Птицы танцуют в зените

Коляски толпятся у широкой лестницы в полсотни ступеней, ворчат извозчики, болтают лошади. Мужчины в парадных фраках и дамы в легких платьях скользят между ними. Серебристые ивовые листья дрожат от легкого ветерка, принесенного гостями. Вдруг грохот, визг и шум! Даже с яблонь у лестницы посыпались цветы на прически и плечи. — Ужас, — слышится голос одной из девушек, с милыми кудрями на лбу, — сколько птиц развелось! — И вправду, — поддерживает ее, смахивая цветы, кавалер. — И куда смотрит правительство? Их отлавливать нужно, а то стреляем... знаешь, на той неделе трех подстрелил на голубятне. Они лезут и лезут! — Сам стреляешь? Ужас! А сторож на что?.. И все текут вверх, бормочут. А сторож в башенке смотрит десятый сон, ружье на стенке. Стрелял мальчишка с балкона. Баловался. Девочка, сидящая рядом, радостно хлопает в ладоши. Ей вообще не важно, что он промахнулся. Эльмоту не любит, когда в него стреляют. Злится. Перескакивает, устраивается удобнее на гибких ветках. Смотрит. Но выходить нельзя. Когда перестук копыт и ропот и стрекотание кривых колес умолкли, на лестницу опустились птицы. Когти предательски соскользнули, и сипуха захлопала крыльями резво и шумно. — Соф, держись, — ухватил ее парень длинными пальцами за плечо, и шаркнули атласные туфельки.  Эльмоту усмехнулся: — Поправь перья. — Они в порядке. Дальше идут к дверям в молчании. Монотонно стучат каблуки. — Веди себя прилично. — Взмах — и веер открыт. — А ты не копайся. — Поправил прическу юноша. Не сказать, что это было необходимо. Пара выглядела шикарно: он, длинный и статный, совсем недавно вошедший в года юности, в новеньком чистом фраке, смотрел на все желтыми насмешливыми глазами с правильного, благородного лица; и она, воздушная, нежная, в платье с расшитым поясом и в атласных туфельках, свежая и вдумчивая, и цветы в волосах придавали виду ее лишь трогательности, ценности, лоску…  Но они здесь не за этим. Переглянулись. Вздохнули. Улыбнулись. И скользнули в дом. Слуга даже не спросил их имен, зная, что к хозяевам могли приехать такие важные люди и без приглашения. Таких бутоньерок из ястребиных перьев и совиных вееров простые люди не имеют… Заяц несся по полю, иногда, когда его ушам слышалось спокойствие, останавливаясь. Крутил головой, смотрел и бежал дальше. Ему не важны были никакие перья, кроме тех, что несли ему смертельную опасность. Да и, впрочем, куда важнее перьев клюв и когти голодного тетеревятника. Ястреб парил над самой землей, готовясь вцепиться в серую спину. Увлеченно скользил в воздухе, танцуя, не замечая, что и ему стоит волноваться о своей жизни. Лошадей было две. Гнедые, со смешными проточинами и охотниками на спинах. Бегать за зайцем им не нравилось, и куда интереснее казались розовые клеверные бутоны, ромашки и прочие травы. Правая склонилась к ним и недовольно всхрапнула, заметив серую мышиную голову, зажевала трензель, зазвенела, за что получила хлесткий пинок шенкелем и пошла резвее. Раздался нужный крик, и заяц кинулся с места, а охотники подняли ружья. Ястреб догонял зайца. Метнулись оба, когти цапнули по спине... Выстрел! Одновременно! Грохот разлился по полю, левая лошадь взвизгнула и понесла, а ястреб заколыхал травы, закричал устало и надрывно и повалился на землю. — Что там, Ольга? — Ровно! Перьев хватит. Правый довольно рассмеялся, глядя на сестру. Она вязала птицу и, закончив, приторочила к седлу рядом с еще одной. Тряхнула головой и вскочила на лошадь. — Хорошо сегодня собрали. Дорого выйдут. Затосковали даже ласточки, кружась тревожно, как стая мошек, в низком вечернем небе. Они взволнованно кричали, били своими длинными крыльями и скользили водомерками по гладкому безоблачном пруду. Ольга всматривалась в хаотичные танцы темных точек. Задумчиво жевала трензель кобыла, все выдергивая из рук поводья, но отвлечь хозяйку ей не удавалось.  Ласточки сбивались парами. Словно за руки держась, летали они по двое, резали тонкими ломотьями весенний горячий воздух. Кричала горестно ястребица в ветвях тощей осины подле поля. Чувствует Ольга горестный этот взгляд, желтущий, уперевшийся в самую спину. Дышит неровно. — Неправильно это как-то, — заметила Ольга, задумчиво глядя в даль. — Красивые птицы. Ты видел же, как за зайцем гнался… может, не надо стрелять больше, Саш? Накопили порядочно. Дом построим. Заживем спокойно. Хватит, может? — Надо больше! Это традиция, а они хорошо продаются. Заяц остался лежать среди длинных стеблей, а гнедые двинулись рысью в сторону дома. Ксандр ехал ровно и гордо, приподнимаясь на рыси, а Ольга тряслась и хмурилась. Перелесок близ дома был зажат длинными полями. Вокруг тихо. Бывшие пастбища заросли высокой травой и теперь пахли сладко: цветами, медом. Птицы, мыши, кролики, змеи селились здесь с большим удовольствием, чем привлекали и сов, и ястребов. Те прилетали из леса, что за холмом, или со скал, до которых резвой рысью ехать часа полтора. Раздолье! Гнедые шли голова к голове. Ну как шли — плелись, шагали лениво, то и дело останавливаясь пощипать траву. Близился вечер, холодало, замолкали скворцы, ласточки, мыши, садилось солнце. Закат, блеклый, будто выстиранный, догорал за холмом. До дома было близко, но охотники не торопились. Толку-то? А погода хорошая, можно и подышать. Домом была заброшенная когда-то небольшая ферма у самых деревьев: жилая низкая изба и сарай, садик в десять яблонь и дорога с двумя глубокими колеями. Она широко огибала поля и сворачивала в лес и дальше петляла до самого города, дробилась перекрестками и развилками, собирала тонкие тропки от других ферм и дальних домов. Ксандр ушел кормить лошадей, а Ольге пришлось готовить место для работы. Она вытащила пятнадцать толстых свечей, дающих ровный свет, и несколько тонких, корзины для мяса и перьев. На волосы повязала косынку и уронила неаккуратный взгляд на зеркало. Беглый. Но отражение в прощальном свете дня и мерцании свечей оказалось куда интереснее. Прядь из-под косынки, прилипшая ко лбу, золотисто-рыжая, глаза бледные, губы, длинная шея, плечи... Будто кто-то другой смотрел. Без ушей, нелепо вытянутых, без шрама под глазом, короткого, но заметного. Единственное, что роднило отражение с Ольгой, — это взгляд. Несуразный, усталый и наполненный теплым добродушием. Такой редко встретишь. И незнакомка улыбнулась. И Ольга улыбнулась в ответ. — Я поеду сегодня на сову охотиться. Ты только не провожай, сам справлюсь. — Распахнул ногой двери мальчишка. Красавица из зеркала метнулась прочь. — Хорошо. Я буду здесь вязать. Сколько их? — Пятеро! Девушка тяжело вздохнула и взглянула на мертвых ястребов. «Мы птиц губим, а Смерть не помрет же. Зачем стреляем?» — думалось. Брат чмокнул в щеку и побежал прочь, собираться. Горечь травила воздух. Вот ощипаны птицы, и мелкие перья уложены в корзину. Туши, помытые, уложены в другую и унесены до утра в погреб, на продажу. И только длинные, маховые и рулевые перья подходят для ремесла Ольги. Тянется песенка, пляшут фитильные огоньки. Ночь лезет в окна и глаза — спать хочется, но не время. Гнедая Липа стоит в окружении лошадей и экипажей. Вокруг воздух сгущается в туман и окутывает всех сонливостью. Дремота нападает на многих, кто уже был здесь, и завлекает новых людей и лошадей, только что пришедших. Зябко. Но это только здесь, на площадке ожидающих. В зале же шум и жар, танцы сменяют друг друга. Всё больше народу приходит. Сплетни, смех и вино заняли весь воздух залы и прохладу балконов. И Ксандр чувствует себя здесь просто отлично. Он выглядит солидно и вместо ружья держит во внутреннем кармане пистолетик. Заряженный, но лишь для того, чтобы красоваться перед Авророй. Красивая девочка, куколка, да и к тому же хозяйка этого праздника, отчего прелестное личико излучает исключительно радость. Сегодня ей семнадцать! Но девушкой ее не назвать — слишком мало в лице ее мудрости. Прибывают гости. Коляски толпятся у широкой лестницы в полсотни ступеней, ворчат извозчики, болтают лошади. Мужчины в костюмах, дамы, то ли фарфоровые, то ли шелковые, скользят между ними. — Как много людей, — замечает Аврора, отмахиваясь от мух на балконе новым веером — подарком Ксандра.  Такой стоил бы огромных денег: совиные и ястребиные перья, оснастка с розами и розовыми каменьями в их центре. Ее ума хватало разглядеть в них романтичные намеки, но не камень и тонкую работу. Так, очередная красивая безделушка. — Действительно много. Сегодня явно будет с кем танцевать, дорогая моя. — Зачем мне с ними танцевать? — Тонкие бровки изумленно изогнулись. — Я жду от них только подарков. Лиззи! Принеси нам вина, пожалуйста. Лиззи возникает и мгновенно исчезает за шелковыми занавесками. Разговор идет своим чередом, плетется сплетнями и шутками. Ксандр, мальчишка, хвастается новым пистолетом, маленьким и аккуратным, почти игрушечным. Но грохочет отменно. — Там ястреб! — испуганно взвизгивает девочка, указывая на ветки дуба, где виднеется белое пятнышко, которое по глупости было воспринято именно так. — Смотри, сейчас застрелю! — смеется мальчишка и стреляет.  Мимо! Но радость дамы куда важнее результата. Сыпятся цветы с яблонь, внизу шум и визг. Раздаются счастливые аплодисменты. — Какой же ты смелый, Ксандр! И красивый… — Что я могу сказать и о тебе, дорогая моя Аврора! Ты прекраснее этой весны вокруг! Позволь тебя поцеловать. — Позволяю! — игриво смеется девочка.  Они замерли на балконе, пьяные от общения. А вино стоит рядом. Эльмоту хочет танцевать. Он вообще всю свою недолгую человеческую и нынешнюю бессмертную жизнь любит облик женщин. У них есть общая черта с глупостью: зачастую со стороны они выглядят куда привлекательнее, чем есть на самом деле. Эльмоту даже неплох в танцах! Но, увы, нельзя. Даже мелкий прыжок меняет форму: руки вмиг обрастают перьями, тело собирается складками и вместо фалд фрака за спиной оказывается хвост. Поэтому он решает выпить. — София, — обращается парень к спутнице, — нужна ли тебе моя помощь? — Нет. — Она занята разглядыванием всего вокруг в поисках нужного человека, и ей нет никакого дела до вопросов ястреба. — Тогда я буду ждать тебя на балконе. — Пожалуйста, не пей так, как в прошлый раз. — Хорошо. — И держи клюв в лапах. — Ладно, — фыркает Эльмоту, — ничего не обещаю, — выпаливает он и скрывается в танцующей толпе. Выпивка обнаруживается на самом балконе, стоящая в углу. Пара бокалов красного... Чу́дно. Эльмоту разглядывает небо, потемневшее совсем, и пьет медленно. За занавесками жизнь бурлит, танцы, смех... Змеи развлекаются. Шипят и извиваются под шумный оркестр. Свет множества свечей желтит спину фрака и заставляет атласные лампасы на брюках поблескивать. Густая тень лежит по другую сторону перил. Пахнут яблони. Из них выскакивает дрозд, прямо под руку скучающей Смерти. — Здравствуй, — кивает Эльмоту, разглядывая птичку. — Хорошо тебя кормят. Пухлый какой, пушистый. Хорошо живешь. Поёшь? Поёшь. Ты же среди этих живешь, значит, по тем же законам. А они-то... За мелкую благость и станцуют, и споют... — Ах, что за танец! — щебечет раскрасневшаяся Аврора, выскочив на балкон. Туфельки скользнули до самых перил, и на них она и присаживается, спугнув собеседника Эльмоту и вытягивая руки к дорогому Ксандру. Он же, такой же разгоряченный, ловко обнимает ее и улыбается, считая удары девичьего сердца. — Раз, два, три, четыре, — шепчет торопливо, пока девочка правит его прическу. Эльмоту постукивает в такт каблуком и глядит в даль. — С таким пульсом и умереть недолго, — замечает Смерть, подбираясь близко, чем вызывает общее смятение и шум со стороны парочки. — А вам какое дело? — кокетливо спрашивает девочка, скрещивая руки на груди. — Самое прямое, — хитро ухмыляется Эльмоту, рассматривая ее миленькое личико и фигурку. — Тилуа́, не могли бы вы удалиться? — недовольно бормочет мальчишка.  Желтый хищный взгляд скользит по его лицу, но мурашки пробегают только по ровной Аврориной спинке. Видно, глупость ее не во всем. — Нет, — звучит строго, будто водой холодной облили.  Эльмоту наклоняется к девочке, мягко убирая золотистую прядку за маленькое ушко и собравшись что-то прошептать. Но Ксандр, у которого ноги уже немного заплетались, смириться не мог. — Вы нахал! — С кем не бывает. — Вы лезете к моей барышне! — Ну так если она хороша, что ж и не полезть? — Юноша скользит к Авроре, обхватывая ее за плечи наглыми длинными руками.  Девочка съеживается мелко и выбирается из объятий прочь. Но Ксандр уже кипит! Раскраснелся, дышит как загнанная лошадь. Даже пофыркивает от духоты точно так же, как гвиковые требуют воды. — Уйдите с балкона! — Милый, не нужно... — тянет Ксандра в сторону Аврора, чуя беду. — Я не хочу, чтобы этот странный тип был здесь! — кричит мальчишка, резко вырываясь, и Эльмоту нависает над ним, будто филин над цыпленком. — Милая барышня, я надеюсь, вас не испугает мое предсказание: этот юноша погибнет этой ночью, если тут же не извинится передо мной. Молчание. Взвизгивает скрипка. Такт: Три. Шесть. Девять. Аврора просит исполнить волю господина, но Ксандр молчит и только смотрит злобно. Вступают флейты. Из глаз бедной девочки брызнули слезы, но мальчик непреклонен. Фортепиано заиграло. Застучали каблуки. Крик совы. Залпом допит бокал. Эльмоту подпрыгивает, и следом раздается звон битого стекла. Осколки разлетаются по яблоневым лепесткам, а ястреб набирает высоту и скорость. Птицы исчезают за кронами деревьев. А Аврора рухнула в обморок. Будуар, куда служанкам велели ее принести, даже не одна комната. Коридорчик, спальня, гардероб с зеркалами, купальня и балкон. Балкон... с чайным столиком и кадками с цветами. Все комнаты наполняются светом из высоких мелкорасстеклованных окон, множеством свечей и ламп. Ксандр ходит среди всего этого и хитро щурится. Вот ореховые стулья с богатой резьбой, вот ларчик из мореного дуба, вот бутылки из цветного стекла и граненых камушков, расшитый серебром шелк по стенам, печка изразцовая… руки затряслись, и внутри сладко гудит восторгом. «Не подвело меня охотничье чутье, ох, не подвело!» — смеется мальчишка и даже не тащит в карманы ничего. Постель, достойная самой королевы, закрывается газовым балдахином, трепещущим от сквозняка. Здесь тихо и свежо, в отличие от зала, и все свободные места уставлены и выложены подарками. Среди всего в окружении свежих цветов лежит Аврора. Уже пришла в себя, но никак не хочет возвращаться на праздник. — Да и зачем, — улыбается она сладко, тоненькими пальцами притягивая ближайший бутон, — здесь лучше. Ксандр садится с краю и улыбается вместе с девочкой. Гладит волосы, руки, вышивку по шелку. — Принцесса Аврора, — шепчет. — Мой принц, — отвечает она и хихикает, — давай танцевать. — Негде, дорогая. — Китти! Лиззи! Давайте, разберите это безобразие, побыстрее! Что там вообще? — кричит блаженная, борясь с заплетающимся языком. Девушки возникли из ниоткуда и кивнули, начиная доклад: — Вам прислали сорок семь поздравительных писем, Тилуа́. — В трех из них признавались в любви. — А в остальных? — зевнула Аврора. — Предлагали дружбу и звали в гости. — Сожгите. Что еще? — Пять пар перчаток, семнадцать ожерелий, шесть колец, три браслета, семь пар серег... — Жемчужный гарнитур и диадема. Отрезы расшитого шелка, цветного хлопка, бархата, муслина, вельвета и атласа. Четыре расшитых пояса, два веера, хлысты, дамское седло... — И конь. Гвиковый. — Дорогой, останешься? Сейчас расчистим, потанцуем... Я новое платье надену! — прижимается к мальчишке Аврора и бормочет часто-часто. Ксандр гладит ее по голове и не может не согласиться. В трех комнатах дальше по коридору больная госпожа гладит по голове сипуху. Они говорят негромко, смотрят в окно. Ястреб сидит на дереве за ним, ждет. София поет колыбельную, а женщина, уставшая, плачет тихонько. Одиноко ей: там праздник, дочь радуется, а тут пусто. — Не грустите, Маргарита, — говорит София, — сейчас станет легче. Смерть поднялась, расправила плечи и махнула крыльями. Хлопотно пролетела по комнате. Вот след на фортепиано, фарфоровый звон, усталый вздох… Лунный свет скользил по комнатам. В одной жизнь уходила, в другой кипела. И зарождалась новая.