Вечный, или Дорога в Кейсарию

Глава 11 Прага встретила меня снегом и морозом, от которых я за последние годы в солнечном Тель Авиве совсем отвык. Впрочем, я жил здесь несколько лет в девятнадцатом веке, и тогда было куда холоднее. Я помнил город, каким он был тогда — черным от копоти, красивым, но столь же угнетающим, как Петербург Достоевского. Сейчас же все стало неузнаваемым: светлые здания, каждое из которых можно было спокойно назвать произведением искусства, кучи туристических мест и, разумеется, неизменный трдельник* на каждом шагу. Нищие на мосту продавали свой нехитрый китч, и я, как всегда, пожалел, что меня не было здесь, когда Махараль**, по слухам, оживил своего глиняного голема. Когда я, в те годы не на шутку увлеченный Каббалой, приехал в Прагу в поисках ответа на свои вопросы, Раби уже года как два умер. Я с трудом уговорил одного из его внуков подняться со мной на чердак синагоги, чтобы убедиться, что голем не был выдумкой, но там было совершенно пусто, только куча пыли и тряпье в одном из углов. А сейчас я просто гулял по городу, пил пиво из больших кружек, и за пивом заводил себе собеседников на вечер. На морозе и в одиночестве мозги у меня изрядно проветрились, и чем дальше, тем меньше мне хотелось возвращаться в Тель Авив, к депрессивному Бадхену и ставшему уж совсем непонятным Финкельштейну. Просьба Жени в нужный момент выбрать его, а не Костика смущала меня. Я помнил, что именно он планировал на мой счет, и сомневался, что он сдержит свое обещание. Человек, решившийся на отравление высшей сущности, с которой был неразрывно связан веками, может нарушить любую клятву ради своей цели. Признание, что именно он отравил своего собрата, поразило меня сильнее, чем я думал. Слишком уж хорошо он притворялся, что ищет тайного отравителя, а значит, был лжецом куда более искусным, чем можно было бы предположить, и я волей-неволей задумывался, можно ли доверять остальным его словам. В вечер перед Прагой я уступил ему под влиянием момента — не каждый день узнаешь, что тебе спасли жизнь в последний момент. Но теперь сильно сомневался в этом: слишком уж часто он угрожал убить меня, отправить в путь в прошлое, или сдать с потрохами Бадхену. Воспоминание о происшедшем жгло меня сожалением — ведь скорее всего именно Женя будет последним, кого я увижу в этой жизни, даже если в настоящее время он по каким-то собственным соображениям не заинтересован в моей смерти. Спать со своим будущим палачом — не лучший выбор. О Костике я почти не думал. Учитывая амнезию, его можно было не принимать во внимание. То, что с точки зрения полноценного Бадхена, сделать было необходимо — избавиться от всех «аномальных» существ, сминающих ткань мироздания, включая меня, для теперешнего Костика было делом абсолютно неважным. Я подумал, что и на убийство материализовавшихся мороков он пошел больше с подачи Жени. Хотя как знать? Костик называл свою память мозаикой, а значит, в ней причудливо смешались фиксация на мороках и странная привязанность ко мне. В любую секунду это могло измениться. Опять и опять мои мысли возвращались к Хачикову. Ни одна смерть за последние несколько сот лет не подействовала на меня так, как его, и я не мог понять, почему. Он был ведь даже не человеком — мороком. Ранимым, совсем не таким, как я представлял его с рассказов Жени и Костика. Впервые за долгое время я чувствовал… вину? Я вспомнил его удивление, когда упомянул жену бога. Значит, эту версию Женя слышал не от него? А от кого? Или сам придумал, как и тайную секту? Игра, которую вел Женя независимо от Бадхена, нравилась мне все меньше и меньше. Я искренне не понимал ни его целей, ни мотивов. Предполагать, что все делалось исключительно ради сохранения моей жизни было чересчур уж самонадеянно. Совсем уж непонятно было, чем это грозит в дальней перспективе. Но ясно было одно: когда две сущности, составляющие большую часть мира, находятся в подобном разладе сами с собой и друг с другом, ничего хорошего из этого ждать не приходится. Я не любил сидеть в отеле вечерами, поэтому, несмотря на температуру ниже нуля, прошел вниз по улице, к «У трех роз». Народу, было битком — за последние дни я не нашел ни одной пивной, где можно было бы посидеть в тишине. Всюду меня встречали горластые австралийцы, шумные немцы, непотребно пьяные англичане. Не старость ли это, подумал я — никогда меня не смущали толпы народу, так что же сейчас?  — Эй, тут свободно! — меня толкнули рюкзаком в спину, а потом за мой стол бесцеремонно плюхнулись сразу четверо посетителей.  — Можно?.. — начал один из них, уже раскрывая карту меню.  — Можно, можно, ты же видишь, он тоже из Израиля — перебил его другой, по виду — типичный программист в каком-нибудь захудалом старт-апе. Я чертыхнулся про себя — не надо было брать с собой в бар рюкзак «Каль Гав»***, это точно. Теперь я стал «братом» для всех путешествующих соотечественников в округе. На удивление, непрошенные собутыльники вели себя довольно тихо, переговаривались вполголоса и мне не мешали. Выглядели они относительно нормально, хоть и несколько однотипно: очки, клетчатые рубашки и рабочие штаны с карманами. Насчет штанов я еще мог понять — любовь к ним прививалась еще в армии, и некоторые, отходив в таких три года, не представляли себя ни в чем другом. Но верность рубашкам в клеточку сбивала меня с толку.  — Заказать вам чего-нибудь? — спросил один из них.  — Не надо, спасибо. Задерживаться я не стал — назавтра меня ждал обратный рейс, так что, расплатившись, пробился сквозь толпу туристов и выбрался на свежий ночной воздух. Я почти дошел до отеля, когда за спиной послышался топот ног, и запыхавшееся: «постойте!». Обернулся и увидел одного из недавних соседей по столу. Он тяжело дышал, и изо рта у него шел густой белый пар.  — Фух, ну и бегаете вы, скажу я вам — сказал он, едва переводя дыхание.  — Что такое? Он протянул руку, и я узнал свой бумажник, который он протягивал мне.  — Вы. оставили на столе.  — Спасибо — я забрал бумажник, сунул в карман куртки.  — Меня зовут Саар — сказал он.  — Адам. Саар улыбнулся.  — Наши пошли снимать австралиек, а я отмазался. Скучно.  — Это ты мне так о своей ориентации сообщаешь? — уточнил я.  — Что? Я… нет, я… — он видимо растерялся, а потом рассмеялся:  — То есть, если я не хочу снимать красивых блондинок, и взамен этого предложу тебе выпить еще пива, то точно попадаю в категорию «неправильных»? Ну ты даешь, Адам, не знаю как по фамилии.  — Извини — миролюбиво ответил я.  — Ничего, проехали. Так что насчет пива?  — Я уже набрался — сказал я честно — еще одна кружка точно будет лишней.  — Тогда в следующий раз — легко сказал он.  — Точно. Саар махнул мне рукой и зашагал обратно, туда, где кучковались на улицах старого города пивные и еврейские хайтекисты кадрили загорелых австралиек. Самолет вылетал днем, и я успел прогуляться напоследок еще раз. Возвращаться все еще не хотелось, я всерьез начал подумывать о том, чтобы остаться здесь на некоторое время. Опять-таки, сделать местный паспорт не представляло проблем, если знать, у кого заказывать. Но в Тель Авиве меня ждали рыбка Соня и домработница Смадар, так что пока что планы на переезд следовало отложить. Ведь говорят, что мы в ответе за тех, кого приручили, а еще кому платим белую зарплату и национальное страхование. Багажа я не сдавал — всегда летал налегке, только с чемоданчиком. Уселся в зале ожидания и прикрыл глаза.  — Смотри, Саар, тот вчерашний хмырь тоже тут. — раздалось недалеко от меня.  — Цыц, — ответил знакомый голос. Я открыл глаза и оглянулся. Вчерашняя группа клетчатых сидела в двух рядах от меня с огромными туристическими рюкзаками. Саар кивнул мне в знак приветствия.  — Тоже домой?  — Я — да. А вы, как посмотрю, отсюда прямиком в Гималаи? — я кивнул на их баулы.  — Скорее, из Гималаев — серьёзно ответил он. — Где ты живешь, кстати?  — В тель-авивском государстве, как, скорее всего, и вы все.  — Хах, угадал. Тут его окликнули из дальнего угла платформы, и он отошел. Я сделал вид, что сплю, потому что больше всего не любил вести беседы ни о чем на трезвую голову. Объявили посадку, все мои соотечественники подскочили с мест и встали вокруг стойки с контролером полным ожидания полукругом. Убедившись, что Саар с попутчиками находится там же, я устроился поудобнее в кресле, вытащил книгу, которую купил в дьюти фри и принялся ждать, пока очередь рассосется. Зайти последним в самолет никогда не было для меня проблемой. Мне повезло: клетчатые сидели далеко в хвосте, а я обычно летал бизнес-классом, и отсюда их было не видно и не слышно. В Бен Гурионе мне задерживаться не пришлось — я подхватил свой чемоданчик, просканировал отпечатки пальцев и выбрался в жаркий и солнечный декабрь. Пошагал к стоянке такси, но стоявшая неподалеку машина громко загудела, и из нее выглянул Женя.  — Садись давай — сказал он. Я заколебался — не очень улыбалось оказаться с ним один на один в машине.  — Адам, прошу тебя — сказал он со вздохом — меня сейчас оштрафуют за стоянку в неположенном месте, и это будет на твоей совести. Я сдался — бросил чемодан в багажник и сел впереди.  — За что такая честь?  — Поможешь искать Бадхена — буркнул он.  — Неужто снова пропал? Ну так большой мальчик — погуляет и вернется.  — Моих сообщений ты, как я понял, не читал — сказал Женя, выруливая из ворот терминала.  — Даже не включал мобильник. А что?  — Костик пошел по свадебному списку. Убирает всех, кто там был.  — Убивает?!  — Нет, Адам. Не убивает. Куда хуже — убирает. Аннигилирует. Растворяет из реальности, что куда хуже, чем сто мороков в правительстве. Его дурное настроение передалось и мне. Вот и приехал домой, называется.  — Зачем он это делает?  — А как ты думаешь? Ему легче просто приказать им уйти из реальности, чем искать каждого по отдельности. Сидит где-то, и…  — Вы всегда так убиваете? — спросил я, и по коже у меня побежали мурашки. Значит, в любой момент Бадхен может вспомнить о том, что тоже являюсь аномалией, и тогда я просто… исчезну?  — Нет! — рявкнул Женя — я тебе который раз долдоню, что так дело не делается! Костик прет напролом против всех законов природы! — и он резко крутанул руль, подрезая какого-то несчастного в «сузуки».  — А ты сейчас прешь против правил дорожного движения — заметил я, когда мы проехали на «розовый».  — Плевать.  — Ну вот и ему плевать… Значит, и меня он так… аннигилирует?  — Тебя? — Женя задумался — будем надеяться, что нет. Тебя спасает то, что пока он не видит смысла тебя убирать, а я ему никогда не скажу этого сделать.  — В самом деле? Совсем недавно ты говорил, что у тебя есть тысяча причин, чтобы убить меня, но ты, бедненький, не можешь этого сделать только из-за потери сил, а Костик меня убить не согласится. Ты совсем заврался, Жека!  — Я тебя защищал, как мог — глухо сказал он — чего ты хотел, чтобы я признался тебе в этом с самого начала? Тогда ты бы окончательно оборзел. А сейчас у меня нет выбора — Бадхен становится по-настоящему опасным, и мне нужно, чтобы ты мне доверял. Единственное, что может продлить тебе жизнь — если он все еще питает к тебе сантименты, как до недавнего времени. Мне вспомнилось, как Костик цеплялся за меня в вечер перед отлетом и умолял «пожалеть». Вот тебе и «пожалей». Женя, наверное, тоже это вспомнил, потому что добавил:  — Не зли его, Адам. Если попросит пожалеть — окажи ему услугу.  — А если попросит дать из жалости — то дай — пробормотал я.  — Нет — отрезал Женя — такого я не говорил. Я вытащил сигареты.  — В Праге вообще курить не хотелось, а здесь тянет сразу. Стресс сказывается, что ли? — сказал я, надеясь, что до него дойдет издевка, но Женя даже не обратил внимания на мои слова.  — Поедем в парк, — сказал он — у меня никаких других идей нет, где он может быть. И, будь другом, дай мне тоже закурить. Разумеется, Бадхена в парке не было.  — Еще идеи есть? — спросил Женя.  — У меня дежавю. У нас ведь уже была эта беседа как раз на этом самом месте? Или я что-то напутал?  — Адам, прошу тебя — с усилием сказал он.  — Давай посидим немного — я кивнул головой на скамейку с россыпью шелухи и окурков неподалеку.  — Зачем?  — Потолкуем. Мы можем весь национальный израильский тракт**** исходить вдоль и поперек, но без стратегии его не найдем. А еще у меня к тебе пара вопросов. Мы уселись под тенью деревьев — несмотря на то, что через неделю начинался январь, было откровенно жарко.  — Скажи пожалуйста, какую игру ты ведешь? — сказал я прямо, — Что за выдумки про секту и про мертвую жену? Зачем отравил Бадхена, если знал, что без него ничего не можешь? Почему врал, что тебе тоже отшибло память? И не свисти, что проделал это все ради меня. Женя откинулся на спинку скамейки. Некоторое время он рассеянно смотрел по сторонам — на яркое солнце, на стариков, гуляющих с собачками, на детишек на детской площадке.  — Я не знал, что его состояние подействует на меня так — сказал он наконец. — а сделал я это… скажем так, и ради тебя тоже. Я хмыкнул. Ну, разумеется.  — Про секту Хачикова мне сказала Вика, — продолжил он. — наверное, у нее была куча версий и вариаций легенды. Эту она рассказала мне про Дерево. Жора, значит, услышал другую историю.  — Ты ведь помнишь, что Вика была набитая дура, да? Подумай об этом, прежде чем сваливать все свои грехи на нее. Про секту тоже она тебе рассказала? И откуда она знала про это дерево? Почему сама его не искала?  — Я не знаю, Адам — сказал Женя спокойно — может, вместо выяснения являюсь ли я вселенским злом, займемся поисками Бадхена? Он лжет, подумал я. И правды от него не дождешься — пока. Но я подожду.  — Какие версии? — сказал я, сдаваясь.  — Я был уже везде, проверил любые места, которые он упоминал. Даже его эскейп рум проведал. Ничего.  — Так эскейп-рум это правда? — изумился я — думал, это еще одна выходка его памяти. Он правда банкрот?  — Правда.  — Как?! Почему? Он может быть кем угодно — миллионером, суперменом, президентом…  — Вот именно, он может быть кем угодно, поэтому он банкрот и живет у друзей, не беспокоясь ни о деньгах, ни о пропитании — перебил меня Женя. — не уходи от темы — мы все еще ищем Костю. Какие версии у тебя? Я подумал.  — Это будет звучать дико, но я бы проверил хосписы.  — Думаешь? — Женя не слишком удивился.  — Он спрашивал меня, получают ли люди в хосписе достаточное утешение. Почему бы не предположить, что ему захотелось получить себе толику внимания и любви?  — В хосписе?  — Других идей у меня нет.  — Ну что же, проверим тогда хосписы. Начнем с твоего?  — Начнем. После того, как я искупаюсь и переоденусь после полета. Женя, как ни странно, не протестовал, и я подозревал, почему именно, особенно, когда он предложил:  — Поехали ко мне тогда. Отсюда ближе чем к тебе, сэкономим пару часов стояния в пробке. Я еще ни разу не был у Финкельштейна дома, поэтому согласился, хоть и понимал, что лучше было бы поехать к себе и нормально отдохнуть. Как говорится, любопытство губит не только кошек, но и благие намерения. Район, где жил Женя, и правда был фешенебельным — тихая тенистая улочка со скромными, но дорогими домами, приличные соседи, дети, играющие в футбол без присмотра взрослых. Это много о чем говорило. Сама квартира была светлой, но словно нежилой.  — Я вижу, ты окончательно переселился ко мне, пока меня не было? — прокомментировал я пустынную ванную, когда вышел из нее после душа. Я не нашел даже следов зубной щетки и пасты, и что-то подсказывало мне, что они уже давно стоят в моей ванной комнате.  — Костика хотел застать — сказал Женя извиняющимся тоном.  — Надеюсь, что диван не провонял гарью окончательно. Он виновато хмыкнул, и я не выдержал — притянул его к себе, хоть и зарекался в Праге, что тот раз был первым и последним. Женя не сопротивлялся, глубоко вздохнул, отвечая на мой поцелуй.  — Мне казалось, что все приснилось, когда ты уехал — сказал он тихо. Я толкнул его на постель — идеально застеленную, словно на нее никогда не ложились, и уж тем более не трахались. Скинул с бедер полотенце, наслаждаясь хрусткой прохладой простыней.  — Раздевайся. В прошлый раз на тебе было слишком много одежды, я ничего толком не понял. Он мгновенно скинул с себя все, и я мог наконец увидеть его целиком — рослого, светлокожего, возбужденного не меньше моего. Он со стоном зарылся мне в шею, опрокидывая на спину и ложась сверху. Опустился вниз, покрывая поцелуями покрывшуюся мурашками кожу. Горячие губы обхватили меня огненным теплом, и я схватил его за волосы, не жалея и не сдерживаясь. Остановился только, когда понял, что слишком быстро все вот-вот закончится, оттянул от себя опять-таки за волосы.  — Хочу тебя трахнуть…  — Трахнешь — прошептал Финкельштейн — в следующий раз, обещаю. Пальцы закружили внутри меня, безошибочно находя нужную точку.  — Эй! — гаркнул я, хватая его за руку. Он засмеялся и подался мне навстречу за новым поцелуем, вталкивая язык мне между губ, захватывая все, до чего мог дотянуться.  — Ты помнишь, о чем я тебя просил перед отъездом? — спросил он, когда наши губы разомкнулись.  — Помню — я слегка оттолкнул его, пытаясь все-таки повернуть на живот, но он потянул меня к себе, заставляя снова сесть к нему лицом и опуститься ему на бедра. Я обхватил его шею рукой, лбом оперся о его разгоряченный лоб. Он облизал пересохшие губы, глядя мне прямо в глаза.  — Хочу трахать тебя до окончания времен, Адам. Как же я жалею, что прождал столько лет зря…  — Тогда поспеши, пока Костик не аннигилировал — посоветовал я, привыкая к новым ощущениям.  — Хочешь жить? — спросил Женя хрипло.  — Еще как, — я хотел сказать это шутливо, но голос предательски сорвался. Словно я клянчил у него шанс выжить. Наши языки столкнулись в яростной схватке, его рука скользила по моему телу, словно стараясь охватить всего сразу. Я обхватил свой член, который пульсировал в такт его толчкам, голова горела, в горле пересохло, как в лихорадке. Хоть и мечталось продолжать так целую бесконечность, через некоторое время я не выдержал и вскрикнул, а потом вообще забыл, зачем пытался сдерживать рвущиеся из горла стоны. Женя тоже застонал и прижал к себе еще крепче. Я забился у него в руках — ощущения стали невыносимыми, в ушах пронзительно зазвенело, и наконец давно забытое наслаждение выплеснулось из меня, оставив дрожащим и опустошенным. Как кончил Женя, я не заметил, но в какой-то момент он прижал меня к себе еще сильнее, и замер, дрожа всем телом. Потом почти уронил на постель, которая больше не выглядела такой девственно-чистой, как почти час назад, и лег рядом.  — Я не отдам тебя Бадхену — сказал он тихо. Эх, если бы это было бы правдой… к сожалению, я слишком хорошо понимал, что отдаст, еще как отдаст. Но сейчас было лень думать о плохом, и я только устало кивнул — мол, понял тебя. И незаметно для себя заснул.