Птицы танцуют в зените

Мать Гелена, поджарая невысокая женщина с ворохом подседевших кудрей на голове, славилась своим милым нравом. Она легко отзывалась на просьбы о помощи, принимала гостей и пропадала куда-то незаметно, бросая весь быт. В ней была та особенная кочевничья резвость, мятежность, неприкаянность, какой обладают бессемейные птички. Даже имя у нее было злое — Суюч, но все, не видя в ней ничего плохого, звали ее просто Стрижей. Ей сильно повезло, как считали кочевники: в первую же свою Пляску стала женой, да не абы кого, а видного мастера Толя из Бухов. Не важно, что у него, как и у многих бычьих детей, был мерзкий характер и что он плевать хотел на пустраньские законы, вольничал, дрался и барагозил. Гелен не был старшим, но Чуперт с малых лет безумствовала. С тех пор как отец исчез, вовсе, кажется, не приходила в человеческое состояние. Оттого мать и срывалась на Гелена. — Я только и делаю, что на твои прихоти работаю! — вопила она, вернувшись поздно к костру. Гелен уже привел овец с пастбища, воды от ручья принес и спокойно покуривал, следя за готовившимся мясом. — Что ты глаза отводишь? Опять собаки твои мне весь полог изодрали! Беспорядок устроили, землей засыпали всё! Ты почему не убрал ничего? Я тебя спрашиваю, почему в аяде такой беспорядок? Нам скоро переходить, а у нас еще ничего не собрано, почему, а? Маленькая резвая рука больно шлепнула его по затылку. — Неделя еще до перехода осталась, — вздохнул Гелен, — еще не ясно, что собирать… — Ах тебе не ясно? Опять бабой, рюдоблюдкой своей, голову забил, и не ясно ему, что собирать! Да сколько уже можно тебе говорить, чтобы ты порядок навел? Я не могу уже этот хаос терпеть! — Да тебе как будто бы дело до этого есть! — разозлился Гелен. — Одна ты такая белая-пушистая, а все плохие вокруг. А тебе плевать вообще, кто, что, почему… — Вообще-то, я только про тебя и думаю. О тебе и забочусь. — Да? Да в чем твоя забота? — Замаливаю твои глупости, работаю, деньги добываю, а тебе всё мало… — Глупости мои? Ну хорошо, коль я такой дурак, то и не нужен вам! — Правильно! Вали отсюдова, придурок, и псин своих забери! — Это собаки! — вспылил Гелен. Он вскочил вдруг на ноги, размахнулся и влепил матери такую пощечину, что на весь Аягохот было слышно. — Ну и проваливай, псина вшивая! И без тебя справимся! Гелен свистнул и быстро растворился в пустраньской темноте. Лютик весело бежал рядом. Китти правила бричкой за неимением у невесты людей ближе и оттого смотрелась горделивой, важной, как голубь с раздутым зобом. Королевский сад встречал рядами зеленой изгороди и невысокими подровненными деревцами. Это были апельсины, между цветущими кронами которых натянули гирлянды из полупрозрачного шелка и блестящего атласа. Среди широких лент вились тонкие нити жемчуга и драгоценных камней, мило поблескивая в сочной зелени, и среди них позвякивали от ветра маленькие бубенчики. Звенели и голоса мотыльков , что за старыми деревьями спрятались своей серой хоровой грудой. Они, как капли росы, перескакивали и скатывались с верхов вниз, звуча водопадом в спокойствии аллей. И чем ближе оказывалась повозка невесты, украшенная светлыми цветами красиво, но так неразумно, что от взвеси их ароматов можно упасть в обморок, тем громче звучал бальный ансамбль. Скрипки и альты, виолончели и глубокий контрабасный голос, как вышивка, покрывали полотнище реальности. Но иголка слишком толста, и расходятся нитки. Это все чуждо. Птиц нет, а если какая-нибудь ласточка и окажется рядом, то поспешно улетает прочь. Кривит шею белоснежная Невесомая, и с увитой колечками золотистой гривы сыпятся незабудки и фиалочки, маленькие перышки, бусины, ленточки, а легкий нагрудник забрызган пеною. Борзые то исходятся лаем, вырываясь из рук, то скулят, отворачиваясь от ротонды. И шипят черные змейки на тоненьких королевских шеях, извиваясь мелко и злобно: «Не то…» Аврора не думает об этом. Она прекрасна: локоны по плечам, расшитое жемчугом и бисером серенькое платье с розовой грудкой, венок из фиалок и незабудок, расписные атласные туфельки, фата легкая, как туман над рекой… Но в своей красоте ей видней мелкое зеленое пятнышко по подолу и отошедшее рядышком кружево. Ей не тревожно, как всему живому здесь. Ей… скучно? Она и сама не знает. Безразлично. Под платьем ощущается плотность невидного еще живота. Грудь болит только, и мутит. Страшно мутит, от всей этой безвкусицы, от этой инородности. «Надо, — думает, — позвать кочевников на скачки играть. Всё одно веселее будет». Среди этого нежного беспорядка мечется нервно жених в сером фраке. Перья прикреплены с незабудками в петлице, волосы зачесаны, рубашка с вышивкой… Только в спину уперлись взгляды: недовольные — сестер и матери, понимающие — отца и брата. Ролану на плечо руку кладет Елена, наклоняется к уху и нежно, дружески, шепчет: — Всё будет хорошо. Будущая королева отвлекается от друга легко — сын проснулся и хнычет. Принимается качать малыша, отступая чуть в сторону, улыбается. И ей почему-то как никогда хочется верить. Вечерний зной не остановил Эну. Она накинула на Жару старый овчинный пад и погнала ее вперед, весело подпинывая пятками. Ветер ласково качал густую траву, и отражались в его гибком шумном море золотистые кромки облаков, сладкий душный шелест, и всё роптало, дрожало и плыло. Кобыла неслась карьером, то и дело слишком сильно просаживаясь на задние ноги и оттого хищными рывками пробираясь сквозь цветущую пустошь. Ее совсем не останавливали ни колючки и острые стебли, хлещущие лучше всякого хлыста по ногам и бокам, ни отсутствие дороги, ни душность пуструха . Она гнала наперегонки с планирующей пустельгой, сначала лениво выглядывавшей с высоты себе добычу и не знающей о соревновании, а после сорвавшейся в погоню за Жарой с не меньшим, чем у нее, азартом. Эна же забылась, поддавшись дикому стремлению Жары, и держалась только, смотрела вперед, надеясь ни с кем не столкнуться. Ее показалось, что она неотрывная лошадиная часть, неотделимая, словно голова или уши, и несется будто не лошадь, а она сама. Воздух разрывает легкие, расплетает косы, больно врезается в резкие черты. Кажется, что на щеках — ссадины, а вместо узких разрезов глаз — ранки, мелко и растерянно кровоточащие. Щипит! Это слезы солено текут на саднящие краешки. Но от этого всего почему-то хорошо, радостно, и спирает дыхание ни от скорости, от волнения, а от счастья какого-то. От свободы. Пустельга, проигравшись, недовольно опустилась на светлую спину одинокого мерина, спокойно щиплющего траву. Эна пустила Жару широкими кругами рыси, успокаиваясь вместе с ней. А вокруг душисто воркует Пустрань, и голова гудит от этого. Здесь травы потоптаны, подъедены, некрупны и мягки. Среди них неожиданно высокими кажутся цветы: робко покачиваются крепкие стебли цикория, перемигиваясь с лиловым кипреем и далеким чертополохом, а рядом весело тянется пижма, солнечной пестростью разбавляя заросли; под ней скромно торчат подзакрывшиеся ромашки и маргаритки, пробивается клеверок, ссорясь с пачкающимися лютиками, торчат отцветшие столбики подорожника, и щиплет крапивка. Здесь жужжат последние пчелы, шмели, и бабочки-шелкопрядки пушистыми лапками гнут цветы. Они смотрят на Эну внимательно выжидающе черными неземными глазами и шевелят «ушами». Крылья у них маленькие, не слишком красивые, похожие скорее на плетеные коврики или свежетканую неуложенную и небеленую шерсть. Поблизости, метрах в пятидесяти, жмутся друг к другу шелковицы, потряхивая тяжелыми черными ягодами. Эна остановила Жару и наскоро спешилась. Кобыла тут же рванула к траве и, мудро обходя ядовитые цветки, принялась за пастьбу. Только стоило ей отвернуться, мерин поднял голову, и кочевница охнула. То был старый хгвистивый конь, грива его скаталась в мелкие валяные прядки. Сам он был светлый, не белый: мелкая неяркая пегость расползалась кофейными пятнами по плечам и животу. Ноги темнели, как подгоревшая береза, но венчики у самых копыт белели мелким пушком, кое-где дотягиваясь до носочка. Голова была небольшая, с рыжими подпалинами на щеках и храпе, смешными пятнышками на ушах, носу и веках. Густые ресницы, правда, были бесполезны: глаз не было. Только темные пустые провалы. Почти как на черепе. — Занцаг, — оторопело пробормотала Эна, вглядываясь в его особую стать. Мерин не был похож на бойких пустраньских лошадей, не был похож и на тонких кобылок-аристократок, да и с тяжелыми стражицвиками его мало что связывало. Широкая шея, аккуратная голова с небольшой горбинкой и округлые линии тела, мягко перетекающие из фигуры в фигуру. Даже Жара, выглядящая совершенно чужой в табуне, не настолько отличалась от других лошадей. Кочевница подкралась к мерину, и тот поднял свою безглазую голову. Будто приглядываясь, он мягко шагнул к Эне и фыркнул, прислушиваясь к ее запаху. Она замерла и даже вздохнуть забоялась, скукожилась. Пустельга, отдыхающая на конской спине, как будто бы ухмыльнулась и прикрикнула. Девушка отшатнулась испуганно, и Занцаг дернулся в сторону. — Откуда ты знаешь мое имя? — загудел по-старчески скрипучий голос в человечьей голове и исчез куда-то так же резко, как появился. — Нук ни ашрета ксицагш пареий, Занцаг? — старый кочевничий язык, учтиво шуршащий в воздухе, вырвался будто случайно, неожиданно, но все мысли зазвучали на нем. Пустельга крикнула снова и вспархнула, покидая заросли. — Танепме , — склонился конь, и Эна несмело взобралась на его пологую спину. Он негромко заржал, предупреждая Жару, и исчез среди цветов. Тухлый запах расходится широко, покрывая заросшее пастбище, и никакая полынь, никакие цветы, никакой ветер не смогут сберечь путников от него. Даже вязу было противно! Но в его густой листве, среди длинных веток, прекрасной, раскидистой кроны уже лет двадцать качается в петле из пастушьей веревки бледный Висельник. Он весь вытянулся, усох, потемнел и стал больше похож на плохое чучело, чем на человека. Еще и волосы, перепутанные, все в грязи и сухих листьях, клочьями торчат по всему телу. Их птицы на гнезда таскают. — Эй, проснись, Ганс! — крикнул опустившийся на ближайшую ветку Эльмоту, поправляя фалды фрака. Висельник поднял свою косматую восковую голову и открыл глаза, жалобно глядя на веселую Смерть. — Скоро время мое? — хрипло поинтересовался Ганс, чуть покачиваясь на веревке. — Когда я женюсь, тогда и придет, — рассмеялся мальчишка, — а пока живи! — Я уже двадцать лет как раскаялся, — вздохнул тот, — а все равно качаюсь... — Не время тебе еще! Скажи-ка лучше, что нового люди говорят. — А ты молока принес? — Принес, — звякнул бутылкой Эльмоту, — так что говори. — В деревне родилось пять детей. Болеют мало. Работают много, и ваших не ждут. Корчму закрыли, больше не пьют. Курят меньше. Лотта замуж вышла за парня с других мест, он ее бьет, а она любит. Только разрешится, и уедут отсюда. Вроде всё. Эльмоту задумчиво смотрел, как качается это неживое тело живого человека, и слушал плохо. Виделся ему не этот дурак, а качели над ручьем, над цветущими яблонями и одна рыжая девушка на них. Ее звонкий смех. Нежный голос. Глаза... — Эй, — проскрипел недовольно Висельник, — ты слушаешь вообще, Смерть? Где мое молоко? — Да, да, — очнулся Эльмоту, чуть не свалившись с ветки, ухмыльнулся весело и зацепился за ветку ногами, свешиваясь к противной голове. Полевая птичка, живущая в ее сальных путаных волосах, блеснула вдруг желтым в глазах и громко вскрикнула по-своему. Бутылка открылась и полетела вниз. Эльмоту вздрогнул и удивленно моргнул и через пару секунд метнулся за молоком. Когти схватили стеклянное горло в полуметре над землей, и Смерть выдохнул, медленно поднимая опустевшую наполовину бутылку обратно. Что-то изменилось... Висельник лыбился во всю свою желтую сухую рожу и темными колдобинами глазниц следил за растрепанным Ястребом. Ганс схватил синими губами бутылку и жадно принялся пить, пока Эльмоту задумчиво разглядывал обрывки голубого неба за зелеными колючими листьями. Правда, всё одно видел не вяз и не небо и не слышал резких хрипящих глотков... только скрип веток звучал и здесь, в реальности, и в его мыслях. Бутылка полетела вниз и раскололась у корней пополам. Узловатые длинные пальцы потянулись к босым от ребячества ногам, но не дотянулись. Висельник хмыкнул. — А мое время не так и далеко, — ухмыльнулся он, внимательно глядя на задумчивую Смерть. — Эль, ты здесь? Он откликнулся резко, словно проснулся. Моргая, наклонился к Гансу, а тот лишь улыбнулся. И птичка в его волосах громко запела. — И кто она? — Что? — не понимая, переспросил Эльмоту. — Кто она, твоя возлюбленная? — мудро заметил восковой человек. — Та, кого ты видишь вместо листвы? — Она? Нет никакой ее, — всполошился Смерть, — я о грушовке думаю! — И хороша грушовка? — понимающе улыбнулся Висельник. — Хороша! И никогда не слышал такого Эльмоту — Висельник, скрипя и кряхтя, по-доброму рассмеялся. Удивленный Ястреб отвернулся стыдливо, охнул и кинулся с ветки вниз, выныривая из-под широкой кроны. — От себя не уйдешь, — прохрипел ему вслед Висельник, и его голос разнесся как запах — застревая в травах и листве. Парадный портрет принято писать в дни восемнадцатилетия. В них еще мало взрослого, но уже и не так много ребячества и проступает в жестах юная зрелость. Оттого изображают не официальные залы, не парадные платья, а незримую эту страсть, которая в разных видах живет в любом молодом человеке. Любимые вещицы, занятия, взгляды — в этом и есть суть Первого портрета. Жоржет помнит свой. Тогда ее еще звали Жизель и она была старшей принцессой Пустраньского архипелага. Художник был молод, хорош собой и не знал о ее играх и репутации, легко попавшись в ловушку юной красотки. Она почти не изменилась с тех пор. Длинная шея с покатыми плечами нежна и аккуратна, и на ней прекрасно лежат драгоценности. Грудь полновата, но превосходно смотрится и под одеждой, и без нее. Как лучше — не знают даже ее клиенты. Руки… ах эти руки! Пальчики ловкие, мягенькие до безобразия, длинные, а главное — цепкие. В них всякое дело спорится. На портрете они заняты сбором спелой вишни и тянутся к дальним веткам в воздушном кошачьем положении. Она смотрит лукаво, кокетливо из-под черных длинных ресниц, улыбается пухлыми своими губками. Смеется! И смех этот стекает по подбородку алыми каплями сока. Его след, незаметный почти, струится по шейке, соскальзывает с острых ключиц и теряется где-то в глубине декольте. Жоржет до сих пор любит газ. Эта невесомая ткань при должном умении подчеркивает самые выгодные черты. Вот вздохнет устало ветерок, и юбка вдруг отточит камеей мягкую линию бедер, стройную талию и силуэты длинных ног. Вытянешься — и сразу дух, привидение, сладкая греза тумана… Но Жоржет осязаема. От ее кожи не бывает прохлады, и белые руки пышут жаром. Она шепчет Эльмоту на ухо, прислоняясь обнаженной грудью к голым лопаткам и пальчиками гладя освобожденную шею. Ладонь скользит ниже, и слышно, как дико колотится у Смерти сердце: тук-тук, тук-тук, тук-тук… Что-то здесь не то. — Мальчик мой, — выдыхает томно Жози, — как же ты устал летать по всем островам за двоих… Ее язык, змеиный почти, проходится по его шее. Поцелуями мелкими обсыпает плечи. Их щекочут короткие ее мягкие волосы, что волнами спадают на мальчишескую грудь. А руки не останавливаются, будто случайно соскальзывая вниз… — Дай я помогу тебе отдохнуть, милый мой дружок, — мурлычет, льнет по-кошачьи… Это… неприятно. Что-то щелкает внутри, и лед, на котором он так давно стоял, снимается с места, трескается. Бежать некуда — трещины идут по всей реке, и вода поднимает глыбы навстречу друг другу. Они сталкиваются, погребая под своим холодным весом птенца, человека… его всего. Все шестьдесят лет своего семнадцатилетия. Он мечется, но вдруг понимает, что тут не холодно, а жарко, как в зените, и хорошо, непривычно только… Эльмоту дергается, скидывая с плеч издавна знакомые руки. Подскакивает, на мгновение меняя облик на птичий, и садится человеком напротив бессовестной Жоржет. Она хлопает глазами недоуменно и сжимается вся, как обиженный ребенок, сворачиваясь калачиком. — Я понял, Жоржет! — вопит Ястреб весело, разглядывая причудливый танец мух у масляной лампы на потолке. — Я сделала что-то не так? — испуганно шепчет девушка, усердно пряча глаза за коленями. — Тебе было больно? Но Эльмоту не слышит. Срывается с места, птицей выныривая из-под красного полога кибитки. В нем всё колотится от нереального какого-то счастья, будто он молод и жив снова. По-настоящему жив. Рассвет в трущобах был серый, и еще несколько дней Жоржет не открывала кибитку и не приглашала новых гостей. — Аврора, к вам гостья, — негромко объявила Китти, заходя в музыкальную комнату. Музыка липко остановилась на полуфразе. — Выпроводить ее, или желаете ее принять? — Кто там? — Она представилась Софией, близкой подругой тилуа Ольги. — Конечно! Отведи ее в Малую гостиную и попроси сделать нам чаю. Аврора вздохнула и поднялась, расправляя платье. Постепенно округляющийся живот неприятно натягивал атласную гладь, и девочке было мерзко от этого вида. Стукнула крышка фортепиано, чуть не откусив пальцы. «Лучше бы откусила», — невесело подумала Аврора и неспешно двинулась к гостье. София идет по комнате по-своему, бесшумно, кое-как шелестя тканью платья. Тихо. Часы только тикают. Здесь изразцовая печка, несколько шкафов и картины, в основном разного рода пейзажи. Смерти несложно узнать знакомые уголки: вот улица города в абрикосовом саду, с милым фонтаном на центральной площади; вот порт Тика, полупустой и светлый; вот необычно чистая Рыбья Тишь. Но куда интереснее оказалась пара портретов. На первом у воды сидела юная девушка в белом, вполне модном платье с длинным шлейфом и мелкой вышивкой. Ног не видно, их полностью скрывает ткань. На золотистых волосах блестит невысокий жемчужный венец и проглядываются незабудки. Одной рукой девушка касается воды, ее зеркальной тонкой глади, и смотрит на свое недрогнувшее отражение, другой держит ускользающий шейный платок. Но красивое ее лицо спокойно, она словно стесняется поднять взгляд и слушает внимательно морской шелест. На втором же сидит уже юноша, в широкой рубашке и панталонах, совершенно светлый и очарованный. Он смотрит в сторону первого портрета, словно что-то негромко говоря. В его руках — кораблик и голубая лента, сбежавшая с распущенных волос. И к ней, и к щекам, и к бортам крохотного фрегата прилипли незабудки. — Вам нравятся мои родители, София? — громом раздался голос Авроры. Она неожиданно оказалась прямо за спиной. — Тилуа Аврора, прошу прощения. Да, эти портреты очень точны и изысканны. — Вы знали их? — Да, тилуа. Мы были достаточно близко знакомы. — Тогда вы, наверное, согласитесь, что это были восхитительные люди. Благодаря им, пожалуй, поместье стало великим. — Да, они были отличной командой. — Жаль только, что у меня нет никаких сестер и братьев. Увы, София, я не унаследовала ни отцовской хватки, ни материнской ловкости. — Тилуа, прошу! Вам всего семнадцать лет, вас все ждет впереди. — Увы, — вздохнула Аврора, скрещивая руки на груди, — моя судьба быть женой и матерью, а не заниматься делами. — Вы любите дела? — Скорее меня оскорбляет материнство. София вздрагивает и оборачивается на собеседницу, завистливо сощурившись. Она не понимает этого чувства, не осознает и только руки скрещивает на груди. Как эта милая, чуть оплывшая девушка с не слишком еще заметным животом может настолько не ценить такой дар Саламгана? — Знаете, София, я думаю, что, раз вы подруга Ольги, я могу доверять вам, — начала она медленно, чувствуя всем своим существом немой укор Смерти. — Я не желала этого вовсе. В этом дворце никогда не было ребяческого шума, больших игр, смеха. Разве что от гостей, и то не слишком часто. Мне не нужна была компания, как она была не нужна моему отцу, моей матери и их родным. И Саша не желал детей. Однако теперь у меня нет выбора. Я заложница своей глупости, София. — Отчего вы вдруг так со мной откровенны, тилуа Аврора? — оторопело бормочет Смерть; сердце скоро колотится: неужели она разгадала ее секрет? — Вы кажетесь надежным человеком. Я полагаю, — Аврора наконец поворачивается к Софии и улыбается ей мило, — раз вы прибыли одна, без сопровождения и без своей подруги, то и дело у вас секретное. К тому же вы, кажется, из благородной семьи. Как ваша фамилия? — Ридари Облоден, тилуа. — Прошу, давайте же выпьем чаю. Первые две чашки ушли в тишине. За приоткрытым окном визжали стрижи. Они спускались всё ниже и ниже — предвестники грозы. И воробьи, пищащие в саду, совсем изрыли лунками подсохшие клумбы. — А у вас, София, есть дети? — спросила растерянно Аврора, тихо ставя на блюдечко опустевшую чашку. — Нет, тилуа Аврора. Сколько бы ни желала, я не имею возможности иметь детей и оттого забочусь о других. У меня есть названый брат и Ольга. — Вы пришли поговорить о них, я полагаю? — оживилась девочка. — Пожалуй, можно и так сказать. Двадцать второго дня зенита наша общая подруга будет праздновать день своего рождения. Насколько мне известно, в этот же день пройдет Фугари Килв, тилуа Аврора. И мы с братцем моим хотели попросить вас об одолжении. — Какая чу́дная новость! Я с радостью помогу устроить нашей милой Оленьке праздник, София. Скажите же, о чем вы хотели попросить? — За те несколько месяцев, что мы жили под одной крышей, мне удалось научить Ольгу вальсу и нескольким фигурам птичьей кадрили. Она никогда не бывала на балах, и у нее нет никакого подходящего костюма. Быть может, вы и ваши портные могли бы сообразить что-нибудь хорошенькое? — Ах, София! — Аврора весело подскочила с места и тут же опустилась обратно в высокое кресло, справляясь с накатившим головокружением. — С превеликим удовольствием! Мы выдумаем для нее лучший наряд из всех, что будет на балу! — Отчего вы кричите, душенька? — вошел в комнату Ролан в смешном ласкутном фраке, ярко-желтом платке и с растерянным видом. — Ах, Ролан! Знакомься, это — София Ридари Облоден, подруга и соседка нашей дорогой Ольги. Милый, прошу, пошли за коляской. Мы желаем съездить до Яблонек, к портным. — Сейчас же, душенька, я сам! Ролан, тут же развернувшись, скоро бросился вон, и, только затихли его шаги в коридоре, раздался в гостиной негромкий смех. — Я рада нашему знакомству, — улыбается Аврора. Знойно. В диких травах пищат птенцы да слетки. Первые выводки уже летать выучились. Думает Ольга, как время быстро течет. Она сидит на камне рядом с врытым в землю ружьем. Оно оказалось отличным памятником для Ксандра: на деревянном ложе сестра вырезала его имя, время жизни и тонкую стрелу. Прибила и ястребиное перышко, которое отыскала рядом с ручьем. Ветер треплет голубой легкий сарафан. Ольга в нем как кусочек неба, отломанный кем-то непутевым в ясный солнечный день. Раньше она была летом такая же, теплая и звонкая. Ей сегодня двадцать, но как-то тоскливо слишком. А тоска забила уши, и не слышно было Ольге, как Эльмоту, словно змейка, крадется за спиной. Ладонь его, большая и холодная, ложится на плечо, и он опускается рядом. Тихий, скромный, виновато нахохлившийся. Полный сострадания. — Сколько прошло-то уже? — долго жмется, молчит и спрашивает наконец Эльмоту. — Второй месяц пошел, — отвечает тихо и звонко Ольга, и снова тишина знойная вокруг. — Хороший был человек? — Хороший охотник был. И врун отличный, а человек-то паршивый, — погодя заметила девушка, — но и паршивый человек может быть любимым братом. Теплая тишина громко шуршала легким дыханием. К ружью вылез заяц с тремя проплешинами поперек спины и принюхался. Лукаво косясь желтыми глазами на сидящих тут, прошелся кругом вокруг могилы и бросился дальше, с помутневшим по-звериному взглядом. Ольга положила голову на Эльмотово плечо и прикрыла глаза. Он уткнулся носом ей в волосы и приобнял мягонько. Она пахла летом — ветром, дикими цветами, перьями и шерстью. Где-то в располосованном светом небе мелькали черные тени ласточек. Крики их, негромкие, резкие, путались в облаках и высоких ветках ближнего перелеска. В травах высоких — они плели из них косы. Звенели от них и капли на лепестках и листьях цветов, и далекие колокольчики на овечьих шеях. Когда ложе осветили первые золотые лучи заката, двое поднялись с камня и пошли, плетя беседу, в сторону дома. — А у Чуши вся вода зеленая, бирюзовая прям. Это от металла так. Там недалеко есть карьер, его затопило. Красивый. По берегам всё поросло елями и соснами, там птицы гнездятся. Особенно сорок много. Ольга вздохнула и улыбнулась, крепче сжимая теплую мужскую руку. Вокруг собрались сладкие утренние сумерки и посасывали, как телята молоко, туман. Гнулось широко чистое прозрачное небо. Уже проснулись ласточки. Щелкали соловьи, и заступали в караул резвые жаворонки, перенимая общий щебет. И странно это было — давно уже весна сошла на нет, и всё густо цветет, растет, зреет. В садах собрали уже урожай вишни и взялись за смородину и клубнику. Подспевает крыжовник, лопаясь от полноты, подходят первые яблоки. Мелкие дички, ранетки уже срываются со своих уютных веток и бродят у корней. Не время заливаться трелями! Да только всё ближе Зенит. Даже у ключей вода горяча, что уж о других! И волнуются птицы, обсуждают грядущий бал. Слетков гоняют особо, стараются. Только бы они вынесли танец птиц, только бы остались живыми! Занцаг, встряхнувшись, бодрой рысью выносит зачарованную Эну из зарослей туда же, к Жаре, мирно дремлющей среди цветов. Она поднимает голову, сонно глядит на опухшую растерянную хозяйку и ведет мерина к дому, к маленькой кибитке на самом краю Аягохота. И поодаль от него в тревожном жаре под балдахином рассвета София босиком по колючей траве идет, и тяжелится от росы подол, зеленеет. Слушает внимательно, о чем пищит крылатый народ, улыбается. Не слышится ей птичьего отчаянья, только шум Вишневого ключа. Смотрит Смерть перед собой, но не видит золоченых утром злаков, колокольчиков, васильков, поздних одуванчиков, отцветших клеверов, овсюка и колючек, а только волосы его медовые, глаза лукавые. Не чует вяжущей терпкости зенита, только его пряность, свежесть цветочную… И кидается к облику этому чу́дному наотмашь, как охотясь, не прыгая почти, — белые крылья бесшумно воздух режут. Чует, как изнутри вьются плющом слова баллады, и взбивает, как подушку, свет, как пену в лохани с бельем. И несется сипуха здоровая, смелая над лугами заброшенными, над врытым ружьем, над старыми соснами и молодыми вишнями, бодрым ручьем, громким ключом, молоком-туманом. В ней легкость невиданная, незнакомая, и Саламган радуется, глядя сквозь капли росы. Она помнит, каково это — любить. Значит, жить будет. [1] Здесь — учащиеся местного «благородного института». [2] Седьмой месяц из тринадцати, соответствует периоду с 19 июня по 16 июля. [3] Артланг: тяжеловозы, каретные лошади. [4] «Как не знать времени имя, Занцаг?» [5] «Залезай на меня».