Лекарство для кармы

— Сиськи. У них есть сиськи. Две выпуклости… нууу… как две половинки мяча, вот тут, — Люцифер, подхватив половник, прижал его к груди, второй рукой изображая нечто округлое и с другой стороны. — Понял? — Как у животных? — спросил Спартак, шинкуя морковку для холодца. — Почти, но круче. — Как могут возбуждать кого-то два горба спереди? Это же некрасиво и как-то… противоестественно. — Поверь, у тебя бы тоже встало. А если еще зажать между ними свой… Ладно, не буду тебя травмировать. Тебе и так пока хватит инфы для размышлений. А ну не жри морковку!       Дернувшись, Спартак поднял на него испуганные глаза, а потом, заметив домового, у которого в бороде застряла половина моркови, расслабился.       Люцифера откровенно забавляла способность Спартака в его присутствии становиться домашним примерным альфой, который терпеливо сносил его хамство и пофигизм, и, сказать по правде, ему это нравилось, потому что спокойный Спартак умел перевести разговор в такое русло, где им обоим было комфортно.       Несмотря на конкретные знаки внимания в виде цветов и осторожных касаний, он не настаивал на ответном проявлении чувств — понимал, что Люциферу трудно привыкнуть к собственному новому телу и к реакциям на его внимание.       Решение плюнуть на все и попробовать то, чего хочется уже давно, пришло к Люциферу спонтанно — он как раз закрывал крышкой кастрюлю, где варился будущий холодец, который, согласно преданиям, был способен сращивать кости. Ерунда, конечно, но раз Спартак попросил… — Слушай, — он сощурился, глядя на него. — А давай ты меня трахнешь?       Спартак, глянув на крякнувшего домового, поднял испуганные глаза — второй раз за последние полчаса. — Что за шутки у тебя сегодня? — спросил он. — Я не шучу. Трахни меня. Сейчас. Или передумаю.       Как в омут с головой — подумал Люцифер, совсем не грациозно, как полагалось омегам, усаживаясь на колени альфы.       Спустя пару минут, откидывая назад голову и плавясь под лихорадочными поцелуями в шею и плечи, он запоздало понял, что именно сподвигло его на столь резкое решение — похоже, начиналась течка. Спартак это почувствовал тоже — остановился и шепнул на ухо: — Я в душ, а ты иди и приласкай себя. Я быстро, потерпи. — Бля, опять, — протянул Люцифер, вспоминая, как едва не сошел с ума от нахлынувших ощущений в прошлый раз.       Он прошел в комнату, предварительно заперев в ящике стола мирно дремлющих сучностей, с остервенением сдернул с себя рубашку, снял джинсы и белье, и сел на край кровати, разглядывая собственное возбуждение. Почему-то вместе с острым желанием надеться на Спартака, в нем росло не меньшее по силе желание Спартака нагнуть, что никак его как омегу не красило. — Так, спокойно, — Люцифер сжал холодными пальцами виски. — Спокойно, спокойно… Я омега. Я должен раздвинуть ноги и отдаться. Отдаться!       Запахи усиливались с каждой минутой, застревая в горле вкусами, звуки, наоборот, приглушались и теряли чистоту, смешиваясь, разум отключался. То, что Спартак вошел он увидел сразу, глянул на проступающие под кожей мыщцы и успел подумать — охуенно. А очнулся от предостерегающего рыка, вжимая его лицом в подушку и потираясь членом между ягодиц. — Блин, неловко получилось, — проговорил он, слезая. — Рефлексы, извини. — Рефлексы, говоришь? У меня тоже есть рефлексы.       Люцифер не мог сопротивлятся, когда его перевернули на живот, потому что ноги разъезжались сами, чертова дырка, о существовании которой он не задумывался до момента первой течки, пульсировала, кожа горела в местах, где его касались, и хотелось большего, гораздо большего, чем стоять перед альфой с капающей с члена секреторкой, которая отличалась от смазки привычным мужским запахом, а не дурманящим сладковатым ароматом, заполнившим всю комнату.       Возможно, Спартак собирался сделать это нежно, прислоняя головку члена к раскрытому входу и мягко толкаясь внутрь, однако Люцифер, которого почти трясло от жара, наделся до конца. — Трахай, — прозвучало, правда, не как просьба, а как приказ, поэтому он добавил: — Разрешаю.       Оказывается, это заводит — когда голову оттягивают назад за волосы, одновременно с этим шлепая по мокрой коже ягодиц. Когда к соскам и члену больно прикасаться, перед глазами все плывет в алом мареве, а сзади слышатся только глухие стоны и дыхание большого зверя. Или это он сам так жалобно и умоляюще простонал только что? — Охуеть просто… — проговорил Люцифер, опускаясь грудью на постель и приподнимая бедра, чтобы входить было удобнее.       Оказывается, что укусы в шею, в загривок, и ниже, под лопатками, похожи на уколы раскаленной иглой и заставляют пульсировать не только сжавшиеся вокруг члена мышцы, но и все тело.       Оказывается, что кончать с членом в заднице — в разы приятнее, чем без него, и омежий оргазм похож не на облегчение, а на маленький взрыв водородной бомбы, после которого приходится собирать себя по молекулам. И что один оргазм — далеко не конец, и за ночь таких может быть больше полудюжины.       Кажется, потом он был сверху, потому что хорошо запомнил сумасшедшие глаза Спартака и его приоткрытые искусанные губы, которые обводил языком и шептал в них нечто такое, от чего кончал сам.       Утром, проснувшись в объятиях вкусно пахнущего его же смазкой альфы, Люцифер не стал отодвигаться, а наоборот — прижался теснее, едва не мурлыча от растекшейся внизу живота неги. — Пуся моя, — пробормотал он, улыбаясь и прикусывая кожу за ухом Спартака.       Тот, сразу проснувшись, заморгал удивленно: — Пуся? — Ага, пуся… Еще раз?       Утренний секс отличается какой-то томностью — поцелуи ленивы, между ног повышенная влажность, не проснувшееся до конца тело двигается размеренно и чувственно, в верном темпе, не слишком быстро, но и не медленно, так, чтобы смазка хлюпала, но не вытекала.       Люцифер позволил себе вольность быть омегой в постели этого рыжего, но даже сейчас достаточно сдержанного чертенка, который двигался в нем щадяще, из-за того, что сзади все-таки побаливало с непривычки. Хватался за голову Спартака, прижимая губами к плечу, и надевался сам, со всхлипами и хриплыми стонами.       Потом, вроде бы, его поили чаем и опять трахали, только уже в бессознанке. К вечеру снова поили, заставили поесть и снова трахали, до сорванного голоса.       В себя Люциферу удалось прийти на третий день. Кое-как сдвинув ноги, он нашарил под кроватью халат и прошел на кухню, где сидел Спартак с ноутом, в отличие от него выкупанный и свежий. Почесав растрепанную макушку, Люцифер сел на стул и проворчал: — Сделай что-нибудь поесть. Умираю с голоду.       Спартак, наклонившись, коснулся его губ, и Люцифер, застонав, впился в ответ с еще большей силой, понимая, что ни хрена вот у него не прошло — опять хочется. — Неа, сначала завтрак, — хмыкнул Спартак. — Омлет будешь? — Я сейчас все буду. А как же… — Холодец? Если бы не они, он бы автоматически трансформировался в тушенку.       Люцифер перевел взгляд на сидящих в обнимку сучностей, настолько тихих в своем долгожданном счастье, что он понял — стыковка прошла успешно. — Ты не хочешь просветить меня насчет статуса наших отношений? — спросил Спартак напряженно. — Мне, наверное, стоит поблагодарить тебя за решение провести эту течку со мной и закатать губу обратно? Я больше не пуся? — Какая пуся? — подавился соком Люцифер. — Все с тобой понятно, — вздохнул Спартак, и в груди у него неприятно засвербило. — Про пусю забудь, не было такого, — произнес он. — Но, отрицать бессмысленно — ты мне нравишься. Попробуем… — Отношения? — Ну типа того…       Отвернувшись, чтобы не видеть победную улыбку Спартака, Люцифер думал, что слишком все подозрительно хорошо складывается. Уходя на следующий день и целуя его на прощанье с непривычной нежностью, Люцифер был уверен, что скоро, прознав о его падении, явится кто-то из батиных посыльных. Но никак не ожидал увидеть самого батю сидящим на стуле в его комнате. — Триждыблядская хуепроебина, — выругался он сквозь зубы. — Не пристало принцу выражаться такими скверными словами, — наморщил нос тот. — Собирайся, урок выучен, пора и делами королевства заняться.