Птицы танцуют в зените

— Ты идиот.  Туман лежит тяжело в самой низине, и набирающие росу травы оставляют на светлом подоле зеленые следы. Юбка темнеет, мокнет и тяжело волочится по цветочным головам; мокнут и туфельки, сделанные для балов и баловства, а не для пеших прогулок. Мокнут и глаза, только не от трав, а от обиды.  — Они помешали мне выпить! Как ты не понимаешь, это самое важное!  — Выпить? Да если бы ты к ним не полез, ничего бы не случилось! — София всегда краснеет, когда злится. Милая, невысокая, растрепанная хуже слётка. Но когда у Смерти кипит вся сила, что есть, ей на глаза попадаться нельзя. Ни в коем случае.  — Но как я мог оставить этих двоих?  — Просто, дорогой мой, просто оставить их в покое! И всё! Уйти с балкона, не разговаривать с ними, подождать меня где-то в другом месте. Идиот. Идиот! Ты хоть понимаешь, что теперь нам нигде нельзя являться людьми?  — С чего бы это?  — А с того... — девушка хватает его за грудки, словно разницы в росте и нет (а выше он был, и на полторы головы), и смотрит так, что ястреб всё сразу понимает и сам хохлится от испуга, — что тебя видели. И запомнили. А слухи здесь летят в три раза быстрее, чем ты. Ясно?  — Ясно, — хрипит Эльмоту.  София отпускает его и идет дальше, высоко выпинывая юбку, стараясь не упасть. После подскакивает, как в мазурке, и летит хлопотно, шумно, брызгаясь во все стороны и путаясь в крыльях.  Эльмоту стоит и любуется рассветом. Небо светлеет, распеваются птицы. Возится куропаточка рядом. Поднимают головы сонные цветы. Далеко белеет стадо и храпит недовольно пастушья лошадь от мокнущих ног. Шуршат змеи и лисицы, олени и их дети. Ветер, ужонок, лезет под шейный платок погреться, путает волосы. Сипуха почти скрылась в розовом свете, подымаясь всё выше и выше… Всё стало светло. Всё стало тихо. Всё ново и чудно́.  Когда солнце лезло в глаза со своей утренней силой, проснулась Ольга. Оснастки блестят, лезвия птичьеголовых ножниц, рядом лежат мотки ниток и сломанные перья. Пахнет как-то свежо и тревожно, не хватает чего-то.  Незнакомка в зеркале пропала, и на охотницу смотрит ее собственное отражение. И шрам, и улыбка, и отлежанное пятно на месте. Руки зачерпывают в тазу воды и принимаются отмывать глаза, волосы, лоб и уши. Самые важные части охотника. Почему? Глаза — чтобы стрелять метко и добычу видеть. Волосы — чтобы с ветром по одной дороге лететь. Лоб — чтоб мысли были ловчее. А уши — чтобы слышать четче.  — Ну вот, совсем другое дело! — улыбается Ольга отражению, выуживает гребень, принимается чесать волосы и плести косы.  — Ксандр! Саша! — Но никто не отвечает. Даже не слышно возни. — Не вернулся еще, видать.  Чиркает спичка. Мелко разгорается очаг. Вот сухие дрова, ветки, хвоя, трава. Ломаные перышки. Огонь довольно трещит.  Чайник на крюке, горшок каши в самом тепле, а рядом ведро овса парится. Девушка танцует по всей кухоньке, одевается. Свежая рубашка, плотные панталоны, юбка с кучей карманов, жилет из овечьей шкуры. Глядит в зеркало украдкой — прелесть же! Башмачки на ноги — и в погреб, готовить ястребов к продаже. Ну в смысле достать и переложить из корзины в торбу, завернув в чистую бумагу, засыпать туда душистых трав. Так везти удобнее — тележки-то нет! Так же готовит и мешки мелких перьев, отдельно ястребиные и совиные — для подушек. Вскипает чайник. Себе кашу Ольга оставляет стынуть и бежит в старый сарай, где теперь живут лошади.  Ива, вторая гнедая, уставшая со вчера, и рыжий мерин Клён радостно раздувают ноздри, приветственно качают головами и ржут. Звонко так, радостно.  — Здравствуйте, кони мои! Как ночь провели? Ну-ну, двигайся, Ива. Хватит тебе.  По кормушке сыпется душистая каша, и бархатные носы опускаются к ней. Ольга хлопает по плечу рыжего, улыбается и идет в дом, завтракать.  Заря с неба почти ушла, когда девушка вывела сытого и довольного Клёна во двор, привязала ошейник (из недоуздков рыжий вылезал, и приходилось ловить его в поле) к перилам на крыльце и принялась собирать его. Сначала щетинной щеткой, какими обычно оттирают полы в богатых домах, потом мягкой, из конского волоса, по спине и животу, ногам, шее и белому лбу. Оба глаза, и зеленый, и карий, смотрели на нее насмешливо. Дальше девушка взялась за гребень, вычесывая гриву и хвост, а после и заплела их. Вот этого конь не любил и возмущался как мог.  — Ну тише, рыжий, тише. Нормально всё. Это — чтоб тебе самому лучше было! — говорила Ольга.  Следом потник, чистый, парадный, а на него седло затянуть. К нему все мешки пристегнуть-привязать, чтобы крепко было.  — Если продадим всё, Клёнушка, купим тебе телегу. Не хочу из сундука брать. Все-таки Сашино. Узда красивая: налобник плетеный, с камушками, вместо колечка — кривая, похожая на каплю или перевернутую восьмерку, и повод, где-то в красивых узлах, а где-то просто ремешок. Так крепче.  Подпругу затянуть, заплечную сумку закинуть и Клёна обвязать осталось. С этими делами в пять минут управиться — и вперед.  Дорога была скучная и тянулась от одного горизонта до другого без всяких интересностей. Клён шел лениво, шагом, а Ольга думала, потому что больше нечего было делать.  Мысли — штука странная. Они то бегут, как бешеные зайцы, то молчат, как дохлая выпь, то сидят, нахохлившись сонно, как неясыть. А сейчас их просто не было. Им неоткуда взяться просто: дорога, тишина, поле справа, слева, холм, перелесок, где каждое дерево знакомо. Ни птиц, ни собак, ни овец. Никого. И солнце жарит.  — Резвее, рыжий, — пнула коня Ольга, и тот пошел кривоногой рысью, еще раз — и побежал ровнее.  Город прячется за парком. Это что-то наподобие лесочка, только зверья там почти не водится. Там ручей бежит, и худые ветки городских осин и тополей тянутся к потускневшему от домашнего дыма небу. А в глубине стоит среди вишен, в последние дни вся белая от цветов, ротонда.  Парк большой, огибать и кружить по улицам до рынка не хочется, а напрямик проехать — и сразу будешь на месте. Тропка знакомая, и Ольга сворачивает на нее.  Но, видимо, повернула где-то не там.  Эльмоту налетался, добравшись с дальних полей до города. У самой ротонды, где ручей спадает красиво и звонко под вишнями и бежит дальше к городской речке, он опускается к самой воде. Она, холодная, свежая, так и манит к себе. И Эльмоту решается, не выдерживает — рушится туда птичьим телом и радостно визжит. Ястреб скачет в воде, брызгаясь, хлопая крыльями и смывая с хвоста налипающие полевые цветы и вишневые лепестки. А вода вкусная! От нее пахнет горными садами и свежей травой. В парке прохладно, но солнце лоскутками попадает на дорогу и воду. Ястреб пляшет, и брызги с крыльев делаются тут же золотыми, сами перья переливаются и горят ласково. Свет летит вокруг, ветки и корни вишен и тополей поблескивают от этого волшебно.  Ольга замирает, подобрав коротко повод. Красиво как! И что-то от этого звенит в голове тысячей колокольцев и жестяными банками, переливается. Вишни-невесты оживают в этом шуме, смеются, кидают цветы под ноги. Щекотно! Отчего? Непонятно. И сладко все, тепло, хрупко, как карамельные цветы.  Их ломает и прогоняет Клён. Рыжий раздувает широко ноздри, ржет тревожно и принимается пятиться, привставая на дыбы, кривя шею, размахивая хвостом так, будто гонит целый пчелиный рой. Мешки прыгают и бьют по бокам и животу, конь все больше волнуется, шумит...  Ястреб застывает и взглядом умным, человеческим смотрит на Ольгу. И она не может отвести глаз. Морщится мелко, вспоминая вчерашнюю птицу. Мгновение тянется долго, гулко — в радостном перезвоне начинает шумно гудеть большой колокол. И гудит, гудит, гудит в их головах. Тут Эльмоту толкается и взлетает, брызги летят на девушку и коня. Тот дергается, козлит и, оборвав повод, мчится испуганно прочь. А Ольга, вытряхнутая из седла, сидит на самом берегу с одной тушей за спиной и думает. Мысли зажурчали, зажужжали, запорхали и заблестели, возвращая и птицу, и свет, и воду…  — Девушка, зачем вам в этот теплый день еще и жилет? — раздается позади приятный молодой голос. — Что? — вырываясь из пленившего мысленного шума, очнулась Ольга.  — А, наверное, вы боитесь, что вас продует. Понимаю, понимаю. Тогда вам точно не стоит сидеть у воды.  Парень подает руку. Девушка смотрит на нее удивленно, как смотрят на что-то незнакомое, после поднимает взгляд на приятное юношеское лицо. Его украшает широкая несуразная улыбка и пара янтарно-желтых живых глаз. Ко лбу прилипли мокрые волосы, в которых блестит розоватый вишневый цветок. Растрепался шейный платок светлого древесного цвета с мелкими темными крапинками.  «Наверное, это сын какого-то видного городского», — думается Ольге, и она подает руку. Незнакомец мягко тянет ее, поднимая на ноги.  — Эльмоту.  — Ольга.  — Рад знакомству.  — Взаимно.  Теперь она рассматривает его чуть лучше, и ее догадки только подтверждаются. Высокий юноша с умным и островатым лицом смотрит на нее с легкой насмешливостью, а весь его вид говорит о богатстве: фрак из коричневого сукна, брюки с атласными лампасами, туфли чистые. И бутоньерка. Ольга, сама делающая подобные, знает, сколько это стоит.  — Сколько мне было видно, у вас нет коляски, и из этого я могу сделать вывод, что передвигаетесь вы верхом. И, раз у вас нету выходного редингота к юбке, вы редко выезжаете на балы, Ольга.  — Ваши рассуждения верны. — Девушка кивает и чуть разворачивается, думая, как обойти Эльмоту. — Я не бываю на балах. Это, знаете, развлечение для другого круга людей.  — Отчего же? Балы необязательно собирают только Тилуа́. Кого только туда не приглашают! — Мне некогда. Мне нужно работать. Эльмоту понимающе кивает и пропускает вперед, направляясь за ней следом, чуть позади. — Я и не мог предположить, что вы бедны, Ольга. Неужели вас никто не приглашал хотя бы на Эслорат Килв?  — Что это такое? Эльмоту усмехается и прибавляет шагу. — Бал по поводу зимнего зенита, тилу́ Ольга. Его еще иногда называют Стражицки Килв. Девушка замирает, удивленно обернувшись на нового знакомого, и возвращается к поиску. — Отчего? – бросает она через плечо. — Оттого что на нем собираются больше люди дела, чем тонкие Тилуа́. Не сезон, вот и приглашают всякий сброд. — Вы считаете рабочих людей сбродом? — нахмурилась Ольга, резко остановившись.  Она совсем потеряла след. Эльмоту, заглядевшись по сторонам, врезается в нее и испуганно присаживается, сокращая так свой рост. Ольга сердито оглядывается на него. — Только тех, что невоспитанны и не обладают никаким вкусом, тилу́ Ольга. Но вы… Взгляд его лукавых желтых глаз скользит мягко по ее щеке, и рука опускается на плечико, зарываясь в короткие кудри жилета. Ольга дергается, краснеет и отворачивается, идя быстрым шагом по распознанному следу. — У настолько очаровательной барышни нет поклонников? — поторапливается за ней Эльмоту. — Нет, — недовольно бурчит Ольга. — Тогда позвольте стать первым.  Девушка складывает руки рупором и набирает воздуха в грудь, собираясь окликнуть коня, как вдруг Эльмоту хватает ее за руку настолько аккуратно, что Ольга будто и не замечает этого. Парень касается губами сухой плотной ладони. Эти руки привыкли работать и воспитывались для дела. Взгляды встретились. Желтый отражает что-то глубокое и быстрое, бледный вдруг теряет всякую оторопь и расцветает, втайне от хозяйки вбирает в себя лиственный цвет, и что-то блестит в нем, свежее и душистое, как вода в ручье.  Они смущенно улыбаются. Минута длится очень долго.  А после Клён зашуршал в стороне, и Ольга неохотно, что стало для нее откровением, ускользнула прочь, оставив Эльмоту в одиночестве. Тот застыл, проследил за фигурой, дождался, когда конное ворчание стихнет, и пошел прочь, внимательно разглядывая собственные ноги.  И только стоит Клёну переступить солнечный порожек и застучать копытами по городской, мощеной гладкими камнями улице, шум захватывает девичье сознание. Чем выше становятся дома, тем четче складывается голос из множества мелких звуков. Гул его возвещает о живости улиц и переулков, лавочек и мастерских, крыш и подвалов. Мерин вертит головой и следит, где бы встать, чтобы его не трогали, а Ольга ищет нужные вывески.  Чалыша лениво жует траву. Кудрявая всадница в толстом овечьем жилете курит душистый табак, и сизый дым вьется над конской шеей. Он принимает странные формы, от колечек до птичьих голов, и разносится беззвучным ветром до краев Пустрани, где ходят стада и табуны, шумят кусты, ручьи, реки...  Пу́странь лежит пустая и плоская, как блюдо для риса, с выцветшим от времени и солнца узором лиловых колючек и диких тюльпанов. Небесный жар лежит на нем, медленно разгораясь к зениту. В то время Черта прячется за стенами пара, и дороги остаются пустыми. Пастухи ласково сгоняют скот к горным рекам, запрудам и городам и ждут. Обыкновенно они проводят там около полмесяца, но случается, что Зенит разливается на целое лето.  Сипуха летит над Гретой и Чалышей, пытаясь уловить табачный дух, и, только случается ей это сделать, опускается на крепкое женское плечо, вцепившись в баранью кожу. И — о чудо! — никак не изменилась. Только тут так выходит…  — Устала, София? Ты Смерть, тебе спать нельзя, — раздается скрипучий женский голос, — опять замучил тебя этот ястреб? Ничего нового. Опять выдал вас? Ну что поделать. Дурак есть дурак...  Сова устало чистит перья и пищит в ответ.  — Ну-ну, спокойно, дорогая. Это еще не самое страшное. Погляди тут, в дыму. Я вижу — будет тут что-то странное и сложное.  Сипуха недовольно кричит.  — Он же младше тебя, София. Ну с тобой же тоже такое случалось. И ты до сих пор... Держи свой клюв в лапах, девочка!  Чалыша всхрапнула и двинулась вперед.  Ольга боится города и ведет Клёна в поводу. Приезжая сюда каждые выходные, она так и не смогла понять его. Здесь шумно и дымно. Дома в два или три этажа сложены из кирпича, камня или собраны из дерева, и балки часто видны своеобразным узором на невыравненных стенах. Окон немного, и те, что есть, чаще покрыты бычьим пузырем или слюдой, но чем ближе к ратуше, тем чаще встречается стекло. Кое-где по мощеным дорогам растекаются ручьи и лужи. Там, чуть выше по улице, скорее всего, стоит колодец или колонка с питьевой водой.  Узкие улицы кишат людьми и зверьми, как помойная яма червями: ходят с сумками, ведрами, тележками и ездят верхом люди, шныряют туда-сюда собаки, гогочут гуси, кудахчут куры, скачут наглые козы, тупоглазо глядящие на все происходящее, и свиньи повизгивают в переулках. Запах страшный стоит, и отовсюду слышатся крики, и скрип, и смех, и шум!.. Какофония гулко отражается от высокого неба. Ольге от этого не по себе, и она спешит, не замечая внимательного взгляда. У белостенной ратуши с витражными окнами тише. Здесь почти пусто, и плещется легко грубоватый фонтанчик с каменным шаром в центре. Старая цветочница сидит среди пестрых ящиков и читает внимательно какую-то газетеночку. Белая козочка с грустными глазами жрет утащенные у торговки какие-то непритязательные травки вроде герани.  На первых этажах домов, кольцом окруживших площадь ратуши, идет неспешная торговля. Ольга с интересом заглядывает в знакомые витринные окна и улыбается. — Здравствуйте, Жан-Жар! — Замеченная, Ольга заходит к мяснику.  Мальчишка Пруто опять вертится под ногами, взвешивает, щелкает счетами, носит туда-сюда всякое, работает с мудрыми дамами и их элегантными кавалерами, что желают поразить гостей редкой птицей. Отец его, крупный мужчина, улыбается и неторопливо болтает теперь с Ольгой, отсчитывает из кассы порядочное количество денег за ястребятину и вручает ей толстый кошель. Ольге кажется, что тот юноша где-то рядом.  В следующей лавке милая Мия-Лия со своими дочерьми и сестрами торгует постельными принадлежностями: халатцами, чепцами и лентами, тапочками, одеялами, перинами, балдахинами, а главное — подушками. Девчонки в подсобке радуются новой набивке, а Ольга держит много двумя тоненькими ладонями. Это много звенит и утекает из рук — тяжело. Но осталось…  Ольга вдруг вздрагивает и оборачивается. За мутным дешевым стеклом, прямо за ее спиной, поднялся визг и шум и пара лошадей понесли в сторону дома. Шоры крепко закрыли им глаза, и ничего не помогало вывернуться от столкновения, кроме мальчишки на козлах. Он тянул вожжи к себе, но кони, напуганные грохотом выстрелов, не слушались ни их, ни хлыста…  Откуда-то посыпались перья. Это вам не мука или крупа, их просто так не вытряхнешь! Но они кружатся перед Ольгой медленно, словно плавая в киселе, и опускаются вместе с желтоватыми осколками под причитания лавочниц. Под ноги текут, переговариваясь, из ослабевших рук серебристые монетки. Всё как-то застыло вместе с рыжей.  А мысль, единая, без оторопи, вскрикивает в ее голове пискляво и шумно: «То был он!» Желтый взгляд мелькнул с полсекунды и исчез, только перья кружились в тяжелом воздухе.    Ксандр проснулся от того, что было слишком мягко. Спина, не привыкшая к перинам, немного ноет, но стоит мальчишке чуть повернуться, как все неприятное забывается.  Рядом, утопая в узорчатом хлопке и атласе, лежит девочка. Недвижное прелестное личико, золото волос, улыбка туманная, хитрая... розочка в росе, не иначе. И дышит сладко.  Вдруг поворачивается и открывает глаза, смотрит глупо, тянется пальчиками фарфоровыми к мальчишескому лицу.  — Живой, — шепчет, — живой…  В сладком сиянии нового дня они сидят на широкой постели и говорят обо всем, что приходит в голову.  — Я правда боялась, что тот господин сделает что-то с тобой, — замечает вскользь девочка. Глазки блестят встревоженно.  — С чего бы это?  — Он выглядел так... ну, жутко! Кого-то напоминает он мне. Из книжки вроде.  — Да ну, мало ли что, — отмахивается Ксандр, — не бери в голову.  Аврора же встает и ускользает от мальчишеских ласк, выныривает из-под балдахина. Лезет на заставленную всяким полку и, не найдя нужного, принимается одеваться.  — Эй, Аврора? Чего ты?  — У меня есть мысль, кого мог напомнить тот господин, — вздыхает девочка.  Но Ксандр дергает ее прочь и говорит:  — Ну тебя, Рора, брось! Мало ли какую дурость пишут в книжонках этих. Особенно в твоих сказках и мифах.  Он знает, что других девочка не читает — скучно!  — Но я уверена, что видела его...  — Небось среди три́кенских сказок?  — Точно! — Выскальзывает белая фигурка из объятий, лезет снова на высокие полки.  Стол, донельзя красивый, недовольно шатается от незнакомого веса, и Саша недовольно продолжает:  — Ну тебя! Видела и видела, мало ли на кого похож. К тому же он был пьяницей. Все наше вино вылакал! А мало ли что может болтать пьяница. Ну Рор, я же живой!  Тут Аврора недоверчиво косится на возлюбленного и закусывает губу. Ксандр ухватился за это всем чем мог и тащит, тащит в эту сторону.  — Я тут стою, живой, немного сонный правда, но это поправимо. Что со мной может сделать тот долговязый? Да ничего! Прошу тебя, любимая… Где он меня найдет? Что сделать может? Да ничего же...  Столик пошатнулся, ножки сдвинулись друг к другу, и Аврора потеряла равновесие. С негромким визгом она обрушилась на руки любимого и обиженно кивнула, признавая его победу. К тому же за книжкой больше лезть не хотелось.  — Погода хорошая, — заглядывает за шторки девочка, — и есть хочется. Может, на балконе расставим?  — Давай, — кивает Ксандр. — Китти! Готов ли завтрак?  Служанка заглядывает в комнату, оборачивается и медленно кивает.  — Неси на балкон.  — Хорошо, Тилуа́.  Она исчезает, и за дверьми слышится возня. Говорят многие — испуганно, расстроенно, неспокойно. И гул этот странный не дает покоя беззаботной Авроре. Но глупость берет верх, и девочка просто выходит к завтраку, а слуги утаивают от нее в услужливых жестах кое-что страшное.  Пахло сладко. Травяной чай разливался по тонким чашкам с цветочными узорами. Вокруг цветов порхали первые бабочки. В саду цвели вишни и яблони, и все дорожки, беседки и скульптуры терялись в апрельских кружевах. На клумбах раскрылись уже нарциссы, словно собранные искусным мастером из шелковых лоскутков. Шумела вода в фонтанах. Весеннее холодное небо еще не вытянулось полностью и выглядело прозрачным платком на большой круглой клетке. Кто-то смотрел на завтрак влюбленных с высоты сонного солнца, только вот дети не замечали этого.  — А он, представь себе, обратился ко мне «душенька»! Вот шутка! Я, конечно, понимаю, что он человек самого высокого положения — младший принц все-таки, но… Сашенька, что с тобой?  Мальчишка понуро разглядывает танцы лепестков Пу́страньской колючки в чашке. Засушенные лиловые цветки напоминают ему о вчерашнем празднике, и особенно вечере после.  — Аврора, заря моей души, скажи...  Ксандр поднял глаза от напитка и обомлел от уже вроде бы привычной красоты. Удивительно — он каждый раз видит ее по-разному. И в каждое это разное влюбляется без памяти, будто бы и не было никаких других видов.  — Скажи, — продолжил он тише, немного неловко, но смело, — ты могла бы стать моей женой?  — Да, — кивает спокойно Аврора.  И если в голосе и лице остается королевское гордое спокойствие, то тело и взгляд отражают истинное ее трепетание, которое бьется, как птичка у закрытого окна. Предложение растекается внутри колючим жаром, как выпитая слишком резко чашка кипятка. — Тогда... Сегодня же.  — Обязательно, — скользит ближе атласная девочка.  — Три́кен, кольца... В ротонде, в Хэ́мише.  — Как скажешь. — Невесомые ручки притягивают юношу к себе, и тот, оставив всякие заботы, повинуется сиянию своей невесты…  Кудрявая садовничья вдова с двумя сыновьями и дочкой в то время ходят по Малому саду Авроры и убирают следы вчерашнего праздника. Мальчишки тащат тяжелые лейки, а девочка — корзину инструментов. Старая женщина гладит желтые цветы, бормочет что-то из-под черной вуали, распоряжаясь детьми... И лепестки нарциссов, тюльпанов, одуванчиков и мимоз тянутся к ним, качаются от шмелиного жужжания. И тут раздается тоненький, звонкий, речной голос — запела заглядевшаяся девочка:  — О любви говорят Многие цветы, Ты на их погляди, Как же хороши: Розы красные горят, И тюльпаны говорят, Шепчут дикие цветы — И всё о любви. Только те, что золотые, —  Все цветочки непростые: Их на кладбищах растят, И никак они не спят…  Замер мир, замолчали птицы в зарослях, и жуки слушали старую песенку. Влюбленные на балконе не слышат: слишком заняты друг другом. Закачалась под весом Софии ветка.  — Тилли, замолчи, — одергивает ее старший мальчишка, — нельзя сравнивать сад с кладбищем.  Девчонка показывает язык и бежит дальше. Младший отходит полить клумбу. Вдова же увлечена уборкой каменной невесты, которую всю закидали серпантином благородные гости.  Сипуха качается над ними, внимательно глядит на девочку, любуется. Сердце птичье колотится быстро, гулко — знает София, что старшего мальчишку, длинного и худого, надо забрать сейчас. Воет мировой гул вокруг него, больно отдается в голове.  Не хватает Софии ястребиного визга в стороне.  — И где же Эльмоту? Он обещал помочь, — ворчит птица, собираясь с духом.  Она выслеживает момент и вскакивает, подлетает хлопотливо. Сторож, напившийся вчера вусмерть, до сих пор спит и не видит, как трепещущая Смерть подлетает к жителю Сиолова́рского поместья.  Росчерк когтями — мальчишка замертво. Сестричка с матерью в крик, а братец даже не заметил.  Летят белые лепестки от трепещущих крыльев — плачут деревья.  А совы плакать не умеют, сколько бы ни хотелось.