Птицы танцуют в зените

— Ты идиот. — Да знаю я, София, знаю! Идиот! — кричит виновато Эльмоту. — И ничего, ничего не могу сделать с этим! Зябко шуршит под ногами душистое разнотравье. Душно. — Я люблю ее, — говорит снова Эльмоту, ссутулившись. — Да что ж ты говоришь, мальчишка! — София разворачивается резко и застывает на месте, укоризненно глядя на братца. Скрещивает руки на груди, и ветер жаркий кутается в складках хлопкового платья, вырывает прядки из идеальной прически. Слезы по щекам размазывает. — Ты даже не знаешь, как это тяжело — любить по-настоящему! Влюбленность — это охота, тилу́ репи́́[1], но что ты сделаешь, когда жертва окажется у тебя в руках? Увы, это не заяц или куропатка и не Хэ́мишский пьяница, ее нельзя съесть. Любовь — страшная вещь. Она изведет тебя хуже любой болезни. Погони бесконечные, прятки, пятнашки, увертки — всё, только чтобы... — Отпустить. — Эльмоту обхватывает Софию, прижимая к себе крепко, и гладит по голове. — Это больно, Эльмоту, — бурчит она дальше, — очень больно. И ты, и она будете страдать. Не нужно Ольгу мучить. Пожалей ее, дай пожить спокойно, стать женой, матерью... Я знаю ведь, Эльмоту, и ты знаешь: всякая жизнь приходит к концу. И когда мне придется коснуться когтями ее плеча, ты останешься один. Навсегда один! Голос Софии осип и стал срываться все чаще, но она говорит и говорит, уткнувшись в плечо Эльмоту. Вокруг вьются тонкотелые травы, и утреннее солнце золотит их, когда ветер, бестелесный длиннокрылый лебедь, путает цветы с диким колосом. И мир вокруг лишается звука, только шорох знойный гладит спины и головы Смертей. — Я не хочу, чтобы и ты страдал, Эльмоту. Я хочу, чтобы ты оставался таким же глупым ястребком. — Почему? — Боюсь. — Чего боишься? — удивился Эльмоту. — Что мне снова не о ком будет заботиться, дурак. — София бьет его легонько кулаком в плечо и вытирает локтем лицо. — Вообще-то больно. — Прости. — Я пытался что-то сделать, остановить это. Но… помнишь, когда мне вместо тебя пришлось лететь на заваленную шахту? Мне никогда не было так страшно, как там. Тьма непроглядная, потолок низкий, что не разогнуться, и повсюду бешеное это биение. Мне казалось, что всё там тряслось и проход вот-вот и меня закроет. Но я вспоминал ее голос, ее улыбку, взгляд этот зеленеющий и шел. На ощупь шел! И забрал, представляешь, всех, кого надо, забрал! Даже пару ребят наружу вытащил. София шмыгает носом и ухмыляется устало. — Меня в деревне… героем, потащили пить, гулять, а мне и стакан в горло не лезет. Мерзко от вкуса на языке. И я полетел домой. Эльмоту осекся, поджал губы и взгляд опустил. София лишь берет его холодные ладони в руки, греет, смотрит понимающе в глаза желтые. Он стоит поникший, как нашкодивший котенок, растерянный, скромный. Сам не свой. И от этого тепло собирается паром в груди. — Набери ей желтых цветов. — Почему желтых? Они ведь значат… — Ну-ну, поговори тут мне. Мы с Генри это выдумали всё, вообще-то. Оттого он и был Облоден, рыцарь цветов. — София хлопает братца по плечу и замолкает, но продолжает негромко: — Вы с ним похожи. — Правда? — улыбается Эльмоту. — Да. Оба лезете в драку, когда не надо. Пьете больше, чем следовало бы. Улыбаетесь одинаково. Идиоты. Неловкую утреннюю тишину спугивает дружный смех облегчения. Змейка, ползшая неподалеку, мигнула золотисто-рыжим светом Саламга́на и скрылась обратно в заросли. Эна волновалась. Очень. Но новая овчина уже лежала на облучке, сохла, ожидая подготовки. И вот из недр ее маленькой кибитки, заваленных всякой ерундой, она вытащила старый шерстяной сверток, тяжелый, позвякивающий и скрипящий. В раннем утреннем солнце, чуть сизоватом в тени, он смотрелся совсем странно. Девушка отвязала веревку, стянула ткань и замерла, чем вызвала особый интерес Жары. Кобыла подошла ближе и всхрапнула, тыкаясь бархатным носом в хозяйское плечо. Эна не обернулась. Проводила пальцем по запыленному выжженному узору фендера, жокейки, юбки и приструг, резного костяного набалдашника рожка и кое-как сдерживала слезы. В теплые летние дни на отшибе Чаши-города они сидели с отцом у костра и подолгу под звездным небом говорили о всяком. Она, девчонка еще, тихонько курила папину трубку с душистым горным табаком и глядела внимательно, как Газиф греет согнутый металлический прутик с костяной ручкой. Пламя любовно обнимало инструмент, и тот слегка краснел на кончике, когда рымарь резко выдергивал его и проводил точную темную линию по коже. Эти резкие черточки складывались в Пу́страньских обитателей — Драпжеды́ Фугле́р, кочевников, Занца́га, эверва́хи[2], чонозуу́да[3] и равено́ха[4], журавлей и жаворонков, лис, змей, собак и всех прочих, всю широту ее жизни. И вместе с рисунком оживали все эти герои в сказках, поверьях, легендах, коих отец знал бесчисленное количество. На его пальцах, сухих и широких, было много шрамов и рубцов, иногда заметно выпирающих, как волдыри. Он был не молод с самого начала и звал Эну чудом. Эна же превращала отцовские байки в мелодии. Газиф гордился этим дочуркиным умением и слушал внимательно. С малолетства она старалась повторить всякую мелкую деталь голоса жизни и умела заливаться ровно по-птичьи, ржать и фыркать, лаять, шуршать, свистеть, скрипеть и выть. Звуки искрами разлетались по сторонам, гранились и спорили с самим шепотом звезд, стрекотанием цикад, шелестом степной ночи. Ничего не нужно было для этого, кроме ее желания. И теперь, держа в руках последнюю отцовскую работу, Эна собрала тоску где-то в сердцевине грудины, скомкала в большой кривой шар, похожий на кусок глины, залила его слезами и вместо безутешного воя присоединилась к далекой песне жаворонка. По щекам всё одно стекало, но трель за трелью раздавалась в прогревающемся воздухе. И никто не проснулся — настолько не отличить. Эна накинула овчину на спину Жары и сверху уложила седло. Вытащила потом уголек из костра и обвела им по краю и внутри этого темного контура выстригла часть шерсти. Кудряшки осыпаются вниз, мелкой стружкой покрывают сухую траву. Жара радуется, сосет воду из ведра. Прядет спокойно ушами. От табунных маток ей, кажется, передалась уже смирная флегматичность. А от жеребцов — степная горячность. Когда солнце полностью вылезло из-за горизонта и заполнило Пу́страньскую низину, Эна залезла кое-как в седло. Посылает Жару шенкелем, а та бросается вперед. И только Геленов равенох звенит радостно в длинной черной косе. Кучер вывернул с широкой дороги на небольшую аллейку, окруженную низкими плодовыми деревцами и кустарниками. Свисали с их веток недозрелые яблоки и груши, но валились вишня и черешня. Они едут мимо них уже с четверть часа скорой рысью, и ничего не меняется. Ольга прислушивается и слышит в зарослях этих далекий детский смех, негромкие разговоры, лай и ржание, прикрытые салфеткой шелеста, и улыбается аккуратно. — Что это за места? — обернулась она к кучеру. — Это? Это края садов Сиолова́ра, госпожа. Слева тут псарня, а справа — конюшни, а здесь… Кучер ухмыльнулся в усы, придерживая лошадей и заходя в поворот. Ольга оглянулась по сторонам и, обомлевши, вцепилась в бортик коляски. Небольшая круглая площадь перед дворцом была окружена каскадом: ближе всего стояли низенькие розовые кусты, сладко пахнущие, за ними — отцветшие аккуратные акации, склонившиеся как будто бы в ногах у могучих старых дубов. В их тени плескался фонтанчик с мраморным кораблем в середине. А дальше открылся дворец. Это оказалось высокое здание с пологой серо-синей крышей с подглядывающими мансардными окнами и сторожкой-башенкой среди них. Ниже, под тонкой полоской карниза, лежали лазурные стены двух этажей. Кроме огромных мелкорасстеклованных окон и пары полукруглых балконов, украшений не было, и лестница в полсотни ступеней вела сразу на второй этаж; первого практически не было видно из-за старых полненьких яблонь и густой их листвы. Кучер помог Ольге выйти из коляски и указал на мраморные ступени с широкими перилами. Камень светился будто бы изнутри, и наступать на него казалось кощунством. Сверху окликнули. Аврора, заметно округлившаяся за месяц с их последней встречи, стояла сверху и легонько обмахивалась веером. Рядом нервно оглядывался молодой мужчина в модном костюме и, только завидев гостью, рванул к ней, немного по-лягушачьи разворачивая ноги. — Это Ролан, — устало заметила Аврора, — мой муж. — Ольга Стражицки, — кивнула почтительно девушка, принимая руку и вместе с ним поднимаясь неспешно. — Вы, видно, не слишком увлечены модой, Тилуа́ репи́́. Но ничего, — заметил он, — это недолго исправить. — Я думаю, что-нибудь из маминых платьев пойдет, — кивнула хозяйка, и они вместе вошли в домашнюю прохладу. — Я желаю участвовать в скачках, — объявляет Эна, не спешиваясь, и Анджей выскакивает из павильона. — Вы не можете так, тилу́! Вы не проходили отборочных стартов, не имеете рейтинга… — Мы с моей кобылой стали лучшими на всех пробегах и скачках Веста Килве́т в этом году. Этого для вас недостаточно? — Нет! — вопит Анджей, но тяжелая рука ложится на его плечо. — Не гони, Деж, — говорит крупный кочевник в рабочей рубашке, — не пори горячку. Как тебя зовут, тилу́? — Эна. Эна, тюже́к Газифа. — Вот и всё. Запиши, Деж. — Но… Мужчина смотрит на напарника сурово, и тот послушно прячется в тени павильона. — Нук хорь?[5] — Жара, тилу́. Нук инорита еф?[6] — Не говори на старом, Эна. Я Армит. — Хорошо, тилу́ Армит. — Куда ее записать? — спрашивает Анджей, недовольно выглядывая. — Длинная или короткая дистанция, тилу́ Эна? — А сколько разница между ними по времени? — Первая через час, а вторая на закате. — Тогда на обе. Анджей пялится оторопело на Эну. Красную его рожу перекашивает возмущением, и он ломает перо. Пока мужчина стоит в павильоне, словечки бранные робко шелестят на губах, как мыши в траве. Он выходит медленно, зло зыркая на екнифра́за. — Что с ним?— удивляется Эна. Армит ухмыляется в усы и гладит расшитый жилет. — Боится, что его ставка не сыграет. Эна не думает. Спокойно ведет Жару под уздцы и ловит чужие взгляды. — Тилуа́ Аврора, — спрашивает у нее какая-то дама-гостья в платье с кружевным жабо и капором с сиренью. — При всем моем уважении, вы не могли бы объяснить присутствие здесь дикарей? — Это совершенно нарушает все правила! — вскрикивает полный мужчина в синем фраке. — Я отзову все свои деньги! — кричит третий, с элегантными усами и бородой. — Отчего же, тилуа́, вы считаете это нарушением? — интересуется Ольга, стоящая чуть позади. Аврора недоуменно обмахивается веером и оглядывается на приятельницу. — Тилуа́ Аврора! Неужели после смерти вашей матушки, тилу́ фуга́[7] Маргариты, во дворце совершенно некому следить за слугами? — Тилуа́ Аврора! — кричит, подбегая, Анджей. — Эти кочевники совершенно обнаглели! Я ничего не смог сделать. — Тилу́ репи́́! — раздается позади звучный голос, и все оборачиваются. Ролан, младший принц и муж Авроры, в кулуарах всегда становился целью насмешек. Он и сейчас выглядит немного нелепо: по лацканам сизого льняного фрака вышиты полевые цветы, и в петлице торчит бутоньерка из трех перьев и фиалок; жилет отдает странной желтизной; на белоснежных раньше бриджах видна конская перхоть, а сапоги почти до середины голени запачканы. Отдельной прелестью оказывается снятый в выражении почтения соломенный цилиндр. На его нешироких полях лежит вдоль тульи закрепленный лентой венок анютиных глазок. — Тилуа́ фуга́[8]! Прошу, хоть вы обратите внимание этой нерадивой девчонки, возомнившей себя хозяйкой, на это безобразие! Мужчина указывает на стоящую недалеко Эну. Армит помогает ей повязать манишку с номером. Жара стоит рядом, заинтересованно осматриваясь. — На что я должен обратить внимание своей дорогой супруги? — весело спрашивает Ролан. Повисает неловкое молчание. Только лошади ржут вдалеке. — По правилам всякий желающий, вне зависимости от своего рода и статуса, может принять участие в Штурвальных скачках, насколько я помню. Ой, тилуа́ Ольга, не сильно ли вас задела эта женщина? Прошу, не обижайтесь на нее, дорогуша, эти господа слишком невежественны. Видно, именно поэтому тилуа́ считают приемлемым звать других людей дикарями, нерадивыми девчонками и выражаться еще более грубо. Теперь, — Ролан повернулся к недовольным, — тилуа́, позвольте похитить у вас мою дорогую жену и ее милую подругу. Желаю вам приятно провести день! Вокруг всё мельтешит шумно, и люди похожи на муравьев. По аллее от конюшен едут экипажи и верховые, обсуждая предстоящие заезды. Везут на отдельных тележках лодки, большие коробки и корзины. Ведут скаковых лошадей с номерами на боках. Лают собаки, путаясь под ногами. — Аврора, дорогая, как ты? — отойдя достаточно, взволнованно интересуется Ролан. — Все хорошо, вроде, — растерянно говорит девушка. Ольга раскрывает зонтик и покрывает тенью от него хозяев праздника. — Берта! — коляска останавливается радом с господами. — Я поеду верхом, нужно еще кое-что проверить. Ольга, проследите, пожалуйста, чтобы Аврора добралась до места. — Хорошо, — заходя в экипаж, кивает гостья, и Ролан закрывает дверцу; легко отсалютовав жене и ее приятельнице, он скрывается в тени деревьев. — Странный он, — вздыхает рассеянно Аврора, гладя начавший проглядывать живот. — Зато заботливый, — пожимает плечами Ольга. Большой круглый пруд вырыли когда-то на месте слабого источника, но теперь он полнится теплой водой целый год. В его центре насыпана пара островков и стоит ротонда, увитая плющом. Как лук в супе, по глади пруда плавают лодки и лодочки с гостями. В их руках бинокли, подзорные трубы, веера и программки. Когда последняя лодка отдаляется от пирса, рабочие закрывают ограждение. Ограждение это — два ряда заборчиков. Один идет по самому краю пруда и стоит здесь всегда, уберегая случайного прохожего от падения. Второй же чуть выше, новый и свежий, сделан специально для этих скачек. Его копия отгораживает зрителей со стороны «поля», чтобы никто не выбежал на трассу. Она засыпана песком и выравнивается двумя хгвистивыми лошадьми с широкими тележками-граблями перед каждым заездом. Комментатор сидит на башенке совсем рядом со стартом, и неподалеку, под ним, располагается судейский павильон. Напротив него — финишная линия и коридор, где можно успокоить лошадь. Первые заезды проводят среди молодняка, и Эна долго ерзает в седле, не зная, куда себя пристроить. Прочие жокеи держатся от нее в стороне, да и выглядят иначе: маленькие седла с короткими стременами, пестрые вальтрапы и курточки со странными узорами, большими цифрами на спинах. Они косятся злобно, гнут хлысты и цепляют странные головные уборы, похожие больше на ореховую скорлупу. — В призе Первоцветов принимают участие лошади от двух до трех лет. Первыми в этом году становятся жеребцы, и вот список участников… — бывший кочевник, комментатор говорит звучно, в рупор, и более-менее все слышат его. Эна подъезжает чуть ближе к бортику, чтобы рассмотреть побольше. Залп из ружья становится знаком к началу заезда, и дверцы легких боксов растворяются, выпуская лошадей. Кто-то стартует лучше, кто-то хуже, но все почти с ходу бросаются в галоп. Земля трясется от дружного стука копыт, и поднимаются пыль, заслоняя обзор, и шум. Лютый шум! Свист, крик, смех… кто-то хлопает в ладоши, кто-то топает, кто-то грохочет специальными инструментами, но все будто бы стараются спугнуть скаковиков с места. По окончании же, когда голос из рупора оглашает порядок финалистов, вклинивается в мелодичную какофонию толпы новая тема: звенят монеты, злятся и плачут азартные, проигравшие ставку, и вопят козодоем победители. — За приз Подсолнуха борются кобылы старшего возраста. Вы знаете почти всех из них! В первом боксе Сноха под управлением Рейна Нот, главная звезда прошлого года. Второй, третий, пятый и восьмой боксы занимают лошади семьи Фугаридари́ — Геральдика, Южанка, Рубашка и дебютантка Лунь. Четвертый и седьмой — непревзойденные Бегония под Нино Фи́слар и Солодка под Риммой Сиолова́р. Шестой же бокс достался темной лошадке этого года — громадной Жаре под седлом Эны Газиф Хорь. Поберегите свои деньги, тилуа́, и будьте готовы — этот заезд обещает быть жарким! Публика отвечает веселым свистом и криками, и Жара начинает не на шутку волноваться: тонкие стены припирают с обеих сторон, странный шум, незнакомые люди, запахи, вещи… она привстает на задние ноги, ржет тревожно, но Эна лишь хлопает ее по шее и смотрит хищно вперед. Выстрел! Рубашка и Лунь держатся в центре, не слишком гоня. Солодка и Сноха бегут на передней линии, и Бегония идет третьей. Эна Жару придерживает и скачет с полевой стороны. Жокеи королевской семьи сразу разогнались, вызвав на пруду немного чрезмерное волнение, но Геральдика и Южанка быстро выдохлись и переместились в хвост. Бегония уступает Рубашке, и ровняются Сноха и Солодка. Жара тогда движется боком, атакуя всех по очереди, и, почти не встречая сопротивления ввиду своего роста, перемещается в первую линию. Солодка оседает, и Сноха выходит на бровку у самого прудового бортика. На половине круга Жара уже уверенно держится второй, а Сноху гонят в посыл, молотя хлыстом по бокам. Это выигрывает немного времени, но Эна щелкает ловчее. Скачок, два — и Жара первая, только увеличивает отрыв. На финишной прямой разгорается нехилая борьба за второе и третье место. Моложавая Лунь вырывается на вторую позицию, но Сноха, Солодка и Рубашка зажимают ее, и жокею приходится сбавлять темп, чтобы никого не покалечить. Рубашка пользуется этим, делает бросок… Жара приходит первой с большим отрывом. Второй оказывается Рубашка, и голова к голове с ней Солодка. Лунь чуть отстает и приходит четвертой, вырываясь из ловушки Снохи. Взмыленные кобылки отплевывались и ворчали, гнули шеи и тянули всадников к воде. Жокеи же собирались парами, группками, поздравляли друг друга, отшагивая кобылок. Только Эна работала тихо, одиноко, в самом углу коридора. — Поздравляю вас, — раздалось вдруг позади. Эна развернулась полувольтом и недоуменно осмотрелась. Лунью правила молодая, с виду ровесница, вполне милая девушка с черными волосами, элегантно убранными под шлем. На фиолетовой курточке значилась цифра пять. — Спасибо, — кивает удивленно Эна. — Как вас зовут? — Зовите меня Жене, — улыбается неловко пятая. — Вы здесь впервые? Разрешите стать вашим проводником. Мне страшно надоедают эти заносчивые мужчины… — Ну хорошо, — пожимает плечами Эна, и они вместе едут прочь. Прихода Смерти Жоржет всегда ждет с особым трепетом. Она знает, что Эльмоту может ворваться в ее маленькую кибитку в любой момент и разнести всё длинными руками и крыльями. Он всегда улыбался ей весело, долго ее слушал, пил с ней вино, сам болтал и рассказывал всякие чудеса, которые видел за свою длинную бесшабашную жизнь, байки, которые слышал от пьянчуг и гуляк, о семьях, которые разрушал. Жози всегда хотелось жить так же, свободно, дико и весело. Не нужно ей было издевок, как у сестер, и семейности, как у братьев, только любви и шума. Ей сегодня исполняется 27 лет. Она пьет тихонько на пороге своей кибитки, гладит кошку, мило свернувшуюся на коленях, и ждет его. Хэ́миш заволокло сизым смогом от мануфактурных труб, и солнце позолотило кромки вонючих дымовых клубов. Орали птички, шумной стайкой мечась по трущобам и примыкающим тощим улочкам, шумели посетители «Дички», вопили играющие в мяч дети и курлыкала в круглом храме пастушья дудочка. Но несмотря на весь этот городской гул, плеск недалекой реки, мурчание кошки, Жоржет будто оглохла и спряталась, как в панцирь, в нежные свои воспоминания. Вот Эльмоту глядит за их детской игрой с мальчишкой ее лет. Они скачут по королевскому саду, прячутся за молодыми деревьями. Как, интересно, они выросли за эти пятнадцать лет? Мальчишка убегает от нее через кусты и по глупости наступает на брошенные им же грабли, больно получает по лбу и падает навзничь, как оглушенный суслик. Ястреб хохочет, перескакивает и дерет его когтями, пока Жизель прячется в тени ясеня. Но он видит. У Эльмоту глаза желтые, как у Саламга́на, и он смотрит, окровавленным своим птичьим лицом поворачиваясь к принцессе. Она не вопит, глядит молча, испуганно, вот-вот разревется. И он перекидывается перед ней человеком, улыбается мило, отвлекает и шепчет колыбельную. Ее потом нашли садовники, сажавшие деревья, отнесли во дворец… Мальчишки ее ненавидели, потому что после этого случая никого не отпускали гулять. А вот Эльмоту оказался на первом ее балу. Веселый, во фраке, встрепанный весь, шебутной. От него сильно разило выпивкой, но танцевал он восхитительно. Шептал, правда, вместо колыбельных одни комплименты. Весь вечер провели вместе, всё пили да танцевали, а после, когда гости начали разъезжаться по курортам и гостиницам, спрятались в одной маленькой комнатке с обоями в мелкий-мелкий цветок. Жизель тогда распирало от любопытства и желания, практически незнакомого к 16 годам. Та ночь оказалась настолько чудесной для нее, что ничего больше не могло ее остановить. Когда страсть накатывала и терпеть становилось невмоготу, она бросалась на молодых слуг, сторожей и конюхов, приятных гостей, а иногда в ночной тени выскальзывала прочь из дворца и искала себе любовников в Хэ́мише, Рыбьей Тиши и даже Черте. Могла пропадать неделями, даже имя себе другое выдумала, пока кто-нибудь из служак инкогнито не отправлялся за ней. Ничего не помогало. Ей слишком нравилось. А когда пришло время писать парадный портрет, во дворце появился Рангвольд. Он был старше ее лет на пять, не больше, но высок, тонок и встрепан. Прямо как Эльмоту. В Камерной зале, куда ежедневно приносили по новой корзине свежей вишни и цветов, они проводили целые дни наедине. Болтали подолгу о всяком: как различается быт Секвалеса и Саламга́на, чем разны их поверья, боги, цели, танцы, люди… И в один из первых дней работы, в перерыве, когда у обоих от малого движения заболели мышцы, Жизель подобралась к Рангвольду близко и шепнула на ухо: — Может, разомнемся вместе? И прошлась нежно губами по его загрубевшей от работы шее. Сжала тонкими пальцами плечи, промяла их мягко. Прислонилась крепко к его спине в объятьях… Они тянули с портретом как можно дольше. Только бы Вольд не уезжал. Но Занца́г не останавливается, бредет куда-то в невидимую даль неумолимо и быстро. Жизель бросилась Рангвольда догонять, как только узнала о его отбытии на родину, но не успела. Думала — поплывет следующим кораблем, доберется, найдет его! А корабль, на котором был Рангвольд, разбился в шторм. Эта печаль навсегда сделала Жози Жоржет. Поселила в трущобах Хэ́миша, дала денег, влияния похлеще, чем у самой королевы, новой, желанной жизни… Но вот ей 27. Она сидит одна на облучке своей кибитки, смотрит, как в сумерки утыкается солнце, и пьет тоскливо плохое вино. Гладит заснувшую кошку, не слышит дружного смеха младших, только пьяный хохот от корчмы. Скрипку с фортепиано позабыла, бросила петь. И смеяться бросила. Темнота заволокла кривые улочки, заснувший город. А слезы заволокли ее искристые глаза. [1] Артланг: «дружок». [2] Артланг: местная разновидность единорогов. [3] Артланг: монстр, дурной сон. [4] Артланг: оберег-колокольчик, при надобности превращающийся в маленькую золотую птичку. [5] «Как (зовут) лошадь?» [6] «Жара, дорогой. Как зовут тебя?» [7] Артланг: «дружок короля» — обозначение любых дворян из заграничных государств. [8] Артланг: «ваше величество».