Птицы танцуют в зените

Эна, дочь почившего рымаря, накинула на длинноногую Жару седло и чуть не свалилась с облучка своей кибитки. Просто так ей не удавалось оседлать кобылу: не хватало роста. Удивительно, что Жара выше всех остальных во всей общине и необычной золотисто-рыжей масти.  Девушка оглядывается на десяток лошадей в загоне. Низкие, крепкие, в основном буланые и соловые со всяческими отметинами. Еще две, помимо Жары, стоят отдельно, за кибиткой, у камней, и жуют свежую траву. Обе беленькие, но с совершенно разными гривами: одна золотистая, другая — почти черная. Их вывел отец Эны и велел их не продавать, даже если совсем сложно будет.  — Эй, девушка, — окликивает Эну кто-то со стороны, — сколько за всех?  — Подождите, сейчас! — пыхтит девушка, затягивая подпругу.  Кое-как застегнув ремешок, она спрыгивает на землю, чуть не падает из-за ездовых ботинок, выпрямляется и приподнимает полы платья — она еще не успела надеть рубашку на вечер. Ее милое плоское личико обрамляют темные косы с вплетенными в них совиными и ястребиными перьями. Сразу видно — в сегодняшнем торжестве у нее не последняя роль.  — Здравствуй, Эна.  — И тебе не хворать, Гелен. Тебе правда нужны лошади?  — Неа. Пришел повидаться перед праздником.  — Тоже принарядился? — усмехается девушка, кулаком подпирая щеку.  — В нашей части танцую пастуха. И Лютик, — он оборачивается на сидящего рядом кудрявого золотистого пса, — тоже. Тебе нужна помощь с Жарой?  — Вроде сама…  Эну прерывает грохот, и она, переглянувшись с приятелем, кидается к Жаре. Кобыла стоит без седла и шкуры на спине и лениво тянется к траве. Лошади сзади разволновались и зашумели, расшевелив кибитку, и та чуть не уехала ниже, благо ребята вовремя спохватились и дружно хватают бунтовщиц.  — Нет, — вздыхает Эна, — все-таки нужна. Принесу корду.  Городской три́кен с кривой дудочкой сидит на бортике ротонды и покуривает тоненькую трубочку. У него во рту сухо и в глазах двоится: долго не пил. Но держится, ведь наемщик так сказал. Он вообще, наверное, богатей какой-то.  Но Ксандр богатеем никогда не был, только актеришкой и баловнем, которому танцы и шампанское куда важнее семейного благополучия. Ему нравится запах пастушьего табака, и он стоит рядом, прислонившись к колонне, и дышит сладеньким дымом. В голове от него смог виснет. На душе спокойно, как овце в добром стаде и грозе в ясный день, и солнце, пробивающееся через розоватые вишневые лепестки, греет щеки. Мальчишка, руки в карманах, думает только о том, как хорошо будет им с его милой Авророй. — Хорошая с нас партия: мне деньги, ей — мозги, — говорит Ксандр вполголоса, и ручей, словно поддакивая, звенит рядышком.  Вдруг среди деревьев показывается беленькое пятнышко. Оно становится все больше, больше, и скоро в нем различается Аврора. Ее подвенечное светло-серое платье с розоватой грудкой, как у белых голубок, вуаль, цветы в золоте волос... Ксандр замер, забыв на секунду о дыхании и, кажется, даже о сердцебиении, и любовался своим пятнышком.  Главное, что своим.  Пастух рассыпает по полу пепел ровной полоской, жених спрыгивает за нее. Ухмыляется, видя невесту совсем рядом. Вот шаг, другой — блестят атласные туфельки в жемчуге и росписи. И не портит весь ее портрет черная траурная лента на плече, белое перышко под ней.  — Что случилось? — шепчет игриво мальчишка.  — Мамаша померла, — отвечает отстраненно девочка.  Все в Ксандре вдруг возликовало, и рыжее лицо озарило настоящее счастье.  Нареченные опускаются на колени, крепко берутся за руки, и волшебная музыка изливается на них. Ноты скатываются по ткани, смывают пятна и дурные мысли, расчесывают мальчишеские волосы, и весь круг ротонды заполняется зверьем: птицами большими и маленькими, зайцами, мышами, сусликами, ящерицами, лягушками, белками. Даже куница вылезла. Лошадь Ксандра тоже стоит совсем рядом, косясь на молодых. Мелодия объединяет всех, делает единым целым каждого, кто находится здесь.  Даже ястреб, перескакивающий на вишневой ветке, ощущает, как магия касается и его, вплетая в свой хоровод. Эльмоту видит, как горят у животных глаза золотом, да и у пастуха тоже — Саламга́н явился поглядеть на тех, кого венчают.  Словно по сигналу молодые в один момент поднимаются на ноги и тянут вместе с дудочкой ноту. Она вдруг обрывается и сваливается, поломанная, в воду. Сыпятся цветы и лепестки, животные, издав по звуку, кидаются по домам. Кроме гнедой кобылки — ей домой не надо. — А теперь, мое счастье, — говорит Ксандр, — мы поедем с тобой на Килве́т. И будем сегодня...  — Ах! — светлеет Аврора, — правда...  — Да-да, — улыбается мальчишка, — сегодня мы будем там гостями.  Он проводит по девчачьей щеке пальцами, притягивает к себе и уверенно целует, будто зная, что все дальше будет хорошо. София чувствует себя странно. Голову немного кружит, тело ломит, и все тянет ее полежать еще немного, закрыть глаза и не вставать. Девушка рушится обратно, но не засыпает снова, не погружается в воспоминания о далекой человеческой жизни. Она слушает и прислушивается к миру вокруг. Его движение заменяет ей сон. Пу́странь шуршит и шумит весною. Вокруг кибитки ходят кудрявые овцы, то и дело блеют, непрерывно шуршат травой. Вот сонный пес выбирается из-под кочевничьего дома, встряхивается и принимается за свою работу. Птичка-крошка пищит на крыше и скачет по ней туда-сюда, словно что-то разыскивая. Свистит ветер, кружа над тюльпанами и колючками, слышатся далекие разговоры.  Вдруг Софи встрепенулась, поднялась и выпрямилась — в стороне слышались чьи-то крики и рыдания.  — Какой же он идиот, — вздыхает сипуха, вылезает из пустой кибитки и летит прочь.  Ястреб же со всей злостью, со всей неистовостью клюет и бьет крыльями девушку. Она очень мила, да даже и красива по-своему. Косы длинные, хвостами метут землю, а пальцы взрывают голову, больно ногтями врезаясь в кожу. И ей не больно от клюва.  — Забери меня, ястреб! Прошу, забери! — воет, рыдает, падая на землю, кочевница. — Пусть не будет меня больше!  Но Эльмоту не касается лапами ее спины, сколько она ни просит. И заговорить не может — знает ведь, кого зовет. А ей еще жить и жить!  Смотрит ястреб, а кровь темная падает на землю с мелких ран. Чует — мерзкая, невкусная, горькая вся.  Сил нет уже ни у девушки, ни у ястреба. Лежит она в поле замученная, не столько Эльмоту, сколько самой собой, и смотрит пусто в синее небо.  — Почему, скажи, Смерть, я такая уродина? Почему глупая такая? Почему настолько противная? Ты же Саламга́на страф тилу́, спроси у него! Зачем я здесь, такая... такая... Плохая!  От крика трава шевелится. Эльмоту стоит в стороне. Вдруг видит — змея у девчонки из рта ползет. Вся черная, глаза злые, красные крапинки на языке, яд капает. Взлетает он, хватает, тянет со всей птичьей силой, но шипит зверюга, сопротивляется. Тут лезут ее змееныши, смотрит Эльмоту, съесть пытается, да не даются.  — Ты что! Не трожь! — кричит по-совиному София. — Съешь, да сам и помрешь! А ее не спасти уже, ее змеи и прибьют! Мы тут не нужны, от ненависти своей она и погибнет! После только!  Ястреб взлетает, оставляя девушку истекать кровью в поле. Со стороны уже бежит ягненок с рыжей овчаркой. Та заливается лаем, и кто-то из людей выглядывает из кибиток.  — Мэле! — кричат. — Что опять случилось на ефе Килве́т, Мэле?  Немолодая женщина бежит за зверьем, прихрамывая, охая и ахая. Ягненок с присущей его роду наивностью лезет к девушке, и старшая змея скользит по его белой шерсти. Дети ползут с ней, уходя от хозяйки. Ягненок блеет во всю силу, но толку в этом нет — ненависть девчонки уже грызла его изнутри и снаружи заживо. Шерстка покраснела. Бедняга валится на землю, а змеи, мертвые от доброй крови, окружают его.  — Гелен! — кричит женщина. — Гелен!  Когда никто не отозвался, видит Эльмоту, она пошла за похоронным ковром. Раз ягненок спас ее дочь, то и похоронен должен быть как человеческий ребенок.  — Переоденься, — приземляясь, замечает София, доставая трубку и кисет табака из сумки.  — Да ну, — фыркает Эльмоту, — зачем?  — Идиот, — закурив, вздыхает София, — чтобы глаза не мозолить, не торчать в толпе, как корова на дороге. Нам сегодня с Пляски не улететь.    Эна равняет приструги стремян, а Гелен держит недовольную кобылу под уздцы, когда ребята замечают неладное. Под лиловым вечереющим небом откуда-то со стороны Пустрани несется крошка Эйми. Ей всего четыре года, но важности на все пятьдесят. Наряженная к вечеру, она пыхтит изо всех сил и бежит, как только может. Путается в ногах и падает на пузо, отчего только больше бесится. — Гелен! — орет Эйми. — Гелен!  Братец закатывает глаза, и Эна неловким движением заставляет Жару взволноваться сильнее. — Гелен! — взвизгивает девочка, подбегая совсем близко.  Лютик недовольно порыкивает. Жара фыркает и дергается. Бубенчики, вплетенные в ее гриву, мелодично звенят.  — Что тебе? — спрашивает парень.  — Там твоя сестра полоумная…  — Она и твоя сестра.  — Там твоя сестра опять ястреба позвала и ягненка убила. — Девчонка показывает язык и фыркает на недовольную собаку.  — И что?  — А помочь не хочешь? Он ее совсем издырявил!  Эйми надувается, упирает руки в боки и краснеет от натуги. Хотя последнее, наверное, вина заката.  Эльмоту, проходящий мимо вместе с Софией, ухмыляется. Та тыкает больно его в бок, и он ухает, рассмеявшись.  — Иди к маме, жузга́, — отмахивается Гелен, — я после приду.  — Ну-ну, позже он придет! А ягненка готовить кто будет? Дед помер же, а папенька занят. Не положено нам колдовать!  — Эйми, он скоро придет, я его долго не задержу. Мы почти закончили, Гелен мне помо…  — А тебя не спрашивали, цнука! — фыркает Эйми.  Эна вздыхает, закрепляя стремя, и отходит заплетать хвост кобыле. Гелен крепко сжимает повод, лошадь недовольно всхрапывает и, забеспокоившись, косится в сторону Смертей, гуляющих по Слепой. Пес лает, рычит, но не кидается на хозяйскую сестру, даже не вскакивает.  — Я с тобой дома поговорю, — громко замечает Гелен и отворачивается к лошади, намереваясь прекратить разговор, но Эйми дергает его за рукав, канючит, скрипит, как плохая деталь, воет, повизгивает — все делает, только бы взбесить. Гелен долго держится, но, вскипев, после трех минут визга и стонов хлопает звонко сестру по щеке: — Прекрати, жузга́! Кобыла пугается и поднимается на дыбы, выдирая повод. Эна кое-как успевает отскочить под колеса кибитки. Взволнованно шумят лошади в загоне, переругиваются, расшатывая кибитку. Лютик золотистой молнией кидается на девчонку со всей своей дикой, непривычной для человека собачьей яростью, раскатисто рычит, срывается на лай… но хозяин останавливает его. Эйми, заливаясь слезами, сидит на земле, и только брат закрывает ее от неспокойных животных. Даже змейка, тоненькая, рыженькая, сверкнув неясным мировым золотом глаз, спешит улизнуть от Гелена прочь.  — Уходи, — рычит Гелен, — я буду позже.  Девочка зайцем несется прочь под разгоряченное ржание и лай.  — Ты в порядке? — кидается юноша к подруге, и та кивает, обнимая его, утыкаясь лбом в плечо, он отвечает ей, прислонившись лбом к макушке. Неясное, неизвестное слово вертится у них в головах и выливается дрожащим перепуганным дыханием. И несмотря на внезапное безмолвие всего мира, они говорят. Просто на неизвестном никому языке.   Закат расплескался сладким пойлом по далекому горизонту. Ругаются златобровые тетерева среди невысоких еще колючек, токуют. Тетеря смотрит на них удивленно да идет прочь, смешно перебирая лапками.  Раздается в Пустрани голос, нет, песня какая-то, булькающая, гулкая, — это кочевничья дудка курлыкает. Закрываются дза́нчи. Пропадает запах кумыса. Уносят мотки шерстяной нити, корзины, трубки и табак, горькие настои и сладкие отвары. Уходят от Слепой дороги овцы и молодые бычки, екнифра́зы и тило́ны и их голоса. Пустеет рынок, чтоб утром наполниться снова до краев, до отвала, до Черты, до Больной дороги звуками, ароматами, тряской и жизнью. Всё сходится к большому полю, где идут еще приготовления.  Люди, весь Пу́страньский народ, становятся в круги разного размера: в центре площадки собираются трое тетерей и шестеро ведающих, парами. У первых дудочки-булькушки, а вторые голосами своими курлыкают по-птичьи; вокруг восемь курихов, в руках которых дымят трубки; крепко сплетен следующий круг, где у каждого из шестнадцати гостей — по вишневой ветке, слабо — круг родичей, которых столько же, но их кольцо шире. После, обнимая всех внутри, стоят прочие — старики и дети, которые плохо держатся на ногах, несуразные подростки и их родители с грудными детьми в узлах за спинами. Здесь все собрались, только главных в кругу нет. Они стоят друг против друга по двум сторонам его, все изъеденные волнением. У них рукава широченные, волосы заплетены, и в них цветы, перья… а ноги босые, уже холодные — перваш первашом, но земля еще прохладная.  Вдруг резко стемнело — растаяло солнце-искорка на далеком небе, и загудели голоса волнами, из самого центра танца. Туда влетают беленькие нареченные, и песня оживает морем веселых голосов:  — Ой перва́ш, зве́нирь, зве́нирь, Са́то затало́, Мэле при́ме, приме́, приме́ Натэ и родние! Ой веста, зве́нирь, зве́нирь, Наво гон са Сиой. Мэле васьме́, васьме́, васьме́ Натэ и роджите! Пу́странь-Мэле, патори́, Отюсьме та раземи, Наречоных атори́ Та он нат ниувези́! Станой тилуа́ мели Сваш́е пепели́, И кара́шит тан поэ́ле, Пу́странь-Мэле! Когда мелодия собирается стройно, круги, замолкая ненадолго, начинают двигаться в ровном порядке, и земля начинает плясать, подрагивают скамьи. Начинается Пляска, Килве́т, и всё теперь ей подвластно.  Танец разгоняется, пока не остаются только четыре круга и нареченные. Все резко замирают, только песня звенит оглушительно в ушах. Гости поднимают ветки над головами, и цветы падают им под ноги. Аврора, свежая, в своем пышном платье, смотрит восторженно на стоящего против нее Ксандра. Он растрепан, устал и весел, хоть и не трезв. Последний факт скрывает от девушки вуаль влюбленности, и ей кажется, что он влюблен в нее настолько сильно, насколько возможно. Им отлично видно друг друга — тетери встают на колени и играют с них. Курихи и ведущие кланяются, отпустив руки. Нареченные лежат в центре, сложив головы друг другу на спины, и ждут.  Песня утихает. Аврора застывает, увидев, как за спиной ее любимого появилась кудрявая три́кен на чалой лошади. Она курит, и дым летит девочке прямо в лицо. «Сладкий», — замечает та.  Гости кидают в центр ветви и отходят, будто по сигналу. Проскальзывают мимо курихов и ведущие, разойдясь каждый в свою сторону. Тетери складывают к нареченным свои дудочки и замирают сидя, и через них курихи переступают к костровищу. Среди цветов и дерева лежат нареченные, безмятежные вовсе, спокойные. Горячий пепел сыпется им на спины и головы, и люди отходят от них, рассматривая рождающееся пламя. Оно неловко ползет по бутонам вишни, тюльпанам в волосах, сухой коре, ткани и все больше входит во вкус. Чалыша вдруг прыгает, и Грета переворачивает трубку ровно над центром костерка. Пламя вспыхивает ярче. В нем и тает Пу́страньская хозяйка.  Из огня вырываются две белые птички. За ними кинулись две птичьи тени — сипуха и ястреб, голодные и быстрые.  Стоит им пропасть в сумерках, все люди следуют примеру огня и пускаются в пляс.  — Он тан поэ́ле-эле-эле Он кара́шит к Мэле. А са юнте шестро́, Са си́вро иву чон, Зуу́ сузр́о ко моло́!  Разносится по площадке хор. Пламя стелется им в ноги, дым расползается низко, едко. Но нестрашны они, слабые еще, ровным рядам тюже́к Морь. Девушки выстраиваются в длинные колонны и идут мягко, будто плывут подле костра. Не дрожат плечи и длинные юбки, скрывающие полностью ноги. Овчинные жилеты и завитые мелкими колечками волосы, тяжелые рогатые уборы у самых старших и высокие пушистые шапки у младших делали из танцовщиц заблудшее в зените стадо. Блеют их голоса, стучат каблуки, и дым скрывает будто бы всё оставшееся — вот и кружат вокруг пламени овцы, барашки и ягнята…  Вдруг раздается грохот, вой, шум — выносятся, разрушая милый облачный мир, Шестеро и Чон. Их шубки целиком увешаны бубенчиками, колокольчиками, черепками, а вместо человеческих голов — зубастые звериные морды с блестящими глазами, торчащей шерстью… Они скачут над пламенем, хохочут и разгоняют стадо, рушат порядок, убивают спокойствие, поют:  — Сузр́о чон ни Драпжеды́, Шестро́ кише́ ти́руы — Ди́случ тябы госви́, Ди́случ тябы игви́, Зуу госви: Пча́ни — ца́ги, Ча́ни — го́сви, Чо́ни — зу́бмех, С умсбе́х! — Пу́странь-Мэле, увези́, Зуу Драпжеды́ рози́!— визжат, разбегаясь, девочки-овечки.  Вдруг поднимается лай, замирают, трясясь, Шестеро и Чон — золотой молнией выносится на них Лютик, разгоняя тьму, словно рассветное марево. За ним, высоко поднимая ноги и подскакивая, выходит Гелен с дудочкой в руках и посохом из сухой Пу́страньской колючки за спиной. Пес ловко прогоняет врагов прочь и принимается собирать девичье стадо обратно. Гелен же вышел в центр, оставив пламя ровно за своей спиной, и принялся танцевать: он легко, высоко и разно прыгает, быстро вертится на земле и в воздухе, ловко падает (точнее, приземляется так близко к земле, насколько может), выкидывает ноги, вскидывает руки, топает и смотрит так живо в толпу, что сложно понять, кто пластичнее и мягче — огонь или три́кен.  Эна сидит в седле, в стороне от зрителей, но каждый раз ловит взгляд приятеля — уставший и насмешливый — на себе. От этого появляется, томится под костюмом какое-то новое волнение, которое душит любое другое.  Юноша вскакивает, воздевая к небу руки вместе со всем хором, и обрушается на землю, прижимая к груди что-то беленькое. Танец умер, веселый пес гонит прочь своих овец, а Гелен идет, высоко поднимая ноги и подскакивая как в начале, но не играет больше. Смотрит на всадницу в стороне и прижимает к груди птичку.  Эна испуганно вздыхает.  Тезпо́й выбрал его своим знахарем.  Жара боится.  Эна, честно говоря, тоже.  Пламя поднимается высоко, до середины конской груди, вспыхивая иногда и ярче.  Боятся они и до, и после, и теперь, когда ровной рысью оказываются на площадке. Эна приподнимается в седле и оглядывается: вокруг кольцом стоит хор, а за спиной жарко и жутко.  — Он хоре-хорета́, Нук быцрида́ канрита́? —  несется кругом мелодия, и лошадь вертит ушами, пытаясь понять, кто именно с ней говорит.  — Мэле тон Пу́странь госви́, Фугле́р с вента́ босви́, Клюме́ ловези́. — У́мсблех канрита́! — пропевает в ответ легким своим, звонким голосом, почти не дрожащим от испуга, Эна и крепко берется за повод.  Жара пляшет кругом, ускоряясь до рыси и становясь обратно, когда девушки в третий раз повторяют слова хозяйки.  — Он хоре-хорета, Нук быцрида́ голвезита́?  — Та илга́та, та госве́та, Пу́странь уцбех гжетыелта Егно́к го́цбах, Епа гвика́, Хпига-хпига-хпига!  Жара пускается рысью по широкому кругу у костра, переходя на галоп, и наездница выхватывает с пояса длинный сухой прут. Тут же вспыхивает его конец. Сердца колотятся, новое волнение охватывает обеих.  Огонь чарующий тянется своими руками к Жаре и Эне и опаляет, не двигаясь дальше, кончики волос.  — Он хоре-хорета, Нук быцрида́ аторита́? — будто не хор, а костер ритуальный поет.  И наездница, и кобыла растерянно оглядываются по сторонам — всех сожрало желтое марево. Взгляд бежит по всем глазам, рядам, сторонам, но все равно не находит никакой поддержки. Полчище волков, кажется, каплет слюной, глядя на высвеченную пламенем пару. Щелкают зубами и шипят, извиваются по-змеиному. Куча ворон над добычей. Слышатся в воспаленной голове крики и стоны, насмешки, раскатистый хохот этих людей: — Сирота безродная! — Уродина! — Ты не должна жить! — Рюдоблю́д тюже́к! — Ты виновата в смерти Газиля! — Плохой человек! — Жузга́ бесталанная! — Ты всегда все портишь! — Недостойна быть здесь! — Сволочь! — Ты не заслужила этого! — Идиотка! Жара присаживается на задние ноги, и пена капает на широкую грудь. Бренчит трензель. Теряется стремя… мечется тревожно взгляд, сердце больно сжимается. Слезы охлаждают лицо. Но вдруг замечает Эна один взгляд, хитрый и острый. Он единственный горит ободрением, прямой, глаза в глаза. Девушка сомневается, что понимает, кто это, но чувствует: разворачивается гордо душа, и ком в горле падает куда-то в желудок. Слезы не останавливаются и остаются блестящей солью в уголках широкой улыбки.  Спокойствие унимает пожар, и отвечает смело Эна:  — Те тон Пу́странь госви́, Са́то с е́гнок босви́, И́твец ийви, ето тябы, Нипойме́, нио кара́шме. Анк не-ок расат хгвисто́ Госви́ Тезпо́й роджито́. Овари́, голвези́, Нак тан сат рюкже́к канрита. Стано́й еп епче тюше́н, Терэ́й, печо́й, гвойо́и! Жара срывается в галоп, и хор обливает их водой. Она, холодная, еще сильнее раззадоривает. Отступает гул в голове, и растворяется, смывается сияющая пелена страха. И тут… Пламя вытягивается, расшалившись, а кобыла, не волнуясь вовсе, рвет со всей силы через него. Клубится вокруг пушистый пар и душистый дым, блестят по-новому стремена и бляшки, камушки на плясовой упряжи, звякает по-новому трензель. Лицо, длинные косы, глаза темные — все становится еще реальнее, чем было, и во всей сияющей фигуре появляется что-то глубокое, как море на зимних пастбищах, тихое, как ясный день.  Кобыла приземляется и идет широко около хора, а Эна отпускает повод — в руках греется белая птичка.    Чалыша топчет огонь, и гаснут под копытами искры. Грета курит — впрочем, как и всегда. Медленно бредут в утренних сумерках юные знахари с белыми спящими птицами, а в светлеющем сизом небе кружат ястреб и сипуха. В стороне дремлют стада. Молчит ярмарка — она проснется сразу после венчания, когда стыдливо зарозовеет воздух, провожающий к своим кибиткам молодоженов. Недовольная гнедая кобыла со смешной проточиной на лбу косится на площадку, гремя трензелем и стременами. Всадник ее щелкает прутом, и она пускается в кривую рысь, усталую и печальную. Ей не хочется уходить с праздника, но лошадей разве кто спрашивает? Спит пес в объятьях маленькой девочки, задремавшей на шапке и жилете сестры. Злится Эльмоту, но смотрит вниз, где Грета проводит таинство.  Знахари опускаются на колени и берутся за руки, а птицы сонно устраиваются перед ними в теплой золе. Запевает дудочка, и Чалыша опускает голову. Желтеют глаза у зрителей, и Саламга́н обращает двух белых птиц в людей. Те обнимают друг друга, прижимаясь крепко, насколько могут. Прислушиваются. Колотятся в унисон их человеческие сердца.  На плечи Греты опускаются Смерти, и три́кен объявляет:  — Вовек летите по Пустрани, пойте, любите и помните, чем мир наградил вас, белые птицы!  — Обещаем, — отвечают смело молодые супруги.  — Обещаем, — вторят им знахари, хоть и должны молчать.  Сипуха и ястреб летят легко где-то между полями и перелесками. Они знают, кто им нужен сейчас, и следят вместе, хоть и устали ужасно. Вот и рыжая голова, лисья, пьяная, теряется за деревьями. Ксандр гонит кобылу домой, хочет рассказать сестре обо всем, что случилось, и думает, что все будет хорошо.  Какая наивность!  Он мчится и думает, что все будет теперь хорошо. Что будут деньги и сестре не придется работать больше, что он обеспечит ей замечательное будущее, безбедное, счастливое; что у него теперь будет семья, собственная семья, красивая и большая; что он будет любить и будет любим, принят в высшем обществе и станет, как он всегда мечтал, породистым человеком. Он мечтал, что все теперь сможет послужить ему, раз он смог сам, без особой помощи, сыграть такую партию.  Под ногами Липы знакомая узкая тропа между лесом и крутым оврагом, сердце которого — холодный источник, что бьет водопадом и ложится в низине широким ручьем. Подле него растут папоротники, цветы и дикие вишни, как говорят, колдовские. Ксандр с Ольгой обычно спускаются туда за водой и тащат к себе по пологому склону тяжелые ведра. Зато вкусно!  Вот, до конца перелеска и за поворотом — дом. И садик, и сестра, и душистый овес для лошадей…  Смерти спускаются и безмолвно летят за ним. Эльмоту злится и хохочет внутри своего птичьего тела. Еще немного, еще чуть-чуть — и будет этот противный мальчишка лежать в овраге! Вот и когти готовы, и клюв. Ястреб бросается со спины и замирает вдруг в воздухе, шумя крыльями. Перед глазами — барышня рыжая, ручей, белые лепестки...  Вдруг грохот!  Ксандр мчится верхом, выуживает пьяной трясущейся рукой из-под фрака свой маленький пистолет, тот, что совсем баловство, и стреляет.  Пуля пролетает мимо Эльмоту и поражает крыло бедной Софи. Она с жалобным криком валится на землю и оборачивается человеком.  Ястреб вспыхивает. В человечьем сознании ярость заволакивает все остальное своим диким красным светом, и Смерть со всей своей силой толкает лапами мальчишку. Тот тут же замирает в седле, тянется к спине с уже полупустыми глазами и мешком виснет, съезжая к конскому пузу.  Липа испугалась и понесла.  Ксандр еще сколько-то трясется в седле, а потом падает и долго бьется головой о землю, зацепившись ногой за стремя. Рыжие волосы краснеют еще сильнее, веки дергаются, то приоткрывая, то закрывая глаза. Лошадь взбрыкивает, и тело юноши сваливается на землю, катится вниз по склону оврага с камнями и корнями, разрывающими нарядный фрак, пятнающими кровью и землей рубашку, распарывающими кожу, и наконец останавливается у ручья, снеся в него тонкое деревце и уже не вглядываясь мертвым стеклом глаз в небо: нечем больше.  Наверху, там, где начинаются красные пятна на дороге, Эльмоту шепчет своей любимой Софии их колыбельную, и ее лицо наполняется спокойствием. Рука, кривая и страшная, привязана к какой-то палке его шейным платком, то ли для правдоподобия, то ли Эльмоту правда волнуется о ее целости и не знает, что все прекрасно зарастет.  Ястреб поднимается и, пытаясь сохранять спокойствие, быстро идет в сторону полей, надеясь там найти кого-нибудь.  — Даже после ночной грозы Травы полны росы. И рассвета заря  Ждет тебя, —  поет тихо Эльмоту Софии, быстро перебирая ногами, слова путаются, и язык заплетается, но он со всех сил поет, сдерживая панику. А ручей же в низине тихо помогает мертвецу, смывая кровь и унося с собою пуговицы. Вода, со свойственным ей спокойствием, пытается укрыть это страшное, похожее больше на слизня в носовом платке, чем на человека, нечто. Вишня-плакальщица сыпет цветы на него и на воду, птицы поют сладко, будто ничего не случилось. *Артланг: весна.