Птицы танцуют в зените

София громко чихнула, проверяя, спит ли на мансарде Ольга. Она только поворочалась слегка, но не произвела ни одного звука, и Смерть вышла на улицу. Было начало третьего часа, и светлело потихоньку. Перебиваются песенками птички и затягивают всех в свою утреннюю канитель. Зашуршали мышки. Неподалеку подняла голову олениха, похлопала огромными ушами и зашуршала в сторону. Где-то ухнула сова и, второпях колыша воздух, кинулась с одного перелеска в другой. Плыли тихонько серо-лиловые тучки, и слышалось, как вдали позвякивают колокольцы кочевничьего стада. Было сухо. София стянула повязку с руки и оглядела внимательно ладонь, предплечье и плечо, приподняв рукав. Кое-где торчали среди красноватых пережатых узоров маленькие перышки вместо волос, и уверенности как-то поубавилось. Она и забыла, кажется, каково это — бояться. Волноваться, метаться — всё было в ее ремесле, только страх пропал куда-то. Проскользнуть в крохотную форточку? Легко. Влететь в дымоход и вынырнуть, не запачкавшись, от самого огня? Пожалуйста. Прятаться в толпе, выискивая необходимого человека? Да постоянно! Она только беспокоиться может, когда перед ней ребенок и ей надо неуставшего освободить. Но страха в этом нет. Наглый стрепет поглядывал из травы. Вскрикнул и взлетел, весело перебирая крыльями. А вон стайка синичек щебечет, перемигивается, перескакивает. Сорока с трещанием парит, и переливаются богато ее перья. София размялась. Махала руками, ногами, повертела шеей. Даже щелкнула спиной, проворачиваясь в пояснице. И прыгнула — резво, легко. Тело отвыкло от трансформаций, и всё заболело неприятно. Обросла в секунду перьями, поймала вроде воздух, и… Плюхнулась на землю. Вздохнув шумно, фыркнув, София поднялась, потирая ушибленное плечо, и, полная решительности, разбежалась. Шаг, шаг, всё длиннее, всё быстрее… сипуха захлопала крыльями, задевая кончиками молодую траву, и стала набирать высоту, загребая воздух. Пошла на поворот, чтобы уйти в спираль, деликатно подзакрыла крылья. Раскрыла, балансируя в слабых утренних потоках. Эльмоту вовремя оказался рядом. София рухнула прямо ему на руки и досадливо стукнула по плечу. — Ну драться-то зачем, — устало вздыхает Эльмоту. — Не получается! — злится София. — Не получается! И начинает вдруг хныкать. Глаза наливаются слезами, дрожит подбородок. Ее поставили на землю и обняли крепко, а все равно не помогает. Не зря боялась. Не зря. Страшно тем, кто приносит плохие вести. Китти знала это теперь слишком хорошо и не смела совать свой нос в городские дела. Так, только слушала тихонько из-за дверей, смотрела в щелочку. — Нет, Ролан, я… — осеклась Аврора и осела на маленькую табуретку возле рояля, рухнула измученно на его клавиатуру. Ноты, неожиданно разбуженные, вспорхнули, усаживаясь по всей комнате и внимательно вслушиваясь в разговор. — Ты не понимаешь, Ролан, я… я так не могу. Мы были обручены. То, что он оставил… — Аврора глотает слова, а слезы все текут по ее лицу. — Даже если я соглашусь, это же будет позор! Меня он не обойдет в любом случае, а тебе зачем? Ты хороший человек, Ролли, найдешь себе приличную жену. Ролан спокойно обнимает рыдающую Аврору, и та по-кошачьи прижимается к нему. Китти входит беззвучно и подает платок. Не ей, ему, а он уже бережно вытирает ее раскрасневшееся лицо и гладит ее шелковистые золотые пряди. — Мне не нужна другая, душенька. Я люблю тебя, больше жизни люблю. Такую, какая есть. Сколько вещей я передумал за эти годы, Рора, сколько ночей не спал… — Но это будет не твое дитя. А по традиции… — Мы всё замнем, милая, если ты согласишься. — Ролан мнется, прячет взгляд и недолго гладит по колену девочку. Глаза поднимает свои серенькие, улыбается хмуро. — Я готов нарушить закон патювронов, если потребуется. — Правда? Слово это, как звон лопнувшей струны, виснет в воздухе, больно задевая слух. В спокойной полутени музыкальной комнаты ему недолго остается жить. — Правда, — отзывается скрипке спокойный кларнет. Китти кивнула и улыбнулась, на пальцах отсчитывая: три, два, один... — Хорошо, — выдохнула Аврора, — я стану твоей женой. — София! — Ольга не зашла, просто высунулась наполовину с улицы, держась за дверь, — вторая рука у тебя как, нормально? — Вполне. — Смерть убрала книжку в сторону и подвинулась ближе. — Пойдем, поможешь. Они идут недолго. Ведра в руках — у Ольги два больших, у Софии — одно, объемом с крупную лейку, — приятно громыхают от движения. А вокруг в предвечернем свете, уже далеком от полудня, но и не близком к закату, всё плывет, мелькает приятно перед глазами. И тихо по-своему. Не глухо, а живо. Шуршит мягко трава тропки под ногами, и пощелкивает валежник, ломаясь. Журчит широкий ручей, обкатывая земляные бережки и камушки на дне, поблескивая и толкая шишки мелкими порожками. Дышат деревья скрипуче: и могучие старики, и гибкий молодняк, и негустые буйные кустарники. А среди крон густо-зеленых проглядывает лоскутками небо. Прядут сосны из лучей паутину, и ее кружево ложится на неровные склоны, витиеватую тропку, воду сияющую, кочки, цветы и травы. Вот паучок ловит этот свет, лапки трет к обеду. То тут, то там слышатся переклички дроздов, скворцов, щеглов или дробь упрямого дятла, буркнет ворона, протрещит сорока, вскрикнет ястребок. Синицы с воробьями облепят чьи-нибудь ветки и, перекрикиваясь, качаются. Жужжат пчелы и осы, копошатся муравьи и пощелкивают в пылу своей работы. Юркнет мимо лисица, остановившись у воды. Софи глядит по сторонам, прислушивается. И странно так — она как будто живая. На душе тепло, голова кругом идет. — Вот, пришли, — вздохнула Ольга, огибая старую вишенку и подбираясь к ключу. Он бил прямо из невысокой гряды, ярко и весело, обрушаясь неровной струей вниз и брызгами покрывая всё окружение. Здесь были камни — мохристые, скользкие, потемневшие от капель и пестрые от лишайника. Они складывались друг на друга, будто какой-то ребенок баловался, собирая пирамидки, или кто-то пытался построить дом из неровных плиток. В их гармоничном соседстве можно было разглядеть и человечьи лица, и птичьи фигуры, и зверей. А поверху густой шапкой росли деревья, и крутые овражьи склоны и тонкие их бровки держались плотным плетением корней вишен, сосен, берез и осин. Но София видит другое. — Я была здесь раньше, — бормочет она, — правда, очень давно… — О, здорово, — отзывается Ольга, хотя этого совсем не требуется. Тогда было тепло, и вишни стояли в последнем цвету. Тоненькие еще, молодые. Их многих больше тут нет. Тянулись робко к небу обматеревшие теперь сосенки, березки, и в их тени пряталась София. Но ее все равно было видно. Хгвистивый[1] жеребчик с пушистой гривой устало склонился к ручью и жадно пил, смешно прихлопывая губами. Позвякивали на его сбруе латунные чеканные бляшки. А хозяин его снял доспехи и в простой совсем одежде остался. Развязал пучок, и золотистые подвитые пряди рассыпались по плечам. Ослабил шнуровку рубашки. Рыцарь расшнуровал ботинки и улыбнулся, проводя ступнею по колючей молодой траве. Он чудесно улыбался. — Я все вижу, — насмешливо сказал рыцарь, не глядя на Софию, и она опасливо спустилась к воде. — И что же на этот раз? — лукаво спросила Смерть, пробираясь сквозь заросли. — Я вижу ту, которой принадлежит мое сердце. — Не ври, ты не хуже меня разбираешься в анатомии. Твое сердце — там, — она протянула руку к нему, но не дотянулась с соседнего берега. — Я слышу, как оно стучит. И вправду сердце его стучало шумно и резво. Видно было, как пульсирует дико под развязанным воротником вена на шее и как блестят его глаза пылко. — Однажды оно станет твоим навсегда. — Рыцарь взобрался на каменную плиту напротив и сел, свесив босые ноги к бойкой ледяной воде. — Так что… — Прошу, не говори об этом, — скривилась тревожно девушка, опускаясь на колени, — не хочу об этом думать. Лицо ее, керамически-бледное, зардело под его лукавым золотисто-карим взглядом и приобрело тогда человеческое живое выражение. И сейчас, спустя почти триста лет, она помнила ярко весь этот момент. Холодные брызги, что оседали осколками мелкими на его медовых волосах, его стрекочущее сердце, тепло и сухость его длинных пальцев широкой измозоленной ладони, щекотно коснувшихся тогда ее щеки. София чувствовала это, словно вот он, стоит перед ней живой… — Ну не грусти, радость моя, подай ладонь, — говорил рыцарь. А Смерть тогда закостенела, и слабость такая, тяжесть налила всё человеческое существо. Маленькая, тонкая, совсем человеческая девчонка. — Я помню ласточкин полет И помню — шепчут соловьи, Танцуют в травах журавли, И дождь идет, и дождь идет. А я, какая незадача, Я в Смерть влюблен! И выдалась же мне удача Служить любимою мечом. Прозвали Рыцарем Цветов — Я для людей слуга. Но помнит старый Саламган, Что подарил мне, что мне дал. Он спрыгнул вдруг и обрызгал Софию всю ключевой водою. Смерть дернулась испуганно, шарахнулась в сторону, но рыцарь обнял ее цепко за талию и не дал свалиться в ручей. Только паника стекла и баллада уложилась славным журчанием голоса, Софи опустилась на колени и взглянула чистыми, детскими глазами в его лицо. Мягкое, покрытое мелкой рябью веснушек, оно отличалось слишком тонкой для мужчины челюстью. Струились золотистые волосы и пахли свежо и сладко. Глаза поблескивали брызгами. Девушка обвила его руками и прижалась крепко, уложив уставшую голову на плечо. Вился слабым дымом жаркий шепот, и звенел смех. — У тебя так сердце колотится, — вздохнула София, отнимая ухо от плеча. Оно и вправду билось гулко, широко, и от его мощи дрожали и мышцы, и дыхание. Смерть не удержалась — коснулась губами клокочущей вены на шее и остановиться не смогла, переходя кокетливо к ушам, щекам, пока рыцарь сам не отстранился, не взял руками шершавыми ее лицо, не затянул в долгий сладкий поцелуй. На вкус как спелая вишня, заливающая сладко-кислым соком горло. Это был ее первый поцелуй. — Софи, ты чего? — окликнула Смерть Ольга. — Вода холодная, ты зачем в обуви-то? София тут же очнулась, оглянулась потерянно и улыбнулась нежно, глупо, влюбленно. — Всё хорошо, — говорит она негромко, — это Вишневый ключ меня заворожил. Возвращаясь в Пустрань, первым делом возводят кочевничьи племена Чаши-города великие Аягохоты. Тот, кто отмечен патювроном, встает в центре, и за руки его берутся в порядке родства все, кто есть, начиная со старшего сына. После сыновей берутся дочери, а после них — их матушка или отец, в зависимости от начавшего линию. Затем идут всяческие внуки, правнуки, и только за ними — сестры и братья основателя, невестки и зятья, племянники и племянницы… Почти все племя выстраивается в этой длинной цепи, и крайний держит крепко самую плодовитую овцу, корову или кобылу. Ее хвост или ноги специально покрывают какой-нибудь краской и с песней пускают рысцой: — Патори, Мэле, патори, Увези аяго, увези, Разери, Мэле, разери Тилуа Саламган![2] За ее частым шагом семенит весь длинный ряд и очерчивает так край Аягохота. И внутри него расставляют кибитки семьи, так же, по родству, оставляя «донышко» — большую круглую площадь в центре — пустой. Это — первое пастбище, и, пока не объедят его звери, не выстраивается город, только по краю круга стоят домишки. Здесь же рождаются последние ягнята, телята и жеребята, и начинается у всех ремесло. У Морей, например, все сходятся вокруг стада толпой и, начиная с самых тощих, принимаются за стрижку. Солнце смотрит за ними внимательно — только бы не закраснела овечья шерсть! А ножницы, странные, сложенные из двух немного скругленных лезвий и пружинящей ручки, стрекочут в густо свалявшемся руне, и сыпется мелко, шмотами, шерсть. Заняты этим все мальчишки и мужчины, что могут хоть немного скоординировать свои движения: младшие собирают шерсть, пока старшие вдвоем-втроем держат и обстригают. Собаки разделяют стриженых и нестриженых на отдельные группки, гонят в сторону. А вечерами, когда набрано достаточно шерсти и заканчивается работа на донышке, женщины и девочки чешут и прядут, вяжут, валяют и ткут. У Бухов, самых, пожалуй, жестоких, на донышке заготавливают мясо и кожу. Но они не торопятся и в каждую неделю, начиная с топоря[3] и кончая в вечер деляша[4], зарезают бычков. Их приводят и завязывают поначалу глаза широкими плетеными поясами из тонких кожаных шнурков. По очереди выводят, завязывают им морды, глушат, сильно ударяя молотком в нужном месте, и валят на землю. Обходят толпой и резво, почти без шума, без гула, с одними только веселыми песнями и переговорами на древнем языке перерезают им горло. Кровь собирают в ведра и лохани и тут же принимаются за другого. После ночи всей толпою снимают с бычков кожу, чистят головы и начинают разделку. Мальчишки во всем этом не просто участвуют, а делаются одними из главных. Младшие поют и читают над бычками заговоры, а те, что чуть постарше, вместе со взрослыми валят, связывают, срезают кожу. Ножи у них необычные, с гладкой резной ручкой. У скиннеров обыкновенно на ручке травы вьются горельефом, а на тех, что используют для забоя и разделки, видны птичьи очертания. Главной честью считается выделка бычьей головы и рогов, этим награждают удачливых умельцев, но только перерезавший бычье горло мальчишка становится мужчиной. Женщины же делают из крови колбасы, процеживают ее для сладостей, после готовят мясо: сушат, коптят, жарят, вялят и чего еще только с ним не делают. Некоторые готовят кость для резьбы, варят из остатков мыло. У Хорей же начинается на донышке заездка молодняка. Им подрезают хвосты, гривы и начинают приучать к человеческому присутствию. Годовичков оповаживают, делают для них первые ошейники и недоуздки; двухлеток знакомят с седлом и уздой; трехлетки привыкают к седоку и создают красивый ход; старших же заезжают под кибитки. Осенью их станут проверять, насколько они в своих типах хороши, а пока каждый день мальчишки и старики, всякие взрослые и даже редкие девчонки делают из дикарей славных послушных лошадей. А после, примерно к началу теплыня, когда круг Аягохота общипан полностью, на место этого пастбища встают городом кибиточки. Пастбища очерчиваются от них широким кольцом, и на них выгоняют наконец-то стада и отары. Перемещаясь вдоль движения солнца, только к Зениту подходит время перегона. Набранную воду Ольга выливает по возвращении в длинное металлическое корыто и доливает немного теплой. София устраивается удобно под одной из яблонек и щурится от яркого солнца. К вечеру оно уже подостыло и не жарит со всей силой, только греет приятно, по-кошачьи. Хочется помаленьку дремать, и спокойно на душе, странно. Софи прокручивает видение в голове снова и снова и не замечает, как сама своего лица касается, как треплет краешек подола и каждые минут десять поправляет стянутые в хвост волосы. Кажется, у нее даже лицо посвежело, помолодело, и глаза блестят ярко-ярко, будто сами набрались солнца. Ольга крошит мелкой стружкой вкусно пахнущее жиром мыло, строгая его ловко охотничьим ножиком. Так иной раз режут яблоки небольшими ломотьями и едят прямо с ножа. Напоминая липовые опилки, оно оставалось плавать по теплой воде, медленно уменьшаясь и превращаясь в негустую пенку. Только Ольга не оставила ее просто так и, закончив с резкой, взбила воду. В прохладные пузыри уложила рубашки, сарафан, косынки и платки и оставила ненадолго, продолжая домашнюю возню. Сама же Ольга осталась в почти неприличном виде. Тело ее покрывала длинная нижняя рубашка, а поверху, за неимением чистых вещей, было только повязано пеньковой веревкой большое покрывало. Даже несмотря на сведенные внахлест края, то и дело в разрезе промелькивала красивая крепкая нога. Вскоре, закончив некоторые другие дела, Ольга принялась за стирку. Ткань взбухала от мощных ее движений, набираясь воздуха, и красиво переливалась разными цветами. Казалось, что это плещутся в корыте разноцветные рыбки и игриво показывают из-под бурного потока пестрые хвостики и спинки. — Что ты делаешь? — удивилась София, чуть очнувшаяся от легкой полудремы, и поднялась, подходя ближе. — Стираю? — ухмыльнулась Ольга, удивленно глядя на подругу. — Присоединяйся, для руки полезно. Разработаешь. Смерть постояла недолго, внимательно разглядывая действие, и сунула руки в воду. Она оказалась для нее неожиданно скользкой, и София растерянно поводила руками. — Смотри, — окликнула Ольга, — берешь какую-нибудь вещь и начинаешь ее вымешивать, как тесто. Складываешь и промешиваешь, складываешь… Рука не особо поддавалась, и пальцы болели даже от попытки провернуть необходимое действие. Но тут Ольга аккуратно обхватила ее за запястье и, внимательно глядя на Софию, направила движение. Чувствовалось, как напрягаются ее крепкие руки, как скользят ловкие ремесленные пальцы. Стоило только Софии понять движение, освоить его, Ольга аккуратно, неспешно вернулась к своим вещам. — Можно еще потереть вот так, — показала она, улыбаясь. Брызги полетели во все стороны, и Софи, неожиданно даже для самой себя, рассмеялась. — А я ведь когда-то любила играть на фортепиано. У тебя руки хорошие, Оль, ты бы тоже смогла. — О чем ты? — Ну играть. — Не маленькая играть-то. — Да не просто же, на фортепиано. — Это как во дворе? — Нет же, дорогая! — рассмеялась София, но собеседница опасливо покосилась на нее. — А как тогда? — Ну руками, по клавишам. — Смерть вынула руки из воды и изобразила пару аккордов на краю корыта. — Клавишам. Ага. — Да, по белым и черным. Девушки переглянулись и вместе прыснули. — У тебя замечательное воображение, София. Представить себе... как ты его назвала? Фортепиано? — Это инструмент. — Для чего он нужен вообще? Это что-то вроде силков или капкана? Или ближе к молотку? — Это музыкальный инструмент. Он для того, чтобы издавать звук. — Но ведь для звука есть рот, зачем еще какие-то инструменты? — Это другой звук. Не говор, не песня, а музыка. — Не понимаю я тебя, София. Совсем не понимаю. — Я тебе его покажу как-нибудь, — отмахнулась блондинка, принимаясь за чтение, — и научу. Застыла неприятная тишина, и подул неприятный вечерний ветер. И только тогда Ольга, хитро сощурившись, резко обрызгала Софию. Та возмущенно буркнула и, смеясь, ответила тем же. Закончили они только к закату и, вывесив старательно отжатые вещи между яблонь, мокрые и веселые, не прекращая болтовни, отправились в избу. Эльмоту дрожал. Его всего повело, как дерево от сырости, и вся тяжесть его ремесла упала вдруг на его широкие плечи. София задернула занавеску, продолжая вышивку и оставляя глупого братца мокнуть. — Что там? — спросила сонная Ольга, отходя от теплой печи, над которой сохла льняная рубашка. София скорчилась, протыкая ткань и протаскивая красную нить. — Эльмоту пришел. — Почему он не заходит? — потерянно проговорила Ольга и, сама того не осознавая, вышла вон. Только она сошла с крыльца, сарафан вмиг промок насквозь, но она не ощущала этого и шла к Эльмоту, словно на свет далекого окна. Он плакал. Нет, он рыдал, и плечи его дрожали; он кричал, но голос его застрял где-то в горле; его лицо горело, но он мерз, и холод занял все его тело. Ольга замерла за его спиной, а после прильнула к нему обжигающим жаром. Эльмоту охнул, обернулся и притянул ее к себе. Рыжая глядела в его холодные желтые птичьи глаза и не искала в них знакомого своего Эльмоту. Ее теплые руки обвили его шею, свет заполнил мысли, и печали потекли вместе с водой куда-то прочь. Жар уходил. Пропадал и холод. Все становилось мягко и знойно. Эль вдруг наклонился и поцеловал оторопевшую девушку. Впрочем, она быстро осознала произошедшее и вытянулась к нему. София выглянула за шторку, недовольно фыркнула и ухмыльнулась, продолжая вышивку. Тонконогая бледная лошадь остановилась перед самым домом, и только София, пусто глядевшая в окно, заметила, кем оказалась всадница. Взволнованная, испуганная Аврора слезла кое-как с дамского седла и оттряхнула юбку амазонки. Ольга была занята готовкой и не обращала внимания на происходящее вне кухни, а Эльмоту старательно пытал деревяшку резцом. Кривые борозды на ней не становились пока узором. Вздох Софии оторвал его от увлекательного занятия, и, взглянув взволнованно в ее лицо, юноша вышел на улицу, спустился с крыльца и подошел к незваной гостье. — Вы что-то хотели? — Здесь ли жил Ксандр С.? — изогнулись тонкие бровки и оборвалась фраза, скатившаяся с дрогнущих губ Авроры. — Что вы делаете здесь? — еще одна тяжелая фраза-капля, куда-то мимо, под ноги. — Может, жил, но не живет здесь теперь, — отметил Эльмоту и повернулся, собираясь идти, но девочка ухватила его за рукав. — Что это значит? Неужели… значит, это была правда? Хлынул ветер к ним и съел шепот осознания. Личико переменилось, вспыхнуло и вместо бледности испуга занялось ярким багрянцем. — Ты! Ты, мерзкий Ястреб, ты забрал его у меня! Ты! Ты! Аврора молотила Смерть со всей злостью, которая была у нее. Со всей юной яростью. Так кидаются птицы-матери на всякую угрозу, таящуюся вблизи гнезда. Но Эльмоту все было просто и скучно, и он бездейственно принимал несильные девчачьи удары. — Что там за шум? — спросила Ольга, оставляя похлебку. — Какая-то девушка бьет Эльмоту, — заметила София. — Барышня, — обратилась к Авроре с порога Ольга, — зачем вы бьете этого господина? — Она думает, что я убил твоего брата, — хмыкнул Эльмоту, оборачиваясь к хозяйке. — Да, да! — вопила девочка. — Это он! — Простите, а вы знаете его имя? Вопрос этот резко сбавил Аврорин пыл. Она поджала губки и смешно искривила светлое свое личико в мелкие пятнышки. — Меня зовут Ольга. А вы? — Аврора. Аврора Сиоловар-Фугаридари. — Ваше высочество, — торопливо согнулся Эльмоту со свойственной ему лукавостью. — Чем обязаны честью вашего визита? — Здесь ли жил Ксандр С.? — обратилась девочка к Ольге, отворачиваясь от паясничающего Смерти и мокрыми глазами вглядываясь внимательно в ее рыжее лицо. — Здесь, — горько улыбнулась Ольга. — Я его родная сестра. Повисло молчание. Так тянутся, наверное, нити паутины, к которым после вяжут остальной ее узор. Воскликнула неподалеку наглая птаха, и послышалась в стороне бойкая ястребиная перекличка. Зашуршали поблизости мыши, дроблеными следочками оставляя на суховатой земле веревочки тропинок. Заметались бестолковые слетки где-то ближе к краю пролеска, и от ручья раздалось робкое кваканье. — Мы сейчас обедаем, ваше высочество. Просто, скучно, без всяких там изысков… И если вы сочтете достойным, не желали бы вы присоединиться к нам? — Высокопарные выражения давались Ольге с большим трудом, и Эльмоту без стеснения хихикнул, разглядывая озадаченное выражение ее лица. Аврора только кивнула, совершенно не изменившись, и они отправились в избу. Эльмоту сидел в углу, с заумным видом изучая Софиину книжку. Разумеется, он ничего не понимал в древнем кочевничьем языке, но влезать в женские разговоры еще хуже. Разговоров, правда, не было. Ольга немного суетилась, раскладывая рассыпчатую кашу с мелкорубленым мясом и овощами по тарелкам и то и дело подливая душистого чаю. Аврора смотрела прямо перед собой, будто бы собираясь прожечь в столе сквозную дырочку. София же то оглядывала беспокойную Ольгу, то прислушивалась к спешному синкопированному биению Авроры. Взрослое, более медленное, звучало тихо, будто вторым голосом, другое колотилось резво, шумно и немного неровно. «Странно, тут что-то не то…» — хмурилась София, уныло ковыряясь в тарелке. — Ваш брат… Его похоронили? — прервала тишину Аврора, закончив с кашей. Встрепенулись все. — Да, — кивнула Ольга, — Я похоронила его в полях, тут, недалеко. — Что с ним случилось? — Упал пьяный в овраг. Разбился. Видимо, не удержался в седле, потому что Липа потом вернулась. Спокойный, вкрадчивый Ольгин голос звучал негромко и немного растерянно. Особенно стало неловко, когда Аврора подняла на нее свои большие ледяные глаза, задернутые пеленой слез. Взгляд этот испуганный, отчаянный был куда-то даже не сквозь, а внутрь, в душу. Колючий, морозный. Как ключевая вода. В комнате запахло вишней — это ее сушеные ягоды в чае раскрылись. В плошку Ольга выложила варенье и нарезала на ломотья хлеб. — Ольга, прошу вас, не оставьте меня, — торопливо начала Аврора, — прошу, давайте станем хотя бы приятельницами. Я… страшно скучаю по вашему брату. Мы обвенчались, тайно, и хотели объявить об этом сразу по окончании кочевничьей Пляски, но потом он пропал… Моя служанка приезжала к вам. Я надеялась, что она обманула меня, но вот я убедилась, что это полностью правда! Мне так тоскливо, так страшно, так плохо, Ольга, даже от того, что я была вынуждена принять предложение принца этим утром… Прошу, покажите мне, где он лежит, пожалуйста… Говорила она сбивчиво, шумно, испуганно, то и дело пытаясь ухватить стоящую поблизости Ольгу за рукав. Эльмоту сконфуженно глядел на Аврору и видел в ней больше не сладкую девочку, а девушку, настоящую, живую, задумчивую. Нет, она не плакала, только сбивала слезы ресницами и держала голос в одном тоне, практически скрыв внутренние рыдания. Удивительнее всего для Смерти было то, что Аврора не выглядела жалко, как выглядят часто благородные личности в отчаянье. Нет. За эти полтора месяца она повзрослела куда больше, чем за все семнадцать лет. — Вы от него ждете ребенка? — поинтересовалась у замолкшей девушки София. Та поджала губы и опустила взгляд. Кивнула нервно несколько раз. Ольга обняла Аврору за плечи и улыбнулась мягко. — Не бойтесь так, милая моя Аврора. Мы, Стражицки, своих не бросаем. [1] Артланг: конь крупной конструкции, рысак. [2] «Помоги, Матушка, помоги, спаси чашу, спаси, сохрани, Матушка, сохрани дорогой Саламган!» [3] Артланг: пятница. [4] Артланг: понедельник.