Птицы танцуют в зените

Трущобы Хэ́миша Эльмоту любит, хотя нормального человека они вводят в тоску или ужас. Низкие, криво сколоченные бараки стоят косым рядом вдоль дороги среди щуплых, облезлых липок и осин. Старая вишня, цветущая, кажется, в последний раз, белеет в конце улицы. То тут, то там виднеются кибитки, потрескавшиеся и выцветшие. Их колеса вросли будто бы в землю почти до середины. Домики лежат вместе с клячами и тощими козами около шатких вонючих питейных. От них несет куревом, дешевой выпивкой, и пьяницы воют, орут, вопят свои дикие песни. Дородные тетки с сальными волосами и застиранными грязными платьями звенят и стучат кружками и бокалами, тарелками, бутылками, разнося мутное пойло по столикам и стойкам. Иногда тут появляются люди наружности приличной, но зачастую они оказываются все тем же быдлом.  Носится стая бродячих собак. В некоторых видна порода: тонкие лапы, длинные носы, особый шаг, но большинство такие же, как остальные жители этой местности. И так же, как прочие, собаки ловят грязных гусей и кур, гоняют наглых коз. В стороне, чуть поодаль, раскинулось тесное городское кладбище для тех, кому не хватило денег на место на Сладком или Шумном. До них далеко. А здесь и круглый пастуший храм, и кудрявые козы, похожие, если приглядеться, на овец, и дешевые приготовления: пьянчуга за полпузыря выроет тут яму, а за оставшиеся полпузыря старый три́кен сыграет на дудочке и прочитает короткий заговор над кучей земли, пока кто-то из местных красоток высадит на нее кривой подсолнух или жухлый тюльпан. Три́кен и женит тут же, у старой вишни, а после запирается у себя в чистом домике с башенкой-голубятней и пьет с птицами горькую Пу́страньскую настойку.  За кладбищем, между тонкими перелесками, стоит странное здание, напоминающее дворец злобной королевы. Среди иссиня-серых крыш поднимаются башни, торчат шпили и трубы, вьется едкий сизый дым. Сидят грудами серые туполобые птицы и взвиваются в небо всей своей громадной стаей, стоит только кому-то из хищников приблизиться. Там, в этом огромном, поистине красивом, но жутком месте и работают постояльцы и завсегдатаи «Дички».  Туда, огибая кладбище, каждый день по три раза ходят длинные телеги с двумя скамьями по бокам. Вот одна такая как раз идет мимо храма. В ней трясутся две дюжины рабочих смены. Кажется иногда, что их, краснорожих чертей, свозят к себе служительницы Смерти, но нет — просто четверка королевских дочерей — Милта, Женевьева, Катрина и Талия. Они могут показаться еще маленькими, старшей только семнадцать, но только тем, кто их не видел. Все здесь зовут их госпожами Змеями: каждая носит на шее по одной черной гадине, которых натравливают на тех, кто пришелся не по душе, а после тех никуда больше не деть — только на кладбище.  О, мужики выкинули одного такого с телеги. «Ничего, — думает Эльмоту, — пускай помучается».  Он смотрит долго на эту картину, пока резкий окрик не заставляет его обернуться к одной из кибиток.  На колесах натянута веревка, где висят панталоны, юбки, шатаются на шнурках башмаки. Лупоглазая птичка сидит на ржавой спице и свистит невпопад. На нее завороженно глядит кошка, слишком чистая, чтобы быть местной. Ее зеленовато-желтые глазки светятся с особым охотничьим азартом, а шерсть вдоль хребта вздыбилась. У кошечки мягкие, ловкие, как у хозяйки, лапки в белых перчатках и черная, чуть вьющаяся шерсть. Элегантная походка и блеск, прыжок — и птичка в зубах. Чуть хрипловатый голосок хвалит маленькую хищницу, которая бросает добычу рядом и умещается на длинной изрезанной юбке, обнажающей красивые длинные ноги. В губах, накрашенных вызывающе ярко, тонкий и длинный мундштук, в нем тлеет самокрутка с особым терпким ароматом. Девушка заправляет кучерявую короткую прядку за ухо, кокетливо выпуская струи дыма, вытягивает шею. А взгляд, ревнивый, надменный, кошачий, — для Эльмоту.  — Будь добор, возьми у Харли шампанского. Оно самое приличное здесь, — донесся до юноши сладкий голос.  Он кивнул. Как раз направлялся в сторону этого злачного местечка. Шаткий дом, который гордо именуют кабаком или корчмой, стоит на самом краю улочки и подпирается двумя цветущими деревьями: грушей и яблоней. В ветреные дни они стучат ветками в окна второго этажа, где за сальными безвкусными занавесками живут и встречаются частенько с клиентами куртизанки. Там же обитают хозяева «Дички», там же готовят из одноименных яблок и груш странное дешевое пойло. Оно кажется не сильно мерзким на вкус и потому уже много лет приносит этому местечку огромную популярность.  Помимо фирменного, здесь всегда разливают пиво, сомнительные настойки и привозное вино. А за стойкой обычно вертится девушка с добрым личиком по прозвищу Милашка Харли. Она получила его за свою улыбку и громкий звонкий голосок, детский немного. Рябое от веснушек лицо обрамляют кружевом белые кудряшки, и темные глаза мутного цвета озорно изучают всякого, кто заходит сюда. А юбка и фартук с кучей карманов, в каждом из которых лежит что-то замечательное — карамельки, монетки, ягоды, фантики и сухие цветы, — не мешают, только помогают разгонять особенно веселых посетителей. Для трущоб Харли хорошо говорит и отлично поет, а столы сделаны достаточно крепко, чтобы выдержать танцы на них.  Когда Эльмоту подходит к корчме, он слышит знакомый голосок:  — Славен праздник своим кутежом, А история — добрым концом. Ты зайди к нам на огонек, Тут об этом споет паренек!  Слова всё повторялись, повторялись… и птичье любопытство потянуло Эльмоту внутрь. Там, среди привычного пьяного икания и воя, заплетался один особенно яркий голос и замученно визжала дешевая гармошка: — Я пьянчуга, я весел всегда, Вот такая чудная судьба. На гармони играю всегда, Здесь сижу от утра до утра!  Фразу встречает веселый звон, а ястреб встает у стойки, где Милашка натирает бокалы.  — И давно он тут? — интересуется Смерть.  — С неделю, — улыбается девушка, — рада тебя видеть, Эль. Но тот слишком занят незнакомцем.  — От меня убежала жена, Ну и пусть — зачем мне она?  Тут грохот поднимается такой, что Харли приходится свистеть, чтобы его остановить.  — Пьяный я, и жизнь моя Будет шумна и весела! А когда ястреб тот прилетит, Очень быстро сам замолчит.  Эльмоту заинтересованно вытягивается, хитро ухмыляясь. — Пивом я его оболью, Монетой чеканной ему заплачу!  — Он услышит, как этот поет,  И сам по себе мимо пройдет, —  хлопает Эльмоту по плечу отходящая к другому гостю Харли.  Смерть фыркает. — А потом продолжу кутить, Пить, курить, девок любить! «Н-да, — думает Эльмоту, — сильно же его задело, что жена ушла».  — Славен праздник своим кутежом, А история — добрым концом! — Девка славна рожей своей, — продолжают в углу.  — И парой круглых грудей, — подхватывает кто-то в стороне.  — Пиво славно вкусом своим, — добавил какой-то оборванец у стойки.  — Мясо и рыба — чем-то другим! — замечает девушка на лестнице, ненадолго оторвавшись от клиента.  — Ну а я славен песней своей, Развлекаю прочих гостей. Ты монет насыпь от души Или пива мне закажи. Я тогда чуть-чуть помолчу, Поблагодарю и снова начну!  Эльмоту, пробираясь в толпе, внимательно изучает весельчака: он молод и крепок, с колючей светлой щетиной и длинными волосами, стянутыми в хвост. Лицо его покраснело от питья и опухло, предполагает Смерть, распознавая худые скулы под щеками. Глаза выпучены и мутны, как у тухнущей рыбы. Рубаха вся запятнана выпивкой и немного кровью, а на столе лежит помятая фуражка извозчика.  — Роса, пива мне и моему другу, — рухнул рядом Эльмоту.  Девушка кокетливо подмигивает и уходит куда-то в сторону.  — Друг? Ты кем будешь? — промычал блондин.  — Эль.  — А я Тео. — Он протягивает свою мозолистую, жилистую грязную ладонь. Эльмоту пожимает ее и обнаруживает, что пальцы оказываются липкими, но от чего — понять не смог.  — Что делает рабочий человек в таком затхлом местечке?  — Да это, там же, ну, Пляска же. Килве́т по-ихнему. Вся Слепая занята этими узкоглазыми, вот и жду здесь, когда дурь эта кончится. Вот, на гармошке играю. Слыхал, как пою? — гогочет мужик, не замечая заинтересованного блеска в чужацких глазах. — Сам придумал! — И с чем же ты ходишь по Слепой? — интересуется Эльмоту, отхлебывая из кружки с половину пенного. — Да с чем придется — с людьми, с зерном, с рыбой… Я обычно хожу-то дальше Хэ́миша, к мельницам Хэйта, а бывает — тащу почту до самой Рыбьей Тиши. Ну это тот странный порт на севере, где еще этих, ну противных, ну рыжих много. Готовят там какое-то совсем странное пойло… И разговор, ровно как оно, полился в углу старой «Дички», и кое-как официантки успевали носить болтунам новые кружки. Когда Ксандр уехал в город, Аврора почувствовала какое-то тихое, спокойное счастье. Это то чувство, которое она испытывала каждый раз, выходя утром в сад, и не важно, какой сезон был в нем: летом радость приносили писк птенцов и пение их родителей, осенью — сбор урожая, зимой — блеск снега, заносы, ель в дальнем конце, вся в огнях… Только весна не приносила обыкновенно девочке никакого счастья. Цветы, запахи, теплеющее солнце, день рождения — всё оставалось позади печалей. Нежных печалей, больше похожих на грустную радость, лиловую, тягучую, как мед. Часто в часы ее она спускалась из своих комнат в музейную залу, где живы патювроны и ко многим рамам приколоты перья с цветами из желтых лент.  Аврора стоит среди своей спальни и думает, разглядывая кружева по подолу нижнего платья, как бы ей одеться к вечеру. Корсет немного мешает дышать, и оттого ленивые мысли ползут еще медленнее, чем обычно. А красное маленькое яблоко, хоть и невероятно вкусное, не придает никакого вдохновения.  За окном портится погода. Серые тучки-оборки собираются посреди голубого неба и белых кружев облаков, и розово-зелененькие деревья смотрятся на их фоне как-то особенно красиво. Куда-то на север летит стайка ласточек, весело переговариваясь где-то высоко. Полупрозрачные занавески взлетают легонько от ветра и надуваются, словно паруса, и рыбками мелькают вокруг воробьи — необыкновенно тихо для своей породы.  Тут, заглянув в гардеробную, крошка Аврора увидела идеальный наряд и с восторженным визгом выскочила обратно в комнату.  — Китти! Ты не могла бы мне помочь? — кричит девочка, и служанка возникает перед ней минуты через две.  Китти долго была неказистой темноволосой и немного тощеватой девушкой с простым лицом и прекрасным голосом — за него ее и взяли работать, но в последнее время приобрела во внешности особенную трепетную женскую красоту. Она лет на пять старше Авроры, но внешне этого практически не заметно. Как и все слуги, она носит чепчик, как ни странно весьма ей идущий, и простое серенькое платье с вышитым цветами воротом. Сегодня это лаванда, обрамляющая и край передника.  К тому же Китти, хоть и из трущобных детей, достаточно умна и, разглядев в стороне платье, ныряет в гардеробную. Пробыв там с минутку, девушка выносит туфельки, которые оставляет надевать Авроре: хоть она и изнеженная особа, подобное обожает делать сама.  Девочка быстро оделась, и служанка принимается заплетать ее замечательные золотистые волосы. В обеих возникает от этого действия особенный трепет.  — Я помню, — замечает Аврора тихонько, — как ты убирала мне волосы на мой первый бал, когда еще папенька был жив. — Она смотрит на служанку, опустившую взгляд за работой, через зеркало, и ловит добрую ухмылку.  — И я помню, — отвечает Китти.  — Тогда была заколка вот эта, с цветами.  — Да. Вы просили еще прикрепи́́ть к ней вуаль, как у тетушки Мирабеллы с картины. Это была настолько замечательная комбинация, что принц Ролан тогда провел с вами почти весь вечер, а Зефир, помните, художник из Сэклвалеса, изобразил вас в ней на семейном портрете.  — Ну и память у тебя, Китти! — смеется изумленно Аврора. — Это было три года назад!  Чуть погодя девочка смотрит через зеркало на служанку и тихонечко спрашивает, будто это что-то стыдное:  — Сделаешь мне так же?  — Конечно, тилуа́, — улыбается Китти.  Сова летит над дорогой Слепых — той, что лежит между Хэ́мишем и Чертой, и выглядывает среди народа нужную голову. Это оказывается ужасно сложно: толпа, напоминающая больше шумную стаю птиц, мечется между двумя рядами загонов и кибиток, кривых столов с товаром. На одной из площадок, огороженной крепче других, сегодня пусто, но люди из рабочих колотят на ней полукруглые трибуны. Никаких соревнований. Все готовятся к вечернему празднику — зениту Весенней пляски. Матушка Пу́странь свяжет сегодня двух молодых людей, и даже Грета будет здесь.  Дней здесь в неделе семь, и сегодня четвертый — зенирь, самая ее середина. Три дня до этого и три дня после будут кочевники соревноваться и выяснять, чьи лошади, собаки, овцы, коровы… в общем, чей товар лучше. Но вот моют лошадей, готовят платья и жилеты, распеваются кочевники, разыгрывают свои странные инструменты из костей, рогов и волоса, раскуривают трубки, и все — не отрываясь от бойкой торговли всем, что есть.  Но вот одна кибитка развернута от дороги, а вокруг нет никакого загона — туда и надо сове.  Она скользит сразу внутрь, за плотную ткань, и садится в кочевничьем платье на пол. Веера нет, но перья вплетены в длинные тяжелые косы. Больше ничего не сменяется в ее легкой фигурке.  — Кефпи́́, белокрылая София. Не удивляйся, я знаю тебя — ты успокоила мою тюше́н несколько лет назад.  Это жухлый, сухой старик с невероятно густыми для своего возраста волосами, сплетенными в тоненькую косу. Он обладает особым, совершенно молодым взглядом, и в нем нет привычной старческой слабости, а блестят каплями росы новые и новые идеи.  Он притягивает к себе Софию, и она, потеряв равновесие, прижимается птичьей щекой к мужчине и слушает, слушает его тихий сбивчивый голос, его бормотание.  — Я написал о тебе, тилуа́ Драпжеды́ Фугле́р. Как полетишь — возьми книжечку. Не забудь хоть ты старика Джемаля.  Хватка человеческая ослабла, и птица, взмыв под низкий потолок, ринулась к нему, обхватив как будто белыми своими крыльями его дрожащие худые плечи, когтями впилась в плечо. Жизнь из взгляда улетает, словно пушинка одуванчика, и замирает в глазах кроткая признательность.  София поднимается, гладит его седые волосы, сует книжку за пазуху и выпархивает прочь.    Эльмоту отрывается от своей веселой беседы и кружки пива, оборачиваясь на затихших гостей корчмы: они все пялятся на мальчишку у стойки, с которым любезно общается Милашка Харли. Она вытаскивает из-под стойки бутыль чего-то мутного и продолжает:  — Эть на, какого сюда притащило! Эй, малый! Не лопнешь?  Зал захватывает тупой гогот. Даже Тео хрюкает что-то и ухмыляется, хватаясь непослушной рукой за ручку полупустой кружки. Только Эль приглядывается. Жест, цвет, обрывки голоса, доплывающие до него через шторм прочего шума, будят в нем хищный азарт, и пьяный блеск добавляет только в долговязую фигуру опасности. Собеседник хватает своей жилистой рукой Смерть за плечо, дергает к себе, и стул, поднявшись на дыбы, теряет всякое равновесие. Вместо шерсти фрака в ладони оказывается крыло, но пьяной голове не хватает реакции отпустить.  Эльмоту замолотил крыльями по столу, опрокинул кружки, взвизгнул, вырываясь. Когти метнулись в воздухе, и обессилившее тело рухнуло на стол. Ястреб вскочил на его голову, спрыгнул вниз и отряхнул фрак.  — Опять стирать, — шипит.  Ксандр высыпает на стойку деньги и оборачивается. Злой желтый взгляд, звериный совершенно, вдруг будит в его молодом авантюристском уме давно забытое чувство страха. Сердце тут же заколотилось бешено, воздух вылетел шумным вздохом, резко, как от удара, и руки поспешили схватить бутыль, ноги — унестись прочь. Ястреб глядит на него из своего угла, но не выходит.  «Сегодня исполню обещание», — решает Эльмоту, выбираясь к стойке.  — Харли, две бутылки лучшего шампанского, — отмечает он хрипло, шарясь по карманам.  Девушка же просто машет и улыбается, отдавая заказ.  — Возьму из запасов твоего, — Харли кивнула на угол, где сидел до этого Смерть, — собутыльника.  Эльмоту улыбается и с легким кивком выходит, пошатываясь.  Аврора не привыкла, что дом пуст. В нем раньше всегда было как-то интересно и живо и ничего не казалось скучным. Но море однажды отхлынуло слишком сильно, унося с собой главное сокровище дома — его хозяина. Некому больше с девочкой носиться по коридорам, смеяться, гулять в саду. Единственным утешением для нее стала зала, где, наверное, с несколько сотен глаз смотрят со всех сторон на тебя, пока не видишь.  Каблучки стучат тихонько по полу омертвевшей без людей и музыки бальной залы. Шелестит платье, переливаясь перламутром в тусклом домашнем свете. Вуаль скользит в воздухе легко, открывая прелестное лицо юной госпожи. Ей ужасно хочется увидеть отца в этот трепетный день. Камушек блестит на пальчике, колечко делает руку тяжелее.  Вот и музейная зала. Открыв тяжелую белую дверь, девочка заходит внутрь и тут же чувствует что-то неладное. И без того взволнованная, пробегается взглядом по полусотне портретов своих предков и никак не может понять, что же не так, пока не оборачивается к семейному портрету.  Сердце сжалось. С картины смотрят трое: высокий, статный, светловолосый мужчина с будто бы блестящими глазами, тонкая женщина с жемчугом на шее и великолепными локонами и девочка лет пятнадцати, тоненькая, как мать, и статная, как отец, в чу́дном розовом платье и с заколкой с вишневыми цветами в золотистых волосах. На плечах лежит длинная шелковая вуаль, убранная от лица. А глаза счастливые, прям искрятся от восторга детского: новый веер! Аврора коротко смотрит сейчас на свои руки и раскрывает его, первый подарок нынешнего жениха.  Ничего будто не изменилось в ней. Только глаза погрустнели.  Тут Аврора замечает, что к раме теперь приколото не одно белое перышко, а два, и тут же все понимает.  На глаза наворачиваются слезы, и все тело вдруг стало тяжелым. Невероятно тяжелым. Девочка опускается на колени и упирается лбом в стену под картиной, рыдая беззвучно, горько. Ее скорби почти не видно, только плечи дрожат мелко и дыхание рвется. А слезы текут, текут…  — Отец мой, — начинает она, заикаясь от волнения, — унесенный водой, и мать моя, уведенная болезнью, разрешите мне выйти замуж и стать женой для юноши, которого я люблю всей душой и сердцем. Благословите наш союз, сохраните…  — Тилуа́, экипаж ожидает вас, — замечает вкрадчивый голос кого-то из слуг.  — Пятнадцать минут, — бросает девочка и продолжает свое невнятное бормотание.  — Чего это она? — шепотом спрашивает старая графиня с портрета выше семейного, и вдруг поднимается в комнате страшное шуршание голосов патювронов: — Какая красавица! Аж самой себе завидно!  — Жаль сиротку.  — А у нее точно доброе будущее, я отсюда вижу.  — Ты так и про меня говорил, старый хрыч. Дак меня ястреб заклевал!  — Ну, знаете, недолго будет ей счастье в браке.  — Это поначалу, а потом, может, и нормально.  — Ну-ну, не загадывай вперед.  — Эй, Авророчка, посмотри на меня! Бабушка благословляет!  — Сладенькая девочка.  — Крошка, не плачь. Все уходят, и ты уйдешь, нечего тут плакать.  — Она сейчас опоздает, — замечает строгий мужчина с картины напротив часов.  Те пробили получас, но Аврора не слышит ничего, кроме собственного горя. Даже прошение говорит просто так, на память, как заведенная кукла: силы душевные на исходе. Тишина звенит вокруг.  А за окном начинается дождь.