Во имя добра

Утро Бакуго началось с его тотального презрения к миру. В последние несколько недель жизнь жадно забирала у него всё, до чего могла дотянуться: друзей, работу, психику, право на личные границы… друзей. Друзей она умудрилась забрать даже дважды: в первый раз, когда погиб Киришима, во второй, когда немногочисленные их остатки в виде Каминари, Джиро и Ашидо стали его личными конвоирами. Иначе не назвать то, что они по приказу сверху (кто там отвечал за то, что Бакуго теперь участвует в расследовании по делу Изобретателя в качестве «независимого консультанта») следовали за ним по пятам в стенах и за пределами общежития, за исключением моментов, когда роль конвоира принимал на себя Айзава. Видите ли, Изобретатель может пойти на отчаянные меры в попытках разорвать связь. Ну или просто захочет зайти поболтать за чашечкой чая. На душевные темы. Ага. Пусть попробует сунуться в общежитие, сверху донизу забитого высококлассными героями. — Да ради всего святого, уже и посрать в одиночестве нельзя?! — орал Бакуго, запираясь в кабинке туалета, снаружи которой стоял довольно давящий лыбу Каминари. — Опасность может поджидать тебя где угодно! — смеялся придурок Денки. — Что ты будешь делать, если Изобретатель настигнет тебя на толчке? — Пёрну ему в лицо, — отрезал Бакуго. День обещал быть мозговыносящим во всех смыслах этого слова: за ним вот-вот должен был заехать Айзава, чтобы отвезти сначала к Гран Торино, чтобы выяснить, что снилось Бакуго на этот раз, а затем их маршрут завернёт прямо на сеанс к Кюдаю Гараки. Для Бакуго до сих пор оставалось загадкой, почему мозгоправ неожиданно встал на его сторону во время заседания комиссии, хотя ответ лежал на поверхности, если предположить, что Гараки жаден до денег. Лечить героя всё-таки недешёвое удовольствие. У Бакуго оставалось совсем немного времени, прежде чем под окнами общежития окажется драндулет Айзавы.

***

В импровизированном треугольнике сидели трое: Цукаучи, Гран Торино и Бакуго. В углу где-то забился Сотриголова и преспокойно чистил себе яблоко. — Да ничего я не видел, — устало вздохнул Бакуго, которому надоело столь пристальное внимание. Они вчетвером собрались в тесной квартирке Гран Торино, до которой Бакуго пришлось тащиться через половину города по пробкам в душной тарахтелке Айзавы. Это происходит, наверное, уже в третий или четвёртый раз, но ответ Бакуго каждый раз звучал одинаково: — Я ничё не знаю. Эти воспоминания — дерьмо какое-то. Он аутист. Ничё ваще не понимает, что с ним происходит: почему родители срутся, кто куда переезжает, куда делся папаня. Ни-че-го. Даже я успел смекнуть, что к чему, находясь в его шкуре. Я вообще удивляюсь, как он умудрился стать тем, кем он стал. По тому, что я вижу, его предел — сторчавшийся наркоман. Или какие ещё есть отбросы общества, я в сортах дерьма не разбираюсь. — Но ты хотя бы можешь примерно описать район, в котором он рос? — с надеждой спросил Гран Торино. — Конечно, наше любимое гетто, откуда этот вшивый депутат. Как там этот район называют. Данай. Конкретнее? Не-а. Все дома там выглядят одинаково убого, никакого разнообразия. Где он жил до этого — чёрт знает. Его родители, по-моему, из дома вообще не выпускали. Зовут его Изуку, но это мы ещё в прошлый раз выяснили. — На одном имени далеко не уедешь, — пробормотал Гран Торино, задумавшись. — Может, есть ещё детали? Опиши его. — Да что тут описывать. Туповатый, трусливый, ведомый. Память на лица просто отвратительная. Страдает топографическим кретинизмом, это однозначно. Если он и попал в дурную компанию, то только потому, что не сумел вовремя сказать «нет». Нашёл себе похожего идиота-дружка. Ох, чёрт, вспомнил ещё одну деталь. — Говори, — встрепенулся Цукаучи. — Этот тип знаком с Шигараки и его подсосами. Правда, не скажу, что у них возникли тёплые дружеские отношения. — Они одногодки? — Нет, Шигараки лет на пять старше. Агрессивный подросток, — вспоминал Кацуки их первую встречу. Да уж, кошмары будут преследовать парня всю жизнь. — Значит, у нас есть примерные представления о его возрасте, хотя всё ещё весьма размыто, — рассуждал Цукаучи вслух, делая пометки в блокноте. — Сейчас, наверное, он должен быть в пределах твоего возраста, плюс-минус пару лет. Что насчёт его так называемых «подсосов»? Офигеть какой молодой. Да это, должно быть, юный гений, что поражало Бакуго ещё больше, учитывая то, что он видел. — Один точно Даби. Другого такого прокажённого не встретишь, — вспоминал Бакуго. Память на лица у придурка была действительно отвратная, либо сны-воспоминания забывались слишком быстро, что тоже походило на правду. — Вторая — девчонка. На сто процентов утверждать не буду, но уж больно повадками смахивает на Химико Тогу. — Похоже на зацепку, — обрадовался Цукаучи, что-то черкнув в своём деловом блокнотике. — В архивах всё ещё хранится её досье, фигурировала она как-то в одном деле, которое я вёл. — Этого всё ещё недостаточно, — ворчал под нос Гран Торино. — Так мы его не поймаем. Комиссия по делам общественной безопасности наступает нам на пятки, нам нельзя упускать ни одной детали. Если вскоре мы не дадим результатов, будут большие проблемы. — Кстати, чего этот депутат так взъелся? — возмущался Бакуго. — На собрании они с Реактивом мечтали подать меня к обеду. — Ты про Хиросэ? У него шило в известном месте, — выругался Гран Торино. — Получив свою должность, он постарался, чтобы бюджет пустили на развитие геройских агентств. Так он надеялся снизить преступность в районе. — И при чём здесь я? — При том, что ты облажался. Речь идёт об огромных вложениях в геройство. Люди ждут результата, а его кампания висит на волоске. — Что, местные герои не могут поймать преступников? — фыркнул Бакуго. Снова речь зашла о бюрократии и запутанных подковёрных интригах, к которым он, как герой, не должен был иметь ни малейшего отношения. — Как раз наоборот: рейды и облавы проходят с оглушительным успехом, с тех пор, как в агентства потекли денежные реки. — Так в чём проблема? — Уровень преступности не снизился, — пояснил Цукаучи. — Это серьёзная проблема для Даная, сейчас там назревают волнения, а новость о твоём провале, вероятно, убила бы репутацию Хиросэ окончательно. Бакуго едва заметно усмехнулся. Ради провала идиота депутата можно было и рискнуть карьерой, обнародовав свой собственный. Интересно, чем бы это закончилось? Этот Хиросэ наверняка сделает всё, чтобы удержаться в своём удобном кресле, а значит, будет давить Бакуго до победного. Непонятно только, что такой амбициозный депутат забыл в гетто, исторически ставший таким во многом благодаря появлению Все За Одного, ради которого в Данай тащилась вся злодейская шваль того времени. Да так там и оставалась. Не лучше ли ему было бы защищать интересы более престижного района, например, Центра? Быть может, депутат, вопреки его лоску и бахвальству, являлся настолько бесталанным политиком, что его смогло принять только гетто. — Тогда мы в жопе, — резюмировал Кацуки вслух свои опасения. — Каковы вообще шансы, что завтра Изобретатель не найдёт какого-нибудь подпольного специалиста по разрыву связей? — Он этого не сделает, — уверенно сказал Гран Торино. — Что? — удивился Бакуго. — Но почему? Какой ему прок раскрывать все свои карты? — Вспомни, как ты описывал вашу встречу на складе. Ты говорил, он действовал хладнокровно, и его не смутило даже твоё появление. — Только лишь потому, что что-то стряслось с моей причудой, — бросил Бакуго и отвернулся куда-то к стене, созерцая тусклые цветочные обои. Почему-то ему не хотелось лишний раз сталкиваться с проницательным взглядом старика. — Верно, — кивнул Гран Торино. — Он понял, что ты уязвим, умело воспользовался моментом и зажал тебя в тиски, зная, что ты не сможешь дать отпор. Гран Торино лишь сухо передавал факты, но каждое его слово болезненно отдавалось в груди Кацуки. Они напоминали о его величайшем, позорнейшем провале, о том, что он слаб, беспомощен, бесполезен. — К чему ты клонишь? — нетерпеливо спросил Кацуки, желая закрыть тему как можно скорее. — Дуализация предполагает сильные, взаимные эмоции. Момент осознания вспышкой ударил в голове. — Это значит, что сила эмоционального всплеска, хоть и разной природы, у вас обоих имела одинаковую интенсивность. Что-то взволновало его в тебе. Ты ему нужен не меньше, чем он тебе. Только вот чего он хочет… Вопрос так и повис в воздухе какой-то неприятной тягучей смолой. Причина странного интереса Изобретателя к персоне Бакуго могла быть любой, но, как правило, все варианты, всплывающие у него в голове, ничего хорошего не сулили. Гипотезы скакали от желания узнать тайны героев до извращённого удовольствия от наблюдения за тем, как жертве отсекают руку. В любом случае получался крайне неприятный тип. — Тогда давайте перейдем к насущным вопросам, — сказал Кацуки, желая наконец отвлечься. — Обязательно меня пасти круглые сутки? Я теперь даже посрать один не могу. — Мы не можем позволить тебе оставаться одному на случай, если Изобретатель вдруг захочет добраться до тебя, — сухо ответил Цукаучи. Бакуго знал, что ему так ответят, но это его совершенно не устраивало. — В общежитии-то я могу ходить без конвоя? — Ты имеешь полное право на уединение в собственной комнате, при условии, что за дверью кто-нибудь будет дежурить, — вдруг подал голос Айзава. — Не забывай: ты потерял право на доверие после той выходки с Изобретателем. К тому же, это не конвой, это твои друзья, — Айзава взглянул на часы. — Нам пора. — Одно другому не мешает, — хмыкнул Кацуки, поднимаясь с места. Кабинет Кюдая Гараки не изменился с момента последнего сеанса мозгоправства, застыв во времени стерильной картинкой. Бакуго с размаху плюхнулся в клиентское кресло с намерением обсудить накипевшие вопросы, а их образовалось немало с момента заседания идиотской дисциплинарной комиссии. Взгляд невольно скользнул по всей череде бесполезных свидетельств и сертификатов, заполонивших стену за столом. — Полагаю, кошмары тебе больше не снятся, — улыбнулся мозгоправ, присаживаясь напротив. Кацуки не мог отвести взгляд от его нелепых усов, шевелившихся при каждом движении рта. Гараки поднял к лицу наручные часы, отмечая время начала сеанса. — Галлюцинации тоже пропали, — добавил Кацуки, вспомнив, что с момента встречи с Изобретателем больше не видел Киришиму ни разу. — Последствия дуализации, — кратко пояснил Гараки. — Эта связь оказывает… седативный эффект на организм. Даже наркомана на какое-то время может перестать мучить ломка. Если, конечно, он ещё в силах испытывать эмоции, провоцирующие образование столь мощной связи. Тем не менее курс антидепрессантов забрасывать нельзя. Ты всё ещё принимаешь таблетки? — Да-да, — Бакуго закатил глаза. Он действительно продолжал следовать этому дурацкому правилу, чтобы никто лишний раз не мог к нему прикопаться, хотя давно перестал считать, что таблетки вообще помогают. В первые дни он тянулся за ними, словно цеплялся за спасательный круг, но боль не отступала, и со временем таблетки превратились скорее в бессмысленный ритуал. — Продолжай курс, — распорядился Гараки, внимательно оглядывая Кацуки. — Думаю, как закончишь, приём этих препаратов для тебя закончится. — Правда? — удивился Бакуго. Он скрестил руки и недоверчиво уставился на Гараки. Не может быть всё так просто. — Конечно, — улыбнулся мозгоправ. — У меня есть подозрения, что они тебе не подошли. Пожалуй, тебе стоит сегодня сдать повторные анализы, чтобы я мог подобрать новый препарат. Если помнишь, лабораторные анализы можно сдать в этом же доме, что я настоятельно рекомендую, ведь так я смогу быстрее получить результаты. Бакуго это проглотил. В последний раз у него и так выкачали немало крови, Кацуки даже немного сомневался, что столько требуется для простого анализа, и вот опять. Неужели нельзя сделать всё правильно с первого раза? Крови не напился, что ли, кровосос? Всё же Бакуго не намеревался сегодня пререкаться с Гараки, потому что впервые в жизни мозгоправ мог по-настоящему помочь Кацуки, поделившись своей бесконечной мудростью. — У меня к Вам вопрос, — Кацуки рубил с плеча: не терпел хождения вокруг да около. — О твоём соулмейте? — догадался Гараки и даже как-то весь подобрался, будто ожидал этого вопроса, будто хотел, чтобы его задали. — Хочешь знать, как такое могло произойти? Даже не так. Хочешь знать, как между вами могла возникнуть взаимность? От этих слов Кацуки внутри аж всего передёрнуло. Он исподлобья взглянул на Гараки, пытаясь понять, каким образом этот мозгоправ смог настолько извратить смысл его вопроса. Хотя суть он передал верно. — Что ж, могу сказать, что если ваша связь дойдёт до пика, ты сам всё узнаешь: последний сон будет о воспоминаниях твоего соулмейта накануне и в момент встречи, — сказал Гараки. — Полагаю, этот ответ тебя не удовлетворит, поэтому дам более общий совет: не пытайся залезть в чужой ум. В твоём нынешнем состоянии ни к чему изводить себя лишними мыслями. — Этот ответ меня тоже не удовлетворил, — буркнул Кацуки, непроизвольно сжав кулаки. Внутри поднималась обжигающая волна гнева. К чёрту эти советы. — Мне нужно знать, что со мной будет. Я не хотел этой связи. Вообще никогда. Всё, что о ней рассказывают, — это сказки для идиотов. Как можно добровольно открыть кому-то доступ ко всей твоей жизни? — Очевидно, эта ситуация тебя злит, потому что мешает укрыться в твоей маленькой коробочке, — сказал Гараки, постучав пальцем по виску Бакуго. Кацуки рефлекторно отшатнулся и поморщился от столь вероломного вторжения в личное пространство. Кажется, его границы уже не уважал никто. — Но я поддерживаю твоё мнение касательно так называемой дуализации. — Серьёзно? — с сомнением протянул Бакуго. — Конечно, — охотно закивал Гараки. В его глазах блеснуло что-то маньячное, как у человека, у которого впервые спросили его мнение. Это впечатление оказалось недалеко от истины, потому что мозгоправ довольно развалился в кресле, а его взгляд мечтательно устремился вдаль, и он с видом бывалого эксперта заговорил. — Я считаю, что она атрофирует способность человека любить. Превращает в беспомощных котят, ждущих, когда титанический труд по принятию другого и себя самого свершится сам собой. Когда «судьба» заменит волю. Вот почему дуализацию я называю духовным инцестом. Она уродует общее детище пары: чувства, — поделился Гараки своим откровением. Кацуки даже сказал бы, что не был готов к этому внезапному потоку мыслей. И, самое страшное, он был согласен. Оттого становилось только хуже: Кацуки не планировал искать соулмейта, но он не имел права сейчас отказываться от связи. Он презирал розовые мечты людей о родственной душе. Ненавидел смотреть, как влюбляются друг в друга Джиро и Каминари. Бакуго не знал, что будет с ним. Дуализация действует на всех таким образом? Есть ли у него шанс избежать помутнения сознания?.. — Впрочем, это не предмет нашего сеанса, — голос Гараки вырвал Кацуки из потока бессмысленных догадок. — Хочешь поговорить о чём-то ещё? — Моя причуда, — сказал Бакуго. — Она пропала. Это может быть следствием приёма таблеток? — Антидепрессанты могут оказывать влияние на способность управлять причудой, но подавить её полностью — нет, — ответил Гараки. — Смею предположить, что корни твоей проблемы лежат в глубинных психических процессах, которые ты пока отрицаешь, но которые всё ещё влияют на твоё состояние. Цель наших занятий — вскрыть каждый из этих процессов и заставить тебя прожить их сознательно. — Это какие такие процессы? — недоумевал Бакуго. Опять этот мозгоправ говорит афоризмами и загадками. — Горе, — многозначительно выдал Гараки. Ну да, горе, чёрт бы его побрал. Как он мог забыть, что все его держат за бедного-несчастного. — Я не о чувствах говорить пришёл, — твёрдо заявил Бакуго, хотя, вообще-то, сеансы с психотерапевтом за тем и организовывались. И всё же никто не запрещал ему пытаться достичь и своих целей. — Я хочу знать, что связь может со мной сделать. Мне нужно быть готовым. — Связь с соулмейтом действительно имеет долгоиграющие последствия, — загадочно проговорил Гараки. — Это далеко не просто взаимный обмен воспоминаниями, и чем дольше сохраняется связь, тем ярче она проявляется. — В чём она проявляется? — спросил Кацуки, чувствуя, как от волнения сушит горло. Раздался противный писк часов. — Что ж, мы обсудим это позже, — равнодушно хмыкнул Гараки и поднялся с кресла. Бакуго едва сдержал возмущённый стон и желание дать этому терапевту по морде. — На сегодня ты свободен, не забудь про анализы.

***

Ночь стала единственной подругой Бакуго, потому что только в это время до него не докапывались разного рода идиоты. Он лежал на кровати, пустым взглядом упершись в потолок, утопающий в темноте. Чёртовы неоновые вывески и фонари наконец-то сдохли и перестали бить по глазам. Наверное, кто-то подсуетился и вырубил всё электричество, чтобы хотя бы раз спокойно поспать. Кто бы это ни был, Кацуки готов был сердечно пожать этому человеку руку. Снегопад за окном закончился ещё вечером, до заката, а свинцовые серые облака стали совсем редкими, позволяя лунному свету время от времени заглядывать в окно. Погода стояла безветренная, Бакуго это знал, потому что снова открыл окно, впуская внутрь холодный воздух, лениво вползавший в комнату, как бы нехотя перемешиваясь с душным воздухом общежития. Колючие пальцы стужи снизу забирались на кровать и приятно трогали разгоряченную кожу Бакуго. Засыпать совсем не хотелось. После недели откровенной нервотрепки Кацуки хотел лишь одного: остаться наедине с собой и словить тишину. Главным образом в голове. Сон же превратился в полноценную работу, требовал концентрации, внимания к деталям. Он перестал принадлежать Бакуго: теперь это Его территория. Очередной наплыв облаков полностью скрыл лунный свет, и на несколько минут установился невыносимый мрак, такой, что не увидеть даже вытянутую руку. — Так почему ты не разорвал связь? — раздался негромкий голос прямо над головой. Усилием воли Бакуго заставил себя не подорваться в панике, лишь перевёл взгляд с потолка на тень, слегка очерченную вновь появившейся луной. Человек сидел на краю подоконника, придерживаясь рукой за оконную раму. — Слышал, у вас, героев, это делается в два счёта. — Встречный вопрос. Слышал, у вас, злодеев, тоже, — сиплым голосом парировал Бакуго. — Вряд ли ты вторую половинку искал, — хихикнула тень. Человек разговаривал с ним спокойно, играючи, и от этих интонаций у Бакуго внутри всё неприятно сжималось. Он у него как на ладони, застигнутый врасплох, безоружный. За дверью дежурит Каминари, но если Бакуго его позовёт, сколько секунд жизни ему останется? Как можно более незаметно Бакуго сглотнул огромный ком, пока мысли лихорадочно разбредались в мозгах. Не убивать же он его пришёл? Наверняка есть подпольные услуги по обрыву связи, должны быть. Но если нет? Тогда убить Бакуго здесь и сейчас стало бы закономерным решением. Одним движением. О чёрт. Шансов отбить внезапную атаку почти нет. Какую причуду он использует? Какие есть в его арсенале? Атаковать самому — ещё сомнительнее. Можно попробовать одним движением скинуть злодея с края — держится весьма хило — но нужно подгадать момент, усыпить бдительность. — Не валяй дурака, ты прекрасно знаешь, почему я не оборвал связь, — как можно твёрже произнес Бакуго, но голос так и норовил сорваться. — Тогда и ты должен понимать, почему это делаю я, — рассуждала тень, но на самом деле мотивы для Бакуго оставались не до конца ясны. Хочет следить за планами героев? Да он ничего не знает! Либо у Изобретателя другая информация, либо этот тип что-то утаивает. Из головы всё ещё не выходили слова Гран Торино: в момент контакта эмоции должны быть одинаково интенсивные. Что-то в Бакуго всколыхнуло в Изобретателе, что заставило его испытывать ощущения, сравнимые с ужасом смерти, при том, что он сам находился явно не на грани. Ублюдок не собирался раскрывать карты раньше времени. Вопрос: нахрена он вообще явился? — Если ждёшь, что я поверю в твою чушь, то иди к чёрту. Изобретатель ответил не сразу, будто о чём-то крепко задумался. Перемежающиеся облака то бледно подсвечивали его силуэт, то полностью скрывали в ночи, и эта неопределённость жутко раздражала Бакуго. Да, именно раздражала. Потому что чёрта с два он будет бояться этого загадочного у… — Скажем так, ты ценен, — послышался внезапный ответ. Злодей говорил тихо, вкрадчиво, назидательно, будто с барского плеча выдал сокровенную подсказку, ключ ко всем тайнам. Бакуго едва заметно выдохнул, ощущая, как отпускает жгучее чувство внутри. Кажется, сегодня его не собираются убивать. Тогда прежний вопрос остаётся открытым. — Ну и в чём же моя ценность? — решился спросить в лоб, особенно не надеясь на честный ответ. Бакуго никогда не умел юлить и осторожничать. Вот и сейчас, в критический момент, он поступал как привык. — О, ты сейчас сам всё увидишь, — пропела тень. Бакуго почувствовал, что задыхается. Рука метнулась к горлу в ожидании нащупать там чужую ладонь, но шея оказалась свободна. Вторая рука отчаянно хваталась за грудь и воздух, силясь зацепиться за что-то, найти врага и обезвредить, но Бакуго словно остался совсем один в чуждом тесном пространстве, которое с каждым мгновением всё сильнее сжимало свои тиски вокруг его тела. Рот бесполезно открывался и закрывался, хватая то, чего нет, что исчезло в миг. Тело полностью потеряло ориентацию: лежал ли он, стоял ли, двигался ли — все ощущения потерялись. Остатками лёгких Бакуго попытался крикнуть имя Каминари, находящегося совсем рядом, прямо за дверью, готовый вбежать в любую минуту и прийти на помощь, но Баукуго даже не мог понять, издавал ли он хоть какой-нибудь звук. Сознание стало терять свою ясность, кажется, он вот-вот отключится… Вернувшись в сознание, Бакуго с облегчением сделал глубокий вздох, вновь ощущая границы своего тела и его положение. Горизонтальное. Обездвиженное. В глаза невыносимо ярким белым светом била светодиодная лампа, которой совершенно точно никогда не наблюдалось в его комнате в общежитии. Его похитили. Блеск. В ладонях машинально заискрилась причуда, тело требовало энергетического всплеска, разорвать путы, в один прыжок настигнуть злодея и ударить причудой прямо в затылок, но вместо этого — ничего. Причуда так и застряла в ладонях. — Я по-хорошему даю тебе шанс отпустить меня, — грозно заявил Бакуго, надеясь непонятно на что. — Я считаю до трёх и подрываю здесь всё нахрен. В ответ лишь молчание. Может, угрозы всё же сработали?.. — Ты правда думаешь, что после позорища, которое я видел на складе, тебе удастся блефовать? — раздался насмешливый голос где-то в другом конце комнаты, смешавшийся со звуками возни с какими-то инструментами. Кацуки едва слышно чертыхнулся. — Спасибо за руку, кстати, очень полезный материал. Пульс резко подскочил, барабаня в ушах, груди и туго стянутых конечностях. Ремни жёстко фиксировали его на чём-то вроде операционного стола, лишая малейшей возможности двинуться. Голову надёжно держали два ремня, перекинутых через лоб и подбородок, руки — в трёх местах, открывая свободный доступ к венам, были ещё ремни, затянутые поперёк груди, пояса, бёдер и голеней. Обстановку помещения оценить не удавалось: оно тонуло во мраке на фоне невыносимого белого света. Усилием воли Бакуго старался заставить себя дышать глубоко и ровно, чтобы не провоцировать приступ паники, но первобытные инстинкты медленно брали вверх, его дыхание то и дело становилось рваным и поверхностным, а в голове крутилось мрачное, ужасающее осознание: сейчас его вскроют. Противный ослепляющий прожектор частично закрыла чужая фигура, нависшая над Бакуго. Из-за резких контрастов света Кацуки не удавалось разглядеть его чётко, хотя по освещённым краям головы угадывалась всё та же маска, что была на нём во время операции в гетто. Кацуки не мог видеть лица, но отчётливо ощущал липкий изучающий взгляд на своём теле, и в отчаянии рыбой забился в своей клетке, которая, к несчастью, удерживала его надёжно. — Не дёргайся, а не то я в вену не попаду, — проворчал злодей, но Бакуго знал, что это раздражение напускное. Ладони в латексных перчатках уверенно ощупывали его руку, а большой палец почти любовно оглаживал вздувшуюся от напряжения вену, которую ещё днем истязали лабораторные иглы. — Впрочем, поработай кулачком. Вижу, тебя уже успели обработать. Умница. — Пошёл к чёрту, — сквозь зубы процедил Бакуго, не оставляя попыток вырваться, хоть и знал, что они были бесполезны. Не дастся он этому уроду так просто. — Не переживай, если не любишь иглы, всегда есть альтернатива, — весело проговорил злодей, и в этом тоне Кацуки не уловил ничего хорошего. — Скажи, сколько ещё раз Эри сможет отрастить тебе руку? На этом попытки сопротивления закончились, уступив место оцепенению. — Так бы сразу, — хмыкнул злодей, и в ту же секунду острая игла точным движением вогналась под кожу. Палец прижался к месту, где она пронзала ткани, не давая соскочить обратно. — Нахера ты это делаешь? — выдавил из себя Кацуки, пытаясь избежать давящей тишины, в которой слишком громко слышно, как пульсирует горячая кровь. — Спасаю мир, очевидно же, — хохотнул Изобретатель. М-да, кто бы надеялася, что урод ответит честно. Его искренне забавляла сложившаяся ситуация. — Не пизди, — одними губами прошелестел Бакуго. Голос стал совсем неуправляем. — Ладно, провожу гадкие бесчеловечные эксперименты с людьми и их причудами, — просто ответил Изобретатель и как-то беспечно пожал плечами, словно пересказывал, как у него прошел скучный рабочий день в офисе. — Такой ответ устроит? — Что ты собираешься делать? — нет, Бакуго не хотел, чтобы этот вопрос прозвучал так отчаянно. Он не мог контролировать сжавшиеся внутренности, кричавшие о диком ужасе, не мог контролировать память, подкидывающую ему красочные картины их первой встречи. Только бы не обосраться. — Не паникуй, герой, — усмехнулся Изобретатель. Его рука всё ещё покоилась на вене, а Кацуки начинал ощущать лёгкое головокружение. — Скоро сам всё увидишь. Прояви немного терпения и наслаждайся картинкой. Очевидно, он говорил о воспоминаниях, потому что из-за сраного прожектора комнату разглядеть не было никакой возможности, как и самого Изобретателя, остававшегося тёмной фигурой на белом фоне. Осознание, что сегодня его не будут убивать или калечить (насчёт последнего только догадки) позволило телу немного расслабиться и развязать язык. — Как будто есть на что смотреть, — съязвил Бакуго, изо всех сил аккумулируя в себе праведный гнев, убивающий всякий страх и чувство самосохранения. — Думаешь, я на слёзы изойдусь от твоей типично злодейской сопливой истории? Жизнь в убогом районе среди убийц и наркоманов, без будущего и с лёгкой формой аутизма. Уже проникся. Отправь свою историю на национальное телевидение, о ней должна знать вся страна. — Я думал, там показывают только красивые картинки вроде твоей жизни, — хмыкнул Изобретатель, ни капли не удивившись ядовитому тону Кацуки. — Рад, что смотрю тебя не по телевизору. Покажешь мне свои грязные секретики. — Хрен тебе, смотреть там не на что, — оскалился Бакуго, но тут же захотел прикусить себе язык. Не стоило лишний раз развивать тему того, что у Бакуго в памяти практически нет ценной информации. Так, на всякий случай. Бакуго прикинул: сейчас ему снится Изобретатель в возрасте примерно двенадцати лет, значит, и он сам в его снах недалеко ушёл. Что ж, никаких особенных секретов у него пока нет. — Я бы так не сказал, с удовольствием наблюдаю твоё идеальное детство, — вкрадчиво произнес Изобретатель, выдёргивая наконец иглу из многострадальной вены. К этому моменту слабость разлилась по всему телу Бакуго. Расфокусированным взглядом он едва уловил, как силуэт держит в руках нечто вроде пакета с его кровью. — Сверстники и учителя тобой восхищаются, прочат великое будущее и бла-бла-бла. Я в восторге, правда. Рука в перчатке легла на взмокший лоб, и большой палец почти ласково очертил линию роста волос, заставив Бакуго затихнуть подобно мыши. Страх снова сковал горло. Боже, как же это унизительно. — Мне не терпится досмотреть до того момента, когда твоя вера в собственную исключительность разобьётся о скалы реальности. Хочу увидеть миг осознания, что ты не пуп земли. Тебе, наверное, было очень, очень больно. Кацуки напрягся. Да он блефует! Как он может думать, что его жалкая отсталая жизнь может иметь хоть что-то общее с его собственной? — Иди нахуй, я всё ещё пуп земли, — выплюнул Бакуго, на что ему лишь пропели «Значит-я-был-прав», прежде чем удалиться на другой конец комнаты. Снова послышалась напрягающая возня. Через какое-то время злодей вернулся, его голова вновь нависла над Бакуго, а затем свет погас, погружая в комнату в абсолютный беспросветный мрак. Перед глазами всё ещё плясали белёсые вспышки, в тишине слышалось собственное натужное дыхание, которое не удавалось скрыть. Тяжело вздымалась грудь, но тугие ремни не позволяли сделать достаточно глубокий вдох. — Что ж, герой, на этом всё, — прошептал Изобретатель где-то совсем рядом, так интимно, вероломно вторгаясь в личное пространство. — До следующего раза. До следующего?! Только Бакуго собирался справедливо возмутиться обещанию новой встречи, как лёгкие вновь опустели, сжавшись от недостатка кислорода, зато тело перестало ощущать давление ремней, полностью онемев. «Гад», — только и успел подумать Кацуки, прежде чем забыться окончательно.

***

Это произошло одним весенним вечером, когда Изуку и Черноглазка остались на уборку после занятий. Изуку взял швабру, а Черноглазка принялась протирать пыль и поливать цветы. Делали они это всё в полной тишине, которая давила на Изуку, но, казалось, была абсолютно комфортна для его напарницы. Мидории ужасно хотелось непринужденно поболтать с ней, и он напряжённо пытался угадать момент, чтобы заговорить. Кроме Джуна, Изуку никогда особенно не сближался со своими друзьями по несчастью. Как и весь остальной мир, они были ему чужды, словно их отделяла невидимая стена. На самом деле Изуку часто хотел завести разговор, но не знал, с чего начать. К тому же, их общие интересы всегда выражал Джун, в то время как Изуку лишь молча кивал. Обыденные разговоры за школьным обедом поддерживать тоже не удавалось: казалось, у него и остальных ребят совсем не находилось общих интересов. Наедине с собой Изуку часто прокручивал возможные сценарии разговоров, продумывал их до мелочей, но никогда не решался воплотить в жизнь, язык во рту словно немел и отказывался шевелиться, слова застревали в горле. Но вот он, момент истины: у Изуку наконец появился шанс. — С-слушай, — заикаясь, заговорил Мидория. Черноглазка отвлеклась от созерцания доски, с которой стекали меловые разводы, и через плечо посмотрела своими невыносимо чёрными глазами на Изуку. Он набрал в лёгкие побольше воздуха. — Расскажи, что у тебя за причуда. Черноглазка ответила не сразу, между ними повисла неловкая пауза. Неловкая в основном для Мидории, потому что на лице его собеседницы не дрогнул ни один мускул, в то время как он сам залился краской и неловко замахал руками. — Комикс! — выпалил Мидория. — Я п-просто рисую комикс про супергероев, подумал, может, ты захочешь с-стать его героиней. — У меня странная причуда, — неожиданно ответила Черноглазка. В её больших глазах отразилась печальная задумчивость. — Вряд ли подойдёт для комикса. — Кто знает! — криво улыбнулся Мидория. — Способность не обязательно должна быть яркой и заметной. Как насчёт знаменитого Сэра Ночноглаза? Пусть он не блистает в битвах, уверен, без него не обходится ни одна серьёзная геройская операция. — Правда? — заинтересовалась Черноглазка. Изуку охотно закивал. Она отложила мокрую тряпку и забралась с ногами на подоконник, меланхолично уставившись в окно. Изуку на носочках подкрался к ней, боясь спугнуть её нежданную открытость к разговору. Оказавшись совсем рядом, Мидория невольно залюбовался, как сияла её бледная кожа в закатных лучах, как отражалось солнце в бездонной черноте её глаз. Она совсем не смотрела на него, уставившись куда-то на бейсбольное поле, где проходили тренировки местного клуба, а Изуку на этот раз боялся нарушить столь интимную тишину. — Если я окажусь в полной темноте, — прошептала она, будто кто-то мог их подслушать, — то могу оказаться где угодно, в любом месте, где царит такая же сплошная темнота. Я могу… чувствовать эти места. Щупать темноту, осязать её. Как-то я поссорилась с родителями и заперлась в туалете. Мне так хотелось оказаться подальше от всего этого, и я выдумала место, такое тихое и безмятежное, в котором находилась бы только я одна. И в этот момент я начала задыхаться. — З-задыхаться? — взолновался Мидория. — Так всегда по первости. Потом я привыкла. С каждым разом становилось всё проще, и я даже перестала терять сознание. «Ну дела», — пронеслось в голове Изуку. Он пытался представить, готов бы он был заплатить такую цену за свой дар. Наверное, да. — Так где же ты оказалась? — Не знаю, — пожала плечами Черноглазка. — Это был какой-то заброшенный домик, одиноко стоящий в чистом поле, заросший высокой сочной травой. Я оказалась в чулане. Сначала мне было жутко страшно, я испугалась, что больше не смогу вернуться домой. Я залезла обратно в тот чулан и отчаянно захотела отправиться домой. Я снова начала задыхаться, и вдруг всё получилось. Очнулась я, когда родители перенесли меня на кровать. До сих пор помню их перепуганные лица. Черноглазка оторвалась от созерцания видов за окном и обернулась к Мидории. — Только никому не говори: иногда я использую свою причуду, если опаздываю в школу. Выбираю какую-нибудь тёмную подсобку. Изуку издал весёлый смешок: его посвятили в чужую тайну! Он провел пальцами вдоль губ, обозначая, что его рот будет на замке. — Думаю, твоя причуда тянет на супергеройскую, — улыбнулся Изуку. — Я могу сделать тебя и Коро парой героинь! — Перестань давать нам прозвища, — Черноглазка закатила глаза. — Ты ведь знаешь, как её зовут. Да, она точно могла бы быть супергероиней. Её причуда такая опасная, что родители запрещают ею пользоваться. — Не может быть! — воскликнул Изуку. Зная мягкий меланхоличный характер Коро, Мидория представлял её причуду более мягкой: например, управление растениями. С другой стороны, если это растения-монстры… — Что у неё за причуда? — Не знаю, она не говорит, — призналась Черноглазка. Минуты её загадочного меланхоличного настроения кончились, и она бодро спрыгнула с подоконника, возвращаясь к тряпке для доски. — Давай поскорее приберёмся, а то домой охота. — Конечно-конечно, — пропел Изуку, беря в руки швабру, а в голове уже придумывал дизайн новой супергероини.