие к барной стойке. Одна из них царственно возвышается над другой; у стройного парня необычные черты лица, на коих отчётливо читается тревога, и он слушает второго, облачённого во всё чёрное и с низко надвинутой кепкой. Юнхо решает не лезть не в своё дело, когда слышит имя; он напрягает слух, стараясь разобрать диалог за оглушающими басами. — Он взял выходной и обещал отработать практически полностью всю следующую неделю, — произносит фигура в чёрном. Высокий юноша хмурится и кивает бармену, что ставит перед ним чашку кофе. — Меня напрягает, что в последнее время он… нестабильный. Семья? — Его «семья» не появится даже на его похоронах, — второй пренебрежительно фыркает и озирается; Юнхо узнаёт в нём Уёна. — Подозреваю, проблема в соседе. Ты знаешь Хонджуна: он бывает чересчур эмоциональным. В любом случае не волнуйся, он будет в норме. Я прослежу за этим, — Уён звучит серьёзно, и, кажется, его тон убеждает собеседника: тот опять кивает и старательно размешивает в напитке несколько ложек сахара. — Передай ему, что он может обратиться к нам с Минги, если понадобится. — Он знает, — Уён хозяйски-нагло берёт чужую чашку и делает глоток, но тотчас морщится от сладости. — Но я скажу. На том разговор завершается; юноша, что ростом может поспорить с Юнхо, забирает свой кофе, удаляясь неспешно. Уён стучит в задумчивости пальцами по барной стойке, отталкивается от неё, намереваясь проследовать к выходу, как перед ним молчаливо возникает тень. Ему требуется несколько секунд, чтобы её опознать. — Помянёшь чёрта, — вскидывает он в изумлении бровь, наконец различая Юнхо. Тот недовольно поджимает губы. — Смотрю, вы с Хонджуном в одной школе обучались манерам. Я стал невольным свидетелем вашей беседы с… — он неопределённо ведёт рукой по воздуху; Уён приходит на помощь. — Сонхва. Наш менеджер. — С Сонхва, — согласно повторяет Юнхо, опуская ладонь и пытаясь сформулировать вопрос. — Я слышал, у Хонджуна что-то стряслось. В чём дело? Уён не сводит с него пытливого взгляда, отчего становится не по себе — особенно когда его черты обводит неоново-фиолетовым карандашом прожектор, играя бликами в спрятанных под козырьком кепки зрачках. — Не буду спойлерить, — грубо усмехается он. — Сам всё узнаешь, когда приедешь на квартиру. — Я не особенно тороплюсь туда, — признаётся Юнхо, сжимая крепче лямку рюкзака; Уён прикидывает перспективу и знаком приглашает сесть рядом за стойку. Он заказывает фраппе; про себя Юнхо решает, что ему на сегодня выпивки хватит — на крайний случай дома в шкафу прячется бутылка рома. — Из-за Хонджуна? — предполагает собеседник; Юнхо сокрушённо вздыхает, обнимая лежащий на коленях рюкзак, не давая тому сползти на грязный пол. — Понимаю. Я тоже не могу терпеть его дольше пары часов в день, — признаётся Уён с вялой улыбкой: та ясно даёт понять, что, невзирая на все трудности, парень тесно привязан к коллеге. — И опережая твоё любопытство: именно поэтому он не живёт со мной, — добавляет он, изучая лицо напротив. — Я пускаю его к себе в студию буквально на ночь, перекантоваться, не более. — Студию? А что мешает ему купить студию? — щурится Юнхо. — Насколько мне известно, стриптизёры зарабатывают прилично, а работает он здесь, я подозреваю, не первый день. — Он бы и купил, если бы не был так наивен и доверчив временами, — Уён с радостью отвлекается на холодный кофе, что бармен ставит перед ним: размешав трубочкой лёд в стакане, подхватывает её губами и с наслаждением отпивает. — Его резкость и хамство — отчаянные попытки скрыть собственные наивность и неуверенность. Помогает ему это, честно признаем, хреново, — Уён хмыкает. — Или вокруг меня собралось общество анонимных психологов, или коллективное бессознательное во всей красе, — всплывает в памяти ещё один термин, облюбованный Ёсаном. — Проще говоря, он влетел по деньгам и потерял их? — уточняет Юнхо, и Уён медленно моргает в знак согласия, не отрываясь от напитка. — Что же, это отчасти объясняет его поведение. Но не оправдывает. Почему он не скажет прямо, что его не устраивает? — начинает опять заводиться Юнхо; Уён остаётся равнодушен. — А кто ты ему? — словно ведро воды; Юнхо обескураженно поднимает глаза, но на лице Уёна отражается лишь свет софитов. Тот закидывает ногу на ногу, задевая ботинком чужую штанину. — Или лучше ответь мне: ты вообще пытался у него спросить? Насколько мне известно из рассказов самого Хонджуна о вашей совместной жизни, вместо того, чтобы адекватно объяснить, ты спешишь разозлиться и развязать конфликт. Учитывая его собственную вспыльчивость, логично, что он отвечает агрессией на агрессию. У него нет причин дружить с тобой, открывать душу и рассказывать о том дерьме, через которое он прошёл и о котором предпочитает даже мне не говорить — чтобы не воняло потом, — Уён замолкает ненадолго, болтая холодный кофе, и резко вскидывает голову, решая, видимо, продолжить монолог. — Семья Хонджуна вышвырнула его из дома, как только он закончил школу. Всего, что у него сейчас есть, он добивался самостоятельно — и я считаю, у него есть право ненавидеть тех, кто пользуется чужими деньгами, кому просто повезло родиться в богатой семье и к двадцати годам иметь квартиру, место в престижном вузе и дорогую одежду, а не набор табу, неприятных воспоминаний и шрамов на психике. — И что теперь? — рычит Юнхо; музыка в клубе притихает, прислушиваясь к его ярости. — Мне расстелить перед ним ковровую дорожку и покорно выслушивать поток брани? Какое я имею отношение к его судьбе? Не я наносил ему эти "шрамы". — Зато наносишь другие, — спокойно отвечает Уён, будто не замечая ураган, бушующий перед ним. — Возвращаемся к предыдущему вопросу: что мешает ему сказать прямо, где я неправ? — Твоя привычка сначала действовать или говорить, а потом думать, — танцор позволяет себе щёлкнуть пальцами перед носом собеседника; музыка рассыпается о стены осколками низких ударных. Он допивает фраппе и отставляет пустой стакан. — Как друг Хонджуна, я должен был выгнать тебя отсюда сразу же, как увидел; к сожалению, тупость не смертный грех, так что, по идее, у тебя должен быть второй шанс — который Хонджун тебе уже не даст. Его дам тебе я. Юнхо не успевает переспросить — Уён поднимается со стула и манит за собой. Они огибают толпу, продвигаясь к стойке администратора; Уён велит подождать и приближается к окну, где коротко беседует с девушкой за стеклом, после чего возвращается с билетом, вручая тот Юнхо — в темноте едва различимы дата, время и пометка о месте в VIP-зоне. — Твоя последняя возможность всё исправить, — бросает Уён, опуская ниже козырёк кепки. — Чао, малыш. Он исчезает за массивной входной дверью клуба; Юнхо в растерянности смотрит вслед и переводит взгляд обратно на чек, не до конца понимая, что всё это значит. В квартире он не обнаруживает ни самого Хонджуна, ни его вещей. Он просто съехал, не предупредив, не попрощавшись — типично в его манере; Юнхо испытывает колоссальное облегчение, с наслаждением разваливаясь на диване: больше никаких склок, оглушающей музыки и обнажённых торсов. Он спешит поделиться великолепной новостью с Саном, но тот по неведомой причине присылает грустный смайлик и не радуется за друга. Юнхо не беспокоит его более — может, занят, — и смешивает грог, придумывая способ отпраздновать событие. На языке тает вкус свободы; настроение пересекает черту, застревая на уровне «хорошего» поразительно долго — первый симптом надвигающейся болезни: спустя три дня он вновь обнаруживает себя в два часа ночи в обнимку с геймпадом и укрывающим его подобно пледу отчаянием. Друзья не могут приехать на выходные (или не хотят, подозревает он); Юнхо находит сохранение Хонджуна — пройдено от силы процентов двадцать игры — и не удаляет файл: как будто тот однажды вернётся завершить начатое. Пустота, поселившаяся в комнатах, гнетёт; Юнхо созванивается с братом, и тот зовёт к себе при случае. Он долго колеблется, открывая контакт с номером матери, хочет напроситься в гости, уехать на пару дней, лишь бы не чувствовать убийственное одиночество, но вспышкой молнии в памяти проносятся слова Хонджуна — швыряет мобильный на кровать и пытается углубиться в чтение материала с лекций: в конце концов, его успеваемость оставляет желать лучшего. Когда они втроём — брат, его девушка и Юнхо — общаются, пьют (становится слишком много спиртного), а на фоне громко работает телевизор, где вперемешку танцуют айдолы, орут шоу и поют мультфильмы, единственная представительница прекрасного пола, что не бежит от Юнхо прочь, садится рядом и участливо в лицо заглядывает, замечает вслух, что юноша скучает по кому-то. Он вымучивает улыбку, спешит заверить, что всё нормально, но понимает, что равнодушен к женской руке, накрывшей его ладонь, хрупкому плечу, прижавшемуся к его собственному в жесте немой поддержки, поцелую в щёку, дружески-пьяному; он не собирается уводить у своего брата девушку (да кому он, честно говоря, сдался?), нет, но ему должно быть приятно — а внутри ничем не заполненная, зияющая дыра. Ночью, когда счастливая пара дремлет уютно на кровати, Юнхо выползает на балкон, смотрит на подсвеченный гадко-жёлтыми огнями город, похожий на неуклюжую кляксу, сползшую с идеально прямого горизонта, ищет бессмысленно свой район, университет и бар — думает, что сегодня смена Хонджуна, что он танцует перед толпами жадных до его тела людей, как ни в чём ни бывало, словно ничего не случилось, а те и понятия не имеют о истории, скрывающейся за лживым изгибом губ и хитрым прищуром глаз.

[Matteo Tura — Trippin’ on Leprechauns]

Парни чувствуют его подавленность; Сан долго не решается поднять тему, но на помощь приходит Ёсан, во время совместного обеда после пар безапелляционно заявляя, что Юнхо привязался к Хонджуну и банально сохнет по нему. Беззащитное молчание обвиняемого обескураживает; Сан предлагает самый очевидный вариант — извиниться, но Юнхо отказывает: он не считает себя виноватым, и просить прощения ему не за что, к тому же, Хонджун ушёл сам, добровольно. Ёсан, вопреки обыкновению, не лезет, отчего как-то жутко; Сан сам уточняет, может ли тот чем-то помочь — вечером Юнхо читает от его парня сообщение со временем, номером корпуса и аудитории, а также требованием предоплаты за «консультацию» в размере пятидесяти тысяч вон. На последнее он высылает селфи с красноречиво расположенным в фокусе средним пальцем, но к аудитории приплетается, ведомый тоской и любопытством — убийственное сочетание; Ёсан встречает его у лестницы: подхватывает под руку, не отвлекаясь от экрана смартфона, и ведёт за собой, отвечая на многочисленные вопросы одним лишь: «Слушай». И Юнхо слушает. Лектор продолжает прошлую тему; студенты с интересом внимают, делая пометки в тетрадях и смело задавая вопросы. Ёсан записывает мало, проводя большую часть занятия за рисованием странных человечков на полях — те улыбаются счастливо-приветливо, машут лапками, танцуют, поправляют прикреплённые к головам цветочки, и Юнхо находит это чертовски милым: он прежде совершенно не догадывался об этой черте друга. Лектор цитирует неизвестных авторов; Ёсан отвлекается от тетради и вступает с преподавателем в длинную дискуссию, оспаривая его позицию. — Мы никогда не знаем, что скрывается за образом другого человека, — дружелюбно поясняет мужчина, обводя студентов взглядом и останавливаясь на мгновение на фигуре Юнхо — тот в очередной раз ощущает себя чужим среди своих, — но мы можем попытаться понять. Вы полагаете, что любого можно прочесть, как раскрытую книгу, — преподаватель обращается к Ёсану, — но пускай присутствующие здесь задумаются, что рождается в их представлении, когда я произношу слово «небо». Какого оно цвета? Как много на нём облаков? Видны ли звёзды, солнце, луна? Какому времени года оно соответствует, какой погоде? Каждый из вас видит своё — а ведь мы говорим о такой, казалось бы, простой и понятной вещи, как небо. Что же происходит, когда мы говорим о понимании? О семье? О любви? О физической или душевной боли? То, чем они являются для вас, не равнозначно тому, что под этими терминами понимает ваш собеседник. Мы ведомы нашими эмоциями, а не словами, понятиями или ярлыками — это я повторяю каждое наше с вами занятие; если вы стремитесь понять, чем руководствуется другой человек — проанализируйте эмоции, которые он испытывает, поступки, которые совершает. Смотрите глубже, а не на оболочку, демонстрируемую вам. Вы будете заблуждаться, — улыбается лектор, — ошибаться, путаться — неизбежно; но как художник с каждым штрихом становится ближе к тому образу, что хранится в его воображении, так и вы будете с каждым маленьким шагом формировать всё более чёткий, правдоподобный образ другого человека в себе. Это работа: сложная, требующая терпения, но невероятно увлекательная, а главное — окупающаяся сполна, так как люди начнут отвечать вам благодарностью и симпатией, ибо любовь есть чувство благодарности за избавление от одиночества. Хонджун. Юнхо застывает, уставившись на царапины на потёртой поверхности парты, не различая слов, не дыша, слыша только, как размеренно-ритмично стучит в груди сердце. Хонджун избавлял его от одиночества, пусть это и выражалось в ссорах и претензиях друг к другу. Выходит, так выражалось это чувство: в колючих репликах и холодном молчании, одновременном желании придушить и обнять? Он кусает губу. Пожалуй, он действительно страдал: привыкший к семье, младшему брату и окружению друзей, остро нуждающийся в ком-то, кто просто будет находиться рядом; до начала отношений с Ёсаном эту роль успешно выполнял Сан, но тот разорваться пополам не мог, и Юнхо остался один. Учитывая то немногое, что ему известно о Хонджуне, им обоим кошмарно не повезло: в лице соседа каждый столкнулся с теми вещами, которых старательно избегал — с ответственностью за себя и свои поступки, с осознанием, что так бывает: кому-то достаётся буквально всё лишь по факту рождения, а другим приходится много работать, — но тому, чтобы найти хорошее в сложившейся ситуации, научиться новому и, возможно, помочь друг другу, они предпочли бесполезную борьбу, которая по итогу вскрыла саднящие раны и вызвала ещё большую боль. Конечно, судить задним числом легко — непосредственно в самих обстоятельствах они эгоистично прислушивались к собственным эмоциям, игнорируя чужие; но ранее Юнхо ни разу не рассматривал произошедшее с такой стороны, и увиденное в новом свете повергает его в шок и ужас. После окончания пары он ждёт Ёсана, разговаривающего с преподавателем, наблюдает, как юноша записывает что-то в телефон (названия книг — выясняется позже), изучает его богоподобные черты, осознавая постепенно, что доморощенный психолог не так уж проницателен, как казалось: просто Юнхо экспрессивен, и Ёсан считывает с него это, понимает его мотивацию куда глубже, чем он сам. — Ты не боишься спорить с лектором, — с уважением в голосе отмечает он, когда они вдвоём наконец выходят из аудитории. — Ты имел возможность слышать: это всего лишь слова, — меланхолично отвечает Ёсан, быстрым шагом следуя по коридору. — Нет ничего проще, чем спросить, но именно это люди боятся делать. Они не боятся причинить боль, не боятся порвать отношения, не боятся разрушить жизнь, свою или чужую, но боятся спросить, боятся показаться «странными» или «глупыми», боятся, что их внутренний мир сдался каждому встречному, будто всё существует для того, чтобы их ранить, — в его интонации Юнхо улавливает знакомое пренебрежение: есть у Ёсана и Хонджуна что-то общее. — Знаешь, почему мы с Саном начали встречаться? — внезапно отвлекают его; Юнхо отрицательно мотает головой. — Я спрашивал. О его настроении, чувствах; мне он нравился, и я хотел его узнать. Через наши с ним отношения я лучше понимаю самого себя. У тебя тоже была такая возможность, когда появился Хонджун, — Ёсан поворачивает к главной лестнице, и Юнхо едва поспевает — за ним и его мыслью. — Я мало общался с ним, но некоторые вещи могу утверждать: Хонджун живёт эмоциями, как большинство творческих людей, дышит ими, а потому в первую очередь и ориентируется на них, и выражает себя через них же. — Ты имеешь в виду его танец? — Юнхо замирает на ступеньке на половине пути; Ёсан спускается на пролёт и оборачивается, взирая снизу вверх. Его усмешка — вместо ответа. По спине волной прокатывается холод, сковывающий мышцы: всё это время разгадка была рядом, а Юнхо не замечал. Ёсан нетерпеливо подзывает его и ведёт наружу: он намерен успеть поесть до закрытия столовой. — Коль у нас сегодня вечер откровений, позволь узнать, — продолжает он, когда они покупают еду и садятся в пустом зале за столик. — Почему ты сдался, даже не попытавшись? Юнхо открывает рот — но поджимает губы и медленно выдыхает. Повисает обречённая тишина; Ёсан переключается на еду, с аппетитом поглощая запоздалый обед и непрестанно печатая второй рукой в телефоне. — Я могу это исправить? — сдавленно спрашивает Юнхо; Ёсан мычит задумчиво. — Не меня тебе нужно об этом спрашивать. Но вряд ли Хонджун только из-за вашего недопонимания сменит место работы, — пожимает он плечами, — так что ты знаешь, где его найти и какой вопрос ему задать. — Билет, — Юнхо щёлкает пальцами и, встречая вопросительно вскинутую бровь, спешит пояснить. — Уён подарил мне билет на их совместное выступление. Сказал, что Хонджун не даст мне шанс, поэтому это сделал он. — Я поражаюсь, — Ёсан качает головой. — Все вокруг уже поняли об отношении Хонджуна к тебе, но ты до сих пор долбишься в глаза, когда давно пора в другие места, — Юнхо не отказывает себе в удовольствии пнуть парня под столом. — Хонджун весьма доходчиво дал мне понять, что я ему никто. — Он сказал тебе это, — подчёркивает Ёсан, тыча вилкой в сторону собеседника. — А о чём ты слушал лекцию? Смотри на поведение. Помнишь, как Хонджун танцевал для нас — и как он танцевал для тебя? Он поначалу не хотел это делать, но в итоге согласился. Ты задумывался, почему он не хотел — и почему уступил, вопреки нежеланию? В конце концов, видел ли ты его самого в этом танце? Судя по всему, видел ты что-то менее информативное, — теперь он успевает убрать ноги, и кроссовок Юнхо толкает гневно стул. — Честно, для меня остаётся тайной, почему Сан так тебя любит и терпит столько лет и почему даже Уён с Хонджуном тебе симпатизируют. — А для меня остаётся тайной, почему Сан любит и терпит тебя, — ворчит обиженно Юнхо. — О, ну это просто, — Ёсан поправляет чёлку. — Я обаятельный. Хоть в клубе он, получается, далеко не в первый раз, волнение течёт по венам вместо крови. Озираясь по сторонам и рассеянно потирая пальцами одной руки костяшки другой, Юнхо смутно вспоминает, когда нервничал так же сильно. Его провожают к указанному на билете месту, официантка предлагает выпить — юноша соглашается и считает минуты до её возвращения, совершенно не зная, чем занять себя. Ему стоит перестать пить так много — с этой мыслью он ставит бокал на стол и рассматривает прочих гостей. Перед кем из них Хонджун будет танцевать? Как долго ему придётся ждать? Состояние похоже на то, что охватывает перед экзаменом: одновременно хочется разделаться с этим кошмаром поскорее и оттянуть неприятный момент в надежде, что нужные слова сами придут. Как правило, они не приходят. Юнхо задумчиво болтает лёд в стакане. Что он должен сказать? Чего он в принципе желает добиться? Чтобы Хонджун вернулся в квартиру? Но ведь он имеет право жить там, где ему комфортно. Чтобы они стали друзьями? Губы искажает горькая усмешка: вряд ли такое возможно. Он опускает веки и трёт их, то ли от сонливости, то ли, наоборот, желая провалиться в безмятежную дрёму, сбежать от тревог и неопределённости. От туманных размышлений отвлекает внезапно угасший звук; Юнхо вскидывает голову — зал погружается в полумрак. Несколько секунд полного безмолвия; музыка, приглушённая, крадётся издалека, а прожекторы скользят по гладкой поверхности сцены, огибая застывших в тени танцоров.

[Unholy — Black Eyes]

Хонджун ступает вперёд; за спиной Юнхо слышит робкие восклицания толпы, но всё его внимание приковывает к себе голубоволосый юноша, что ворвался в его жизнь и сны несколькими месяцами ранее так же, как возник сейчас из мрака: немо, тихо, незримо. Хонджун одет во всё чёрное — в темноте заметны лишь его цветная макушка и перерезанное угольной лентой горло. Согнувшись, падая на колени, опираясь на руки и вновь поднимаясь, он, в такт неспешным колебаниям музыки, переплетающейся с эхом, приближается к краю сцены, где лужею растёкся вульгарно белый свет. Глаза танцора закрыты, на бледном из-за холодных софитов лице проступает выражение, кое Юнхо доводилось наблюдать всего раз: потерянное, отчаянное. Цель окантованным углом возникает под ногами: ещё шаг — и бездна. По плечам струится золото и снег, в конусе испуганно вьётся пыль; Хонджун останавливается, выпрямляется медленно — губы разомкнуты на неслышном вдохе, рассеянный взгляд обводит зал и гостей VIP-зоны и фокусируется на Юнхо. За долю секунды друг друга сменяют недоверие, страх, злость — не задевая мимику, но отчётливо и громко на дне зрачков. Музыка взметается вверх, оглушая — Уён пламенным демоном возникает из сумрака, руки очерчены алмазным. Его движения гармоничные и властные: он обнимает Хонджуна со спины, разворачивает круто, швыряя вглубь сцены, прочь от обрыва, от свободы — тот перекатывается через плечо, предпринимает попытку встать, но подошедший Уён наступает на грудь, пригвождая к земле. Две темы композиции сплетаются вместе, на грани с какофонией, и теряются в недрах помещения; Уён возвышается над распростёртым юношей, проводит ладонью по воздуху — Хонджун повторяет её жест на собственном теле, сбивая одежду. Им словно управляют, как марионеткой; он прогибается согласно разверзшимся подобно грому битам, комкает, стягивает одежду, будто прикосновение ткани для него невыносимо, несравнимо с. Он грациозно садится, задирая голову, прижимаясь доверчиво к чужому бедру — Уён оглаживает кромку челюсти, приглашая продолжить, и за мгновение оказывается позади, срывая с горла ленту и закрывая ею ему глаза. Он помогает незрячему подняться; следует короткий танец, неспешное танго; Хонджун, как утопающий, цепляется за лацканы, глубокий вырез, обхватывающий пояс ремень, обмякает безвольно. Хореография построена таким образом, что Уён ведёт слепого партнёра — едва ощутимо подталкивая, отвлекая, внушая, раздевая постепенно. Он жмётся к спине, кончиком носа, как лезвием — по изгибу плеча, зарываясь в шею; Хонджун улыбается, вплетается в волосы, стремится поцеловать, но Уён отталкивает его от себя, отвергает. Улыбка меркнет; растерянный, тот бредёт, ничего не видя, к шесту, одному из тех, что расположены по краям сцены — то же делает, отвернувшись, его партнёр. Уён задумчиво проводит рукой по металлу; отделённый от него непроглядным мраком Хонджун повторяет, скользя кончиками пальцев по собственной коже. Синхронно, как одно целое, один и тот же человек, разбитый надвое, они копируют друг друга, и это зрелище завораживает. Хонджун задевает ногтями соски, царапает рёбра, огибает живот, стремясь ниже, сминая юбку, повторяя за Уёном волну, скользя влажным языком по губам. Оба обнимают металл — два отражения, одинаковые, но такие разные. Уён как перетекающая из сосуда вода: гибкий, плавный, неторопливый; Хонджун напоминает о сухих ветвях, что ломаются под порывами штормового ветра: угловатый, резкий, кричащий. Внутри начинает болеть, а во рту пересыхает. Они извиваются возле шестов, демонстрируя свои тела и силу, в них заключённую, являясь живым воплощением звука, что проникает сквозь стены, сквозь кости, сквозь связанную грехом плоть. Музыка притихает, рассеивается, и танцоры тают вместе с ней; Хонджун срывает повязку, обращается в сторону заклятого врага, и синие пряди взметаются, путаются судьбоносными нитями. Он — олицетворение желания и гнева; юноши стремительно приближаются друг к другу, вновь встречаясь в центре сцены, кружат, как хищники, обжигаясь о раскалённую кожу. Обольститель: Хонджун льнёт к Уёну, проводит томно ладонью по обнажённой груди, задевая сердце, поднимается к длинным прядям и вплетается в них, выдыхает в губы. Они ласкают друг друга в прелюдии; Уён контуры чужого тела обводит откровенно-сосредоточенно, пальцами под тяжёлую юбку скользит — Юнхо хочет отвернуться, но алчно подмечает все детали. Впрочем, и его жадности находится предел, когда Уён подхватывает партнёра за бёдра, тот оплетает ногами его пояс, и всё дальнейшее неприлично до такой степени, что ни о какой двусмысленности не может быть и речи — Юнхо закрывает глаза, для надёжности прислоняя к ним ладонь. Он старается не обращать внимание на происходящее; отпивает из бокала, скользкого от конденсата, проглатывает в горле ком, с трудом вдыхая пахнущий наркотическими травами, смолистый воздух. Когда он всё же решается поднять взор, Хонджун стоит на коленях перед Уёном, совершающим движения, которые нельзя спутать ни с чем другим — Юнхо кусает губу: всё это заставляет его страдать, но он приказывает себе смотреть. Впервые в жизни он жалеет, что не курит — плохой день, чтобы начинать; в нём вскипают раздражение, отчаяние, граничащее с жестокостью: остатки разума цепляются за диван, на котором он сидит сейчас, так далеко от Хонджуна, инсценирующего добровольное изнасилование — хочется выхватить, отнять, отобрать, не показывать никому, лелеять, как статую, из крови и тепла выкованную. Глупо; Юнхо жмурится, трёт переносицу, прогоняя дикие образы, рассеивая дым. Он вновь поднимает взгляд — и встречает направленный на него, колючий и хмурый. Хонджун переключается обратно на танец, партнёра; инкуб в человеческом обличии, он позволяет Уёну прикасаться к нему, гладить, прогибается под его руками и помогает направить их. Юнхо удаётся сохранить самообладание, он даже берёт стеклянный бокал, дабы смягчить першение в горле, вызванное плотным кальянным дымом, но с разочарованием обнаруживает, что виски там более не содержится; стакан с плоским стуком опускается на поверхность стола — Юнхо застывает, наблюдая в замедленной съёмке, как Хонджун разворачивается, тянет Уёна к себе ближе и целует. Несмотря на эпилепсию световых вспышек и паволоку тумана, он слишком хорошо видит движение губ, мелькнувший язык; тело пробивает дрожь и слабость. Постановка? Часть хореографии? Или Уён не договаривал о чём-то? Мысли сменяют друг друга с сумасшедшей скоростью, вторя мигающим прожекторам: Уён вцепляется Хонджуну в горло, опускает на колени, давя на плечи — Хонджун улыбается глубине зала. В красивом, эстетичном положении они проводят последние секунды трека; музыка затихает, свет тускнеет, скользя по обнажённой груди, что вздымается выразительно, глотая воздух. Зал разражается свистом, окриками и аплодисментами; когда включается основное освещение, сцена пустует, а колонки выплёвывают ставший привычным слуху, будничный плейлист электронщины, заглушая вопли толпы. Юнхо недвижим: он бессмысленно смотрит на место, где находился секундами ранее Хонджун; хочет отпить, но чуть не проливает воду, в кою перевоплотился растаявший лёд, на себя — руки трясутся. Что, если ему нечего возвращать? Если Хонджун встречался с Уёном всё это время или с кем-то ещё? У Юнхо нет никаких шансов, и никогда не было — эти слова отрезвляют, вызывая чувство, отдалённо похожее на смирение. Он прислоняет к виску стакан, кусает губу. У него было всё («Всё — это что?» — спрашивает себя мимоходом), но это существовало лишь в его воображении. В сердце пусто, темно и очень одиноко. — Надеюсь, ты сочинил очень убедительную речь, — раздаётся рядом знакомый голос. Юнхо заторможенный; он запоздало отвлекается от созерцания интерьера, когда Уён грузно падает рядом, прижимается к его бедру, наплевав на дистанцию. — Хонджун в ярости. Вам бы лучше разобраться с этим, да поскорее, пока он не придушил меня, — советует тот, потирая сгибом пальца бровь и убирая со лба выбившуюся прядь. — Он отказался выступать? — тупо спрашивает Юнхо, встречая грубый смешок. — Дай ему пару минут остыть. Получишь ты свой приватный танец, а если у тебя хорошо язык подвешен — я не про минет сейчас, — зачем-то решает уточнить Уён, и Юнхо непроизвольно морщится, — то и сверх того. — Не провоцируй у меня желание придушить тебя первым, — обвинительно произносит он и жестом просит проплывающего мимо официанта повторить заказ — судя по неровности его движений, он надышался наркотой. Уён фыркает. — Ну уж извини, что мы с ним коллеги по работе и друзья в остальное время, — отвечает, после чего задумывается, барабаня пальцами по колену. — Если тебя это утешит, несмотря на нашу тесную дружбу, мы всё же не настолько близки, чтобы целоваться и жить вместе, — добавляет всё же. Юнхо переводит на него взгляд. — Что? — звучит глупо; эхом — чужой вздох. — Куда ещё, по-твоему, он мог пойти? Нет, конечно, остаются Сонхва с Минги, но надо быть умалишённым, чтобы рискнуть войти в их дом, — Юнхо предпочитает умолчать, что понятия не имеет, о ком речь: сейчас его волнует совершенно другое. — Что ты говорил о поцелуе? — Что его не было в сценарии, — отвечает Уён, — и тому, что Хонджун решил сымпровизировать, может быть одно объяснение. Юнхо ждёт продолжения, но оно не следует; официант приносит второй бокал виски, и юноша спешит отпить. Уён продолжает рассматривать гостей и даже кокетливо машет одному из них. Юнхо сейчас стошнит. — Кто ставит вам хореографию? — речь разрывает повисшую меж молодыми людьми тишину, не нарушаемую барабанящей по черепу музыкой. — Научись уже задавать правильные вопросы, — ворчит Уён. — Этот танец создал Хонджун, спустя некоторое время после того, как переехал к тебе. Думаю, он вполне доступно изложил свою мысль, — он с любопытством изучает собеседника. Юнхо превращается в вакуум. — Его не интересуют фанаты, — он не знает, зачем говорит это. — А ты его фанат? — Нет, — мощное дежавю. — Тогда ты сам ответил, — Уён пожимает плечами, наблюдая за приближающимся к ним Хонджуном. Тот похож на метель, вьюгу: холодный, быстрый, неуловимый. Юнхо рассеянно думает, что в движениях танцора сквозит неуверенность; может, дело в игре света и воображении, а может, он неплохо изучил парня за то время, пока они жили вместе. Хонджун замирает у столика, в глазах его — острые иглы, трескучие искры. Юнхо не должен находить это заводящим, но находит. — Двое ебутся, третий не лезь. Я ухожу, не останавливайте меня, — Уён наигранно лениво поднимается с места. — Отрабатывай деньги, хён, — на прощание он смачно хлопает коллегу по ягодице; Хонджун выгибает недружелюбно бровь и вновь возвращает своё внимание гостю, что задирает рукав джемпера, из-под коего мерцает голубым плоский браслет, выданный администратором. Хонджун долго смотрит на аксессуар, словно сомневаясь в реальности происходящего. — Так вот зачем ты явился? — ядовито произносит он; интонации его тихие, но поразительно чётко слышимые. Хонджун опирается о стол с кошачьей грацией, щурясь опасно; невзирая на рост, комплекцию и положение, он производит действительно устрашающее впечатление. — Решил купить меня? Ты ведь знаешь, что я имею право отказаться? Сообщить охране, чтобы тебя выгнали отсюда и больше никогда не впускали? — Знаю, — Юнхо тянется накрыть его ладонь своей, но Хонджун предупредительно отдёргивает руку, испепеляя взглядом. — Но ты неверно меня понял. Я не покупал тебя, я… Я просто хотел, чтобы ты подошёл ко мне. Нам нужно поговорить. — Мне не о чем с тобой разговаривать, — отрезает тот, отталкиваясь от стола, крутя головой в поисках кого-то; всё индевеет внутри от мысли, что Хонджун приведёт приговор в исполнение — и отнюдь не потому, что будет с позором вышвырнут на улицу. Юнхо в отчаянии стремится подняться, до сих пор не зная, что он может сказать, чтобы остановить это безумие, чтобы Хонджун выслушал его — но тот, замечая его движение, цыкает, жестом веля оставаться на месте, и Юнхо безропотно подчиняется: он чувствует себя беззащитно-слабым на его территории. Он пристально изучает фигуру, обведённую неоновыми оттенками, пытаясь выжечь в памяти породнившиеся черты, запомнить — пускай не навсегда, но до тех пор, пока это важно; смотрит в лицо, на профиль, изящный и прекрасный, морально готовясь к тому, что больше никогда не увидит его, хотя, если быть откровенным, он предпочёл бы запомнить Хонджуна другим: в домашней одежде, собранными в хвост волосами и робкой улыбкой, коей тот одаривал его, соглашаясь наивно побыть ночью рядом. К Хонджуну подходит администратор; танцор говорит тихо, его собеседник кивает и, поклонившись вежливо, покидает молодых людей. Хонджун оборачивается, когда Юнхо решается подать голос: — Нет нужды звать охрану. Я сам уйду, если скажешь. — Сиди, — грубо фыркает он, подхватывая чужой одинокий стакан с остатками алкоголя и залпом допивая («Разве им можно пить на работе?»), перемещая пустое стекло с растаявшим льдом на пол. — Я велел вернуть тебе оплату, — с этими словами Хонджун легко взбирается на поверхность, становится на колени, ловко смахивая со стола скользкие капли воды. Юнхо тянется придержать шаткую конструкцию, но запоздало вспоминает, что та привинчена к земной тверди и перевернуться не может; сердце застревает в горле. — Я не приму деньги от тебя, — Хонджун сковывает взглядом и, убедившись, что понят правильно, опускает веки, концентрируясь на музыке, её битах и настроении.

[Infraction, Aim To Head — Falling]

Всё начинается с кончиков пальцев, через тонкие запястья, опоясанные кожаными браслетами, к сильным плечам, изгибу ключиц; руки, разведённые до этого в стороны, медленно и тягуче сближаются, задевая кожу, накрывают грудь, плывут по ней, внезапно ныряя к шее и стискивая её, перехватывая дыхание. Хонджун запрокидывает голову — дёргается проступивший кадык, тело следует за синей макушкой, спина выгибается дугой, и напряжение сковывает бёдра, превращая в камень. Он застывает — ненадолго; выпрямляется крутой волной, словно каждая его часть живёт своей, отдельной жизнью; демонстрирует красочно изгибы мышц, акцентируя на них внимание, разворачивается стремительно-круто, балансируя рискованно — полу-юбка взметается вверх, тотчас опадая тяжело и накрывая ягодицы. Юнхо переполняет стыд: он путается в ощущениях, хочет одновременно сбежать и схватить парня, не отпускать, завладеть им, его гибкостью; вплестись в крашенные волосы, впиться в кожу, отомстить за мучения и наполненные звериной тоской дни — но вместо этого сжимает пальцами до боли собственное колено и смотрит. Танец сложный, чарующий, но — бессодержательный. Движения плавные, математически выверенные — Хонджун не человек, а робот, как в той нашумевшей игре про будущее, которую Юнхо забросил давно, не пройдя до конца; взгляд оглаживает контуры и цепляется за подрагивающие ресницы, сомкнутые немо губы, потерявшуюся дома в мятой постели привычно-лукавую улыбку — Хонджун танцует не для него. — Посмотри на меня, — разрядом молнии по конечностям. Голос не слушается, Хонджун — тоже; Юнхо тихо прочищает горло, наклоняясь ближе, отшатываясь в сторону, когда рядом с его носом возникает ведомое танцем бедро — кровь приливает к ушам и скулам, но плевать. — Хонджун, — громче и требовательнее, — взгляни на меня. Хонджун чуть хмурится, но вскоре надевает обратно преисполненную равнодушия маску. Он игнорирует просьбу, продолжая извиваться; Юнхо подавляет вздох разочарования, отвлекаясь нечаянно на ритмичное качение таза. Хонджун подчиняется иной мелодии, нежели играющей в зале; музыка звучит только в его голове, и постепенно Юнхо начинает казаться, он слышит её тоже. Нити, протянутые меж ними, не алые — насыщенно-голубые (иронично, не правда ли?); отринув слова, бесполезную речь, коя лишь набор выдернутых из контекста паттернов, кляксы на идеальных прямых линиях нотного стана, Юнхо читает его движения, предугадывает. Хонджун ведёт рукой по бедру, наклоняется, опираясь о стол, оказываясь в пределах досягаемости — Юнхо подаётся вперёд, ладонями обнимает его лицо. Тот вздрагивает и замирает; подушечки больших пальцев мягко давят на веки, щекочут ресницы, обводят росчерк бровей — руки трясутся до ужаса, но прикосновения остаются робко-нежными, и Хонджун, не сдержавшись, открывает глаза. В них нет презрения и ненависти, нет огня и нет льда — Юнхо видит не танцора, не соседа, а обычного парня, настороженного и такого любимого. Он хочет улыбнуться ему, но боится, что жест будет неверно истолкован; отстраняется аккуратно, синие пряди колют костяшки на прощание — Хонджун следит, затонув в непонимании, не дыша, не слыша музыку, рассыпающуюся о его тело. Он выпрямляется; нервно поправляет волосы, что упали на лоб, будто внезапно смущаясь собственной наготы. Губа смята меж рядами зубов; Хонджун позволяет себе усмехнуться коротко, пытаясь вернуть концентрацию, и возвращается к танцу, теперь уже ловя взгляды и отвечая на них. Движения отличаются: странные, рваные, порывистые. Рискуя разбить надвое позвоночник, он гнётся, лопатками ложась на поверхность стола: юбка грамотно выделяет то, что нужно, но единственное, о чём Юнхо думает сейчас — чтобы Хонджун не сломался. Он порывается остановить его, ему физически больно видеть, как юноша преодолевает изнеможение, неровным и сильным толчком умудряясь взвиться выше, но более не нависая грозно горой. Хонджун перестаёт подчиняться музыке, подминая звук под себя; и без того раздетый, он обнажает себя повторно, испытующе взирая на Юнхо, царапая ногтями грудь, ключицы, оставляя следы, падая, низвергаясь, качая головой, пока руки его блуждают по кромке живота и ниже, призывая прикоснуться. Хонджун гладит себя, балансирует на грани; совершает разворот через плечо, от чего мышцы его спины перекатываются, подобно морским волнам. Крошечные чёрные пятна на левой лопатке — где была татуировка; ведомый моментом, Юнхо накрывает их, вспоминая, как помогал наклеить, как Хонджун послушно замирал в его объятиях — таял густой магмой. Ни тока, ни раскалённых угольев; только тлеющее, догорающее в агонии тепло. Хонджун прерывается, поставленный на паузу, сохраняя неподвижность, проявляя терпение. Рука смещается в сторону; позвонки знакомо кусаются, горными хребтами впиваясь в накрывшую их ласково, как небо, ладонь. Юнхо считает их, поднимается выше, намереваясь запутаться в голубых прядях, но Хонджун перехватывает его запястье вдруг; оборачивается, упирается Юнхо в плечо, и тот, в страхе отпрянув, падает на мягкую спинку дивана. Танцор теряет равновесие, утратив опору; Юнхо рефлекторно обвивает его талию, не давая рухнуть. Они застывают в замешательстве; сердце колотится с кошмарной силой, грозясь проломить грудную клетку. Юнхо крепче сжимает хватку, хоть и знает, что стол, над краем коего завис Хонджун, не опрокинется; тот пользуется положением и прогибается в пояснице, позволяя почувствовать своё тело. Уголок губ вздрагивает в усмешке, а в тёмных зрачках искрится затаённое любопытство, интерес, безрассудство; костяшки его пальцев томно очерчивают линию челюсти, запястье мажет невидимой краской по щеке, дыхание плёнкой ложится на губы. — Прекрати, — умоляет Юнхо, и танцор фокусируется снова на нём, вопросительно выгибая бровь. Юнхо не знает, что конкретно хочет сказать: мысли разбегаются в ужасе, его сковывает желание поцеловать Хонджуна — тот касается невесомо скулы, играя с прядью чёлки, не торопясь никуда. — Прекрати издеваться надо мной, — шепчет Юнхо, рискуя поднять одну из ладоней выше, огладив тени рёбер, половинку груди, замерев там, где шея превращается в плечо. — А я издеваюсь? — так же тихо в ответ. Юнхо подаётся ближе, но не встречает ничего, кроме пропахшего потом прелого воздуха: Хонджун отстраняется, убирая руки, высвобождаясь из пут. Зубы сжимая до боли, Юнхо старается сдержать разочарование, смешавшееся с гневом: прислоняется к спинке противно-мягкого дивана, утешает себя, наблюдая за спускающимся со стола Хонджуном, что всё к лучшему, всё выяснилось наконец. Он закрывает глаза: нутро воет от отчаяния; думает, что больше никогда не вернётся сюда, съедет, возможно, с квартиры, отправится к родителям неизвестно для чего или как минимум напьётся по приезде домой, дабы вычеркнуть из памяти безвозвратно образ голубоволосого юноши, когда что-то тяжёлое сминает его бёдра. В досадливом непонимании он вскидывает голову: Хонджун протискивается меж ним и столом, опускается к нему на колени, ладонями скользит по щекам и дальше, к затылку, а пальцы хозяйски вплетаются в волосы — целует влажно и устало, доверчиво прижимаясь. Артерии завязываются в тугую паутину: Юнхо отвечает, не веря в происходящее, забывчиво притягивая к себе и идя навстречу. Хонджун покорно изгибается в его руках, вдавливает в подушки, обжигает долгожданной страстью — Юнхо не позволяет ему уйти, когда не хватает воздуха, целует снова, хотя сердце колотится в груди так возмущённо-болезненно. Хонджун кусает губы, сдаётся без боя, позволяя вести, неспешно перебирает пальцами пряди, сжимает теснее его бёдра своими, отвечает на все поцелуи, проявляя не ведомое ранее милосердие. Юнхо теряет счёт времени, теряется в пространстве, когда Хонджун льнёт, прячет лицо в изгибе плеча, и крепко обнимает его, страшась отпустить. В висках бешено стучит кровь, голова кружится, но даже сквозь предсмертно-плохое самочувствие он замечает, как Хонджун физически и морально отдаётся ему; Юнхо прижимается щекой к крашеной макушке, внимая глубокому дыханию, гулкому пульсу, шаткой надежде, заглушённой грубой музыкой, невообразимо мешающей — он мечтает о покое квартиры, трепетном шуме автострады за окном, неоновых отблесках рекламных вывесок и томной прохладе простыни. Хонджун говорит что-то, но Юнхо различает не сразу — переспрашивает, низко мыча на ухо. — Мне нужно работать, — повторяет тот; впрочем, судя по тому, как он не предпринимает попыток выбраться из объятий, не так уж ему и нужно — о чём Юнхо и говорит вслух. Хонджун усмехается беззлобно и касается кончиком носа кромки его челюсти. — Любезно предоставляю Минги возможность запытать меня после работы расспросами, с кем это я так «тесно общаюсь». Всё равно, знаешь ли, нет желания ехать на студию к Уёну, — хитро добавляет он, отстраняясь. — Ключи у тебя, — вспоминает Юнхо и хмурится. — Кто такой Минги? — Хозяин клуба, — поясняет Хонджун, проводя кончиками пальцев по лбу парня, брови, ресницам, вынуждая расслабиться. — По совместительству — парень Сонхва, нашего менеджера. Если мы будем встречаться, я познакомлю тебя с ними. — Не если, а когда, — поправляет Юнхо, несмотря на сухость в горле. Хонджун умело прячет улыбку. — И когда же? — уточняет лукаво, облокачиваясь о плечи, прижимаясь ближе, отчего их губы разделяют жалкие сантиметры. — Прямо сейчас. Улыбка всё же вырывается наружу; Юнхо целует её: медленно, влюблённо, встречая не менее искренний отклик и чувствуя ни с чем не сравнимое тепло.

Эпилог

— Они пишут, что уже закончили и идут к нам, — оповещает Ёсан, шумно шмыгая носом и поскорее пихая в карман телефон, вновь обнимая пальцами едва тёплый стакан из-под кофе. — Чтобы я ещё хоть раз согласился подождать Юнхо после экзамена зимой, — ворчит Хонджун. Снег степенно опускается с небес, засыпая асфальт, высокую ограду и голые ветви деревьев; порыв холодного колючего ветра ударяет в спину, и Хонджун вздрагивает, убирая лезущие в лицо пряди — краска давно смылась, и теперь его волосы стали непонятного земельно-болотного оттенка. Впрочем, Юнхо нравится, а потому Хонджун не торопится в парикмахерскую вновь обесцвечиваться. Не то чтобы его волновало чьё-то мнение, но. Это же Юнхо. Ёсан одним глотком допивает остатки кофе и выбрасывает ненужный более картон; Хонджун разглядывает проплывающих мимо в тоске студентов и переключается на здание. Обычный корпус обычного университета. Слышен громкий топот; Сан вихрем напрыгивает на Ёсана, чудом не сбивая того с ног, и приветственно целует в губы. — «Четыре»! Мне поставили «четыре»! — радостно возвещает он, и Хонджуну кажется, глаза Сана сияют ярче, чем стоящее в зените солнце; хотя через мгновение тот меняется в лице и оборачивается в сторону неспешно подходящего Юнхо. — А он вообще получил «отлично»! Из-за тебя моя оценка звучит не так престижно, — дуется Сан, обнимая парня крепче. — Тоже мне, друг. — Просто повезло с доп-вопросом, — Юнхо скользит по плечу Хонджуна, намереваясь притянуть того к себе; Хонджун ловко уклоняется и выразительно протягивает ладонь. — Он вообще внезапно начал хорошо учиться, — продолжает жаловаться Сан. — Сдал почти все работы вовремя и сессию закрыл без троек. Я чувствую себя ущемлённым. Признайся, это хён так на тебя влияет? — Ты не веришь, что я могу просто взяться за ум? — фыркает Юнхо, выуживая из рюкзака зачётку и кладя её в протянутую руку. Хонджун с видом строгого родителя принимается листать маленькую книжку в поисках последней заполненной страницы. — Ты? Да не в жизнь, — отвечает Сан не мигая; Ёсан тем временем наблюдает за сценой напротив. Хонджун, наконец, раскрывает нужную страницу: возле названия предмета действительно стоит «отлично» и подпись преподавателя. — Что же, поздравляю, — подводит он итог, важно захлопывая зачётку и возвращая её законному владельцу. — И это всё? — вскидывает бровь Юнхо. Хонджун обращает на него взгляд. — У тебя стоит одна «четыре» за это полугодие. — Не будь таким вредным, — протяжно ноет тот, напоминая ребёнка, выпрашивающего у мамы конфету. — Ты слишком многого требуешь, я и так из штанов выпрыгивал, чтобы обойтись без троек, — не замолкает он, но Хонджун отмахивается, тем самым давая понять, что разговор окончен. — Могу я поинтересоваться, в чём дело? — вкрадчиво произносит Ёсан. — Я поставил условие: если он получает даже одну «три», мы расстаёмся, — поясняет Хонджун; Ёсан понимающе мычит, а Сан явно ожидает продолжения, но повисшую тишину нарушают лишь беседы мимо проходящих студентов и рёв проезжающих автомобилей. — А если «четыре»? — уточняет он, не выдерживая. — Остаётся без секса до конца семестра. — Вот это я понимаю, расстановка приоритетов и мотивация к учёбе, — хмыкает Ёсан. — Воу. Жёстко, — Сан очень старается сохранить сочувственный вид, но через несколько секунд всё же прыскает со смеху. — Я же говорил, скорее небо упадёт, чем Юнхо начнёт учиться. — Спасибо за поддержку, — язвит тот, вскидывая рюкзак на плечо и смеряя друзей недовольным взглядом. — Может, мне тоже опробовать эту методику? — рассуждает вслух Ёсан. — Ты сам не сможешь со мной расстаться и первым сломаешься без игр в постели, но меня ты не переделаешь, будь уверен, — громко фыркает его парень. — Ну что, пойдём отпразднуем окончание сессии? — обращается он ко всем; Хонджун кивает, Юнхо отзывается глухим согласием, и молодые люди неспешно направляются в сторону метро: в баре, куда они собираются, их будет ждать Уён, взявший отгул на пару дней. Сан во всех красках и подробностях рассказывает, как проходил экзамен; Хонджун слушает в пол-уха, приближаясь к Юнхо и осторожно касаясь его запястья. Тот заключает его ладонь в свою, привычно и ласково, не отвлекаясь от диалога с Саном и поясняя Ёсану детали попавшихся им билетов. Хонджун улавливает момент, когда сладкая парочка принимается возбуждённо о чём-то спорить, и дёргает Юнхо за руку, вынуждая наклониться. — Я готов простить тебе эту «четыре», — шепчет он на ухо, — но только на этот раз. Юнхо выглядит удивлённым, но через мгновение на его лице расплывается довольная улыбка. — А больше ты ни на что не готов? — низко уточняет он. Хонджун демонстративно высвобождает руку и пихает в плечо. Юнхо посмеивается устало — всё же, он закрыл сессию — и смотрит тихо-влюблённо, отчего в груди становится больно — Хонджун отворачивается поспешно, изучая проезжающие мимо машины. — Знаешь, — привлекает обратно его внимание Юнхо, — при нашей первой встрече ты сказал, что секс с тобой мало отличается от секса с кем-либо другим. — Не надо, — просит тот, предчувствуя недоброе; но Юнхо невозможно остановить с тех пор, как он случайно открыл, что весь из себя бессовестный и бесстыдный Хонджун тушуется от подобных комплиментов. — Но он именно тем и особенный, что это ты, — нежно-шутливо заканчивает он, замолкая в ожидании. Хонджун медленно и шумно выдыхает. — Ты невыносим, терпеть тебя не могу, — совершенно искренне тараторит он, требовательно дёргая вниз за плотные лацканы чужого зимнего пальто, привставая на цыпочки и прижимаясь к пухлым, мягким губам, незамедлительно получая пылкий ответ. Хонджун ненавидит быть ниже, но если это Юнхо, то ему даже нравится.

08.2020 — 07.2021