Птицы танцуют в зените

Утро клубится прохладой тумана в низинах между холмов, и солнце-засоня выходит из спальни со спутанными рыжими кудрями. Оно глядится в лужицы и пруды, качает головой и прячется за тонкой шалью молодых туч, улыбается и стучится в окно избы, где спит на сложенных руках Ольга. Ей снится тревожная мысль-синица, что пищит и не дает досмотреть милые грезы, делая их кошмарами. — Помер, — пищит, — братец твой! Упал в овраг проклятый враг! — Замолчи! — кричит Ольга и от крика своего просыпается. Вокруг вроде дом, но холодный, пустой и тихий. Нет в нем ничего домашнего. Даже ведро конной каши остыло и пахнет теперь не распаренными отрубями, дымом, отварами трав, а сыростью и затхлостью, холодом, словно в подполе. Смертью пахнет. Мысль эта Ольге не нравится. Она встает, расправляет плечи, мямля что-то устало, разминая спину, будто ей не двадцать лет и до дня рождения осталось пара месяцев, а сильно больше. Распахивает окно, и прохлада врывается в комнату. Выходит за дровами, ставит греться печку на тонких лапках, как у олененка. А, вон косуля бредет через поле, щебечут птицы. Ничего, просто утро рябое, то серое, то желтое, то холодное, то горячее… вот оно, главное свойство весенних ранних часов! Из бочки набирает Ольга воды в чайник, вешает на крюк — и дальше за хлопоты. Чистит пол, залазит на второй этаж по хлипкой лесенке. Там неприятно: пусто, мято, темно. На столике под окном пустая масляная лампа, бумаги какие-то, свечные огарки. Рядом по сторонам кучи сена и перьев, зашитые в покрывала и называемые матрасами. Они застелены лоскутными одеялами, что в любой мороз спасают, подушки лежат пуховые и перьевые. Хорошо на них спать, а не на руках. Ольга и уваливается на них, забыв, за чем поднималась, и только добрая дрема обняла ее, раздается стук. — Есть кто? — кричат. — Помогите! — Что за сволочь в нашей глуши оказалась? — бурчит недовольно Ольга, поднимаясь, и добавляет громко: — Входите! Девушка спускается и охает, слетая быстрее вниз. Не важен знакомец — Эльмоту, кажется? — важна его добыча. У Софии весь рукав и грудь покраснели, как у крошки-малиновки, а кожа побледнела так, что не ясно — полотно белее или ее лицо. Рука, перемотанная кое-как, похожа больше на свежего мяса кусок, чем на человеческую конечность. Все ослабло, словно она и не дышит вовсе, но сердце еще колотится жалобно в груди Смерти. — Вот, — лепечет Эльмоту. — Там облава была какая-то, подстрелил кто-то… — Скамья прямо, неси, я за водой! — кричит Ольга и бежит в сарай. Пугаются лошади, недовольно фыркают, похрапывают — хозяйка мимо них, куда-то в темноту, к сундукам и новой телеге. Она достает бутылку из старого, обитого сталью сундука в самом углу. Пузырьков много, и они позвякивают, переговариваются беспокойно, но все не то, не то, не то… — Фуглер! — шипит Ольга, когда в нужной бутылке пусто, только травы ко дну прилипли. Она перебирает дальше и дальше, и вот не один — три в руках. В маленьком ковше плещется и мешается их содержимое, терпкий аромат взвивается под самый потолок. Шебуршат воробьи, морщась от запаха. Клён и Ива непонятливо переглядываются, когда хозяйка идет быстро мимо. Они-то ждут завтрак, долго уже ждут, а на них никакого внимания не обращают. В избу Ольга впархивает, не замечая пасущейся неподалеку оседланной Липы. Ковш оставляя на столе, у зеркала, она стягивает растрепанные волосы в узел, убирает под косынку и разбавляет кипящей водой какие-то свои настои. Тает ягодный запах в свежести утра за окном. Эльмоту смотрит и замирает, по знаку прячется в углу и украдкой глядит за работой. Меняются платки и бинты, стонет во сне устало София, и рука ее обретает вскорости вполне обыкновенную форму. Кудрявое солнце поднялось в зенит, и Ольга отошла, обессилившая вовсе, от оживающей Смерти. Понесла лошадям обед, ни слова не промолвив Эльмоту. Тот сам прижался в углу и затаился, сливаясь с ним, как сплюшка с корой. Прячась, он скрывает от себя и других что-то по-детски нежное, сладкое, теплое. Оно, воробушек, скачет у него в груди, и он ничего подобного раньше не чувствовал. И лучше бы вовсе не чувствовал. Бледная совсем Ольга входит в дом с полупустым чайником. Силы из нее будто все вылакали, и полный она уже не поднимет. — Откуда вы, Эльмоту? — тихо спрашивает Ольга, ставя воду греться. — Я с Хэмиша, София… — А, дак вы были вместе? Ее голос оказывается настолько спокойным, что Эль обиженно поджимает губы. Ольга занята травами для заварки и не обращает на это никакого внимания. — Да, я согласился подвести ее до Черты Долгой дорогой. — А зачем Долгой? Можно же просто проехать по Килвету… — Ей там нельзя показываться. — Понятно тогда… вы же будете чай? — Если вы предлагаете… Аврора проснулась счастливой. Вот, вокруг нее обыкновенная, привычная роскошь, а в душе простота сельская, и жить, и работать хочется. Милый порыв поднял ее с постели, и она выскользнула из комнаты, накинув халат и не завтракая, прямо в сад. В горле першит от сладости цветов, но земля сыра, холодна, и от нее расходится противный кислый запах, как от порченых ягод. Пахнет лошадьми и собаками — они гуляют чуть в стороне, в огороженных левадах и вольерах. Девочка вскакивает на нижнюю перекладину и смотрит внимательно на своих зверей, гладит их морды, плечи и тонкие шеи. Каждый вызывает в ней теплый восторг, но собаки бегут прочь, лошади отворачиваются. «Ну и ладно, — думает Аврора, — я пойду играть». Она уходит в лабиринт путаных коридоров, находит там музыкальную комнату и ластится к матушкиному роялю. Пляшут тоненькие пальчики, прядут музыку. Легко так, весело! И вальсы, и менуэты, и мазурки секвалесские[1]срываются с клавиш и виснут в прохладном воздухе залы. Мило блестят стекляшки на люстре, танцуют с ними солнечные зайчики на стенах. Им больше всего нравится полька, и они скачут ее и скачут друг с другом. Аврора все играет, играет, играет… Душонка ее воет. Надрывно. Тяжело. И хоть вокруг и в голове легкость и шум, сладость и свет, она падает на самое дно и бурчит, словно не тоска это, а несварение желудка. К горлу подходит тошнота, болит грудь, и все неудобно, неясно. Все кружится в вальсе, скачет в польке, плывет в менуэте. И Саши нет — он обещал приехать скоро. Уже и вечер стучится в окна, ужин накрыт, но нет его. Скользит воспоминание холодное, кусает резко, яд смертельный ползет по венам. Колотится от него сердце сильнее и замирает вдруг на мгновенье-другое. Льются слезы. Клубится неверие. Девочка замирает испуганно перед высокими темными дверьми, довольно простыми по своему украшению. Во всем дворце только на них висит резная табличка с тремя строчками, на разных языках повторяющими «хозяйская контора». Внутри просторная приемная с простеньким диванчиком и секретарским бюро, и по две стороны от него — двери. Справа, в комнате с не до конца закрытой дверью, неприлично шелестит бумага и какая-то ткань. Аврора поворачивает налево и стоит несколько минут неуверенно перед кабинетом. Ключ обжигающе холоден, и тает несмелый закатный свет. Девочка застывает в тревожном предвкушении и вздыхает устало. Замок поддается не сразу. В сонливости сумерек сурово громоздятся книжные шкафы с резьбою, и пахнет едко, пылью. Пляшут по полу кадриль уличные тени. На столе кораблик в бутылке — копия «Зорничего», уже девять лет как ушедшего в шторм, — продирается сквозь стопки высоких документов. Кипы где-то подвязаны ленточками, где-то просто, где-то в конверты вложены или в тетради. Пыль среди них чайками кружит. Сухо. Горло начинает саднить от сухости. Умирающий уличный свет восхищенно высвечивает карты, закрепленные по свободным стенам крупными лоскутами. На просторах Саламгана точкой отмечен Сиоловар и, несмотря на размеры его огромные, на висящую рядом карту одного только поместья, подробную, пеструю, кажется крохотным. А на карте мировой, огромным полотнищем раскинувшейся выше, его и вовсе нет. Девочка идет, оглядывается. В промежутках между шкафами, окнами висят скрытые наступающей темнотой картинки: акварельные пейзажи неизвестных мест, портреты лошадей, незнакомых дам, компаний на свежем воздухе… «Отчего я никогда не замечала этого?» — думает Аврора и шарится по бумагам, как мышь. Оглядывается робко. В бумагах находится клочок, записка, маячок — Сашиной рукой написано, где дом. Решено: съездит завтра. А если завтра будет плохо, то в конце недели. Обязательно. Верхом. Не мог же он взаправду умереть, ее дорогой принц? Чалыша спокойно оторвалась от пастьбы и глядит куда-то в сторону, подняв свою серую голову. Грета курит, посасывая мундштук трубки, и слушает беззвучно. Замер пустраньский живой шепот, даже ветер затих. Запряжены лошади и волы, и ждут скрипучие колеса работы. Сбиты отары, стада и табуны, и смотрят они, спокойно позвякивая колокольцами на шеях, на уходящую куда-то человечью стаю. Перед нею гонят сородичей — двух баранов, бычка, старую кобылу и неотъемного жеребенка. Эна держит его мать крепко, вплетает в ее жесткую гриву мелкие перышки да подпевает человечьему вою, родившемуся в первашском зное. — Он поэле, поэле, Пустрань-Мэле. Затоло тарва, Вента свясте, Семь карашит — Ябрест с сивой, Набо тан поэле Карашит. От песни и бегут звери. Тащат за собой исписанные черными буквами кочевничьего языка свернутые шкуры. Крепко обвивают их травяные веревки и шерстяная пряжа, и трепещут только перья-перышки с ястребиных и совиных крыльев. Ястреб летит рядом, покрикивая весело на своем птичьем языке. — Затоло тарва, и Звяко калокала. Сато мидрет Са поэле. Пустрань-Мэле, А скожи ка, Ща такее Затоло семьри?[i] — поет народ. Их толпа, их многоликий кочевничий хор плетется медленно и бесслезно, подбирая песню с самой земли и вознося ее в глухой духоте над головами. Поют не люди. Поют их дикие, свободные души, полные сомнения, но чистые от скорби. Голоса их вспархивают и сливаются в узор птичьих стай, что проносятся черными точками в сизоватом степном небе. —Тут рядом, — Ольга шла чуть впереди, указывая путь, — только спуститься. Эльмоту с присущей ему легкостью осматривается, и в этом ему не мешают ни ведра, ни попутчица, идущая по глиняной дороге, совершенно не скользя. Вдруг его коротко тряхнуло, и в голове сложилась картинка. Он понял. Понял, что должен был отвлечь ее. Но не успел. Ослабшая от утренней ворожбы Ольга рванулась к телу, словно только и ждала этого. Мягкие руки обвивают его, бездыханного, грязного, а глаза теряют всякий цвет. Эльмоту подбирается ближе, пнув одно из ведер в ручей, и прислушивается к ее реву. Это была не речь, не крик, и даже воем это можно было назвать с трудом. Одна нота застряла в ее горле, надрывная, выматывающая, тяжелая. — Ничего больше, — слышится в ней, — никого больше… Ей больно. Она будто тонет, срываясь на крик, будто тает, растворяясь в воде. И вокруг ничего, только гул в голове, как в пустой кастрюле, только сухое бессилие, судороги по ногам. И она смотрит сквозь толщу воды и синий лед, из последних сил вырываясь вверх, к жизни. И тонет. Ольгино оторопевшее лицо застыло, опустело. Она почти не дышит и не видит, как брат, холодный теперь, безглазый, лежит плечами в ручье и тот расплетает ее нежные рыжие косы. Вода затекает ей в уши, заглушая пронзительный звон, лепестки сыпятся и сыпятся на нее. В момент Ольга оглохла, ослепла и будто тоже умерла. Как она хочет, чтобы это было так. Ястреб набирает воды и запевает неслышно свою колыбельную. Замолкает вода, затихает ветер, и скоро рыжая лежит рядом с холодным телом брата, такая же вроде безжизненная, но теплая. Эльмоту смотрит на нее долго, бесшумно и внимательно, словно стремится запомнить каждую ее черту, морщинку, тень. В нем рождается странное, непривычное желание прикоснуться к ней не только руками, поднять там, обнять, но… Смерть касается сухими губами ее мягкой щеки, бодает лбом по-кошачьи и прижимает к себе. В груди запело сердце, а в голове забилась мысль: «Это мое сокровище. Мое». Эна смотрит в небо. Так обычно смотрят в прозрачную воду, разглядывая дно, чтобы не зачерпнуть с собой рыбешку или песка. Так смотрят в зеркала, когда за спиной появляется знакомая тень. Так смотрят в глаза. Эна смотрит в небо, и мир смотрит через него в ее глаза, разыскивая ответы. Какие? Того не знали ни мир, ни небо, ни Эна. Три дня осталось. — Чего грустишь? — Гелен заскакивает к ней на облучок. — Я не грущу, — отмахивается Эна, — тебе кажется. — Будешь меда? — К меду надо ставить воду. Я лучше покурю. Ты не против? — Неа. Девушка вынимает трубку, заталкивает туда табак и щелкает огнивом. Дымок, кружась и петляя, тянется наверх, к грозовым тучам. Ребята сидят немного тихо, а потом Гелен раскрывает руки, и Эна ложится на его плечо, позволяя себя обнять. И сразу тепло. — Вот хорошо, — замечает Эна негромко, — жить тилонам. Не надо гонять лошадей, овец, трястись в кибитках… не надо ходить со своей дурацкой родней, насмешки их выслушивать и упреки, ходить по Пустрани. Эна замолкает ненадолго и вздыхает тяжело, вылезая нехотя из-под Геленовой руки. — Не надо расставаться. — Наверное, — вздыхает парень, — мы же не знаем. Но если хочешь — можем узнать. — И как ты это себе представляешь? — невесело усмехается рымарская сирота. — Сбежим! – пылко отвечает Гелен, хватая подругу за руки. — Просто сбежим! Возьмем твоих лошадей, Лютика, денег немного и уедем. В Хэмиш, в Пуатенсию, в Черту — не важно куда, просто сбежим, уедем, и не будет никаких килветов, пастбищ, екнифразов… хочешь? — Очень хочу, только нельзя, — поникла Эна. — Отец завещал тюжек не уходить, только с рекдюном[2]. Последняя воля все-таки… — И то верно, — вздыхает Гелен, гладя подругу по волосам. Громыхнуло. — Но я что-нибудь придумаю, — решительно говорит он, улыбаясь. — Останешься со мной? – спрашивает Эна, откидывая полог кибитки. — Куда же без этого. София очнулась от того, что рука невозможно болела. Она уже и забыла, за пару сотен лет-то, что что-то может болеть, что-то может быть не так. Домик какой-то пустой, хоть и обжитый, незнакомый вовсе. Но хозяев не видно, лучше ждать. Она замечает, что платье ее кочевничье разорвано, продырявлено и заляпано чем-то красно-коричневым. «Это моя кровь», — спускается в ватную голову понимание. И ясно теперь, почему болит рука, полностью обвитая бинтами, отчего трещит голова и что она делает в этом ведьмовском срубе. Эльмоту открывает дверь с ноги. Его руки заняты спящей Ольгой. С ее волос капает тяжело вода, оставляя следы на полу. Девушка вся будто сжалась, свернулась, хоть лицо выражало спокойствие. София поднимает бровь и поднимается, изрядно шатаясь. Эльмоту вздыхает и хмурится, укладывая хозяйку на скамью, где лежала София. — Ты за ней последи, — кидает Эль, пропадая в дверном проеме, — я скоро. Смерть садится у окна, прислонившись лбом к стеклу, и редко поглядывает на спящую Ольгу. А на улице собирается дождь, и тучи бредут недовольно, как стадо заплутавших овец. Они блеют далеким громом и ищут своего пастуха. А ветер спит, сидит в затишье, чтобы разойтись бурей. Побитая голова не хочет думать, она хочет кружиться. — Ты выглядишь совсем помятой, — замечает вошедший Эльмоту. София оборачивается на него, и Эльмоту ссутуливается от одного ее взгляда. — Саламган негодует, — отстраненно замечает София, тупо пялясь в пейзаж за окном, — он рушит собственные правила. — Ты про грозу? — мальчишка оперся на колено, обнимая названную сестру за плечи. — Не только. Он зол и растерян. Кажется, что вся земля, и пол сруба, и всё начинает подрагивать часто и мощно, как в припадке. Звякает металлическая задвижка, скрипит дверца маленькой печки, вопят и трещат дрозды на улице. Мощный порыв ветра взъерошивает кудри берез и осин в перелеске, перегибает их вполовину и замолкает. В тишине мертвецкой ищет места растерянная Липа и мечется перед домом, пытаясь сорвать пустое седло. Она вскидывает голову, ржет тревожно, лягает воздух, но только сильнее путается в пристругах и поводе. Глаза ее желтым загораются, вспыхивают, как сухая трава в жаркий день, и темнеют обратно, оставляя угли. Вспыхивают снова… Новый порыв ветра перегибает деревца вполовину, и осинка слабая лопается. Остаток ствола ощетинился частоколом щепок. — Я могу, — нарушает тишину Эльмоту, — вместо тебя летать? — Не знаю, — вздыхает София, укладывая свою голову на чужое плечо. — И что будет? — Ерунда. — Ты сегодня невероятно красноречива… а что тогда с тилуа будет? — Перемрут. — А с нами? — И мы тоже перемрем. И мы с тобой, и Грета, и Занцаг[3], и… — Простите, — Софию перебивает стук в дверь, и из-за нее показывается фигура в сером платье с цветами по вороту, — здесь живет Ксандр, муж Авроры Сиоловар? — Помер он,— раздается громом голос Ольги, и все оборачиваются на нее. По одежде и волосам стекает вода, ко лбу прилипают лепестки вишневых цветов, листья, какая-то грязь… а взгляд бледных мутных глаз лежит на полу, иногда всею своей неподъемной массой натекая на кого-то другого. — Помер. Китти поджимает губы и кивает. Она из кармана достает из кармана акварельную карточку, где огромный красивый дом стоит в окружении цветущих яблонь и сине-золотые вымпелы вьются около входа. Буквы, хрупкие, нежные, выведенные тонким пером, кружевом темным говорят: родовое поместье Сиоловар. — Если вам что-то понадобится, или вы захотите познакомиться, или… — служанка теряется, — в общем, если что — приезжайте. Пожалуйста. Вы ведь Ольга, верно? — Верно, — кивает рыжая, глядя устало на незнакомку. — Вот и хорошо. До свидания, Ольга. — До свидания. Дверь захлопывается сама, подхваченная ветром. Смерти оборачиваются к хозяйке. — Эльмоту, грейте чайник. [1] Секвалес — континент-монархия на северо-западе. [2] Артланг: муж, жених. [3] Слепой бледный конь, ходящий по Пустрани. Земное воплощение времени.