Птицы танцуют в зените

На плоской грудине в центре великого круга Пустрани устроена крохотная кузница. Небольшая наковальня на плотном пне стоит среди пустоты. Рядом, по левую руку, лохань холодной воды, а по правую — горн. Горн этот соорудил кто-то еще до Смертей. Многие пытались выведать у матушки-Греты тайну его, но она лишь курит и улыбается дыму, хитро так, да подгоняет Чалышу в сторону.  Большой сосуд из обожженной глины, больше похожей на красный кирпич, врыт в землю по самое горло, чуть под углом. С другой стороны, как бы вилкой, выведена трубка для подачи воздуха. С ней рядом кузнец приладил меха. Кузнец из Бухов, Мартин Толь, что можно перевести как «ленивый баран, кричащий о доме», приехал сюда еще на заре. Вместо подмастерья — две дочери, обе уже годные для Жек Килве́т и одетые подобающе. Только рукава к платьям еще не подвязаны. Втроем они осушили сосуд и всыпали туда готовый уголь. Бросил Мартин в жерлице его порошок особый из горных трав, кинул зажженную щепу. Огонь занялся, вошел во вкус и заполнил горн невозможным жаром. Танцует воздух плавленый. Шелком вьется.  К обеду, когда солнце достигает своей вершины, к завороженному огню подъезжают первые гости. Горн исходится искрами, вскинув сноп в медленно темнеющее небо. Вот кузнецова дочь снова умело налегает на меха, и угли наполняются светом.  Грянул о наковальню! Тащит мальчишка щипцами к горлу немому стальную спицу толщиной с девичий мизинец и смотрит. Металл поддается не сразу, несмело набирает тепло и светлеет, светлеет. Пропитывается колдовским жаром. Кузнец усмехнется, и со свистом птичьим, с запахом странным желтеет пруток.  Вытащив, рекдю́ны спицу скручивают спиралью. Металл поддается, покрываясь черными крапинками поверх желтовато-красного нутра. Она по-змеиному шипит в лохани, темнея полностью и прячась в клубах жаркого пара. И снова — в горн, в печь, хвост греть. Заворачивают его почти кольцом, студят…  Когда с двух сторон свернулся калачиком, как гусеница, гнут пруток в кольцо. К нему готовят иголку: заготовку тоньшат, и разогретый ее конец вытягивают до колкой остроты. После тупой конец растягивают слегка и обвивают вокруг основного кольца. — Вот и готово, — хитро ухмыляется в рыжие усы кузнец и хлопает по-отечески по плечу очередного мальчишку. — Надеюсь, в этом году тебе повезет, — улыбается с кокетливым смущением Веска, старшая из кузнецовых дочерей, отходя в сторону от горна.  Выглядит она зрело и вполне мило, даже перепачканная золой. На ремне платья-сороки, переливающегося угольно, латунные бляшки чеканные, а в косах — колечки. Ярче только глаза поблескивают.  Отец на нее оглядывается, цокает. Не языком, а так, по-беличьи. Лицо красивое в момент ощетинивается по-волчьи, глаза довольные хищно суживаются. Веска, ссутулившаяся вся, скрючивается почти вполовину, взгляд прячет. Только младшая спасает ситуацию. Маха, девчонка на два года младше Вески, не слишком отличается ростом и формой. Она отца обнимает крепко, и тот отстает слегка от старшей. Треплет грязной рукой волосы, улыбается по-доброму. — Мартин, а почему вы не учите своих дочерей ковке? С мехами-то они справляются, — бормочет какой-то Хорь с сухим лицом. — Так зачем им? Были б мальчики — давно бы у меня работали, а так, что с них проку, — говорит кузнец полурыком. — Младшая-то ну хоть на что-то годится, а Веска, а? Маха суровее. А у этой… одни кони в голове. Веска сворачивается, пряча раскаленное нутро и будто покрываясь угольной чешуей. Улыбается в полсилы и давит ожесточеннее на меха. Искры больно врезаются в лицо, а она не останавливается. Гелен, в очереди стоящий третьим, только и мог смотреть на нее перепуганно и на то, как проступают на смуглой коже волдыри. Солнце держит последнюю высоту стойко, не уступая проявившемуся на голубом хлопке летнего неба тонкому месяцу. Оно цепляется колко за кроны деревьев, садовые павильоны, скаковую дорожку, где теперь готовятся кобылки к двум поворотам штурвала.  Их тринадцать, но всадники почти не поменялись. Вот под седлом какого-то неприятного юноши, гнавшего утром Солодку, пестрая пятилетка Шелковица. А под пятым номером — рыже-чалая Полынь. Жара держится между ними, не слишком торопясь.  Земля дрожит ровно, ритмично, словно великан топчется. Кричат с пруда зрители, и машут шляпками дамы. Комментатор грозно каркает со своей башенки.  Вода исходится крупными кругами. Трясущиеся берега заставляют плясать беглую рябь, и лодки у ротонды мерно покачиваются на ритмичных волнах. У Полыни вся сила в задних ногах, и оттого она движется почти прыжками. Жене держит ее по бровке, у самого пруда. Под свист и крики всякие захватывает принцессу дурной, хищный азарт. Кажется теперь, что не у лошадей — у нее шоры, скрадывающие реальность. Полынь хнычет, ржет испуганно, косится, но хозяйке нипочем. Растянулась улыбка счастливая. Хохот застревает в горле, спирая дыхание. Восторг заполняет ее всю. Но Жара чуть несет, сдвигаясь в поле, и между нею и Полынью оказывается маленькое окошечко, где-то в полкорпуса. Слышится хлесткий удар. От звука одного больно! Шелковица бросается вперед наотмашь. Втискиваясь, прижимается почти вплотную к Полыни. Зачем же это делать? Даже Жара хоть и со стороны поля, но все равно на полторы головы впереди… Полынь под напором шатается. Жмется испуганно к оградке. Но тут!  Очередной толчок идет не по той траектории. Копыто бахает по заборчику. Летят щепки. Полынь взвивается, брыкается, но только ухудшает ситуацию. Грудью широкой врезаясь, кобыла вскидывает голову и скользит по дрожащему пологому бережку. Снося защиту, она левым боком валится в теплую воду. Жене, только от брызг пришедшая в себя, испуганно выпускает повод.  Место оказывается глубоким. Шелковица припускает вперед с такой силой, что земля дрожит еще сильнее. За нею бросаются и остальные, не замечая будто происшествия. Вода краснеет. Кобыла тянется наверх, визжит. Эна не успевает подумать. Жара бросается по команде в поле и, уйдя на широкий вольт, сбавляет темп. Вернувшись, Эна и не понимает, как спешивается. Не понимает, как бросается в воду.  Полынь косится. Видны белки ее темно-карих глаз, и вода плещет сильнее. Лодки тревожно качаются в сердцевине пруда, и королевский гребец налегает на весла, стремясь к месту происшествия. Эна не слишком умеет плавать. В зимнем море купаться холодно, а в летних степях вода и для питья редкость. Кобыла кричит. Вьется в теплой, почти прозрачной воде и плыть пытается. Тянет голову, шею гнет гусиную. Брызги летят! Блестят разноцветно в затухающем небе.  Кордовое платье намокает. Вбирают воду и косы. Эна толкается от воды руками, глаза кое-как открывает и цепляется за новую приятельницу мертвой хваткой. Та ошалело смотрит вперед. Крупные пузыри вырываются из ноздрей и рта. Жене костенеет от шока, и, не отцепляясь от кобылы, Эна дергает раз, два, барахтает ногами и смотрит наверх сквозь толщу термальной бирюзоватой воды. «Пу́странь-Мэле, Саламга́н, патори́ еч, увези́ тюже́к!» — шепчет кочевница и рывком, по-птичьи, выныривает. Полынь кидается, словно на дыбы. Закидывается назад и по-собачьи гребет передними ногами. Эна глядит, выбросившись на берег, — на пестрой веснушчатой груди темнеют крестом багровые царапины, а левая передняя нога, как веточка, надломлена около бабки.  Тянется кобыла к своей всаднице, к своей милой Жене, — та хохочет. Слезы жгут ссадины, смех заглушает крик. Женевьева рвется бессильно обратно, в воду, со всею молодою горячностью. — У нее нога сломана, — говорит Эна, держа Жене на берегу, — она не жилец. Эна сидит на глиняном бережку. Вокруг — обломки борта, визг, крик… Полынь уже не дергается, только смотрит на хозяйку и гугукает по-жеребячьи. Плачет. Жене смотрит. Шлем помятый с головы стаскивает. Волосы разваливаются по плечам. По подбородку течет разбавленная кровь, и больно разбитым губам — слезы солью вгрызаются, дерут. Эна обнимает приятельницу. Жене прижимается плотно к ее плечу и дрожит вся, рыдает. Жара мягко тыкается носом, пытаясь подбодрить. А скачка не останавливается. Она никогда не останавливается. В центре Пустрани разводит молодняк костры. Натаскивают воды в бурдюках, флягах и ведрах. Мирно пасутся вокруг лошади, волы и бараны, но не видно ни одной кибиточки или палатки, только шкуры расстилают в стороне.  Здесь все — молодняк. Будь они лошадьми, то самым старшим оказалось бы не больше пяти лет. В котелках бурлит вода душистых чаев из кипрея, мяты, чабреца, ромашки, одуванчиков, шиповника и всего прочего, что собирали на своих летних и зимних стоянках кочевничьи дети. Шипит огонь от капающего с мяса жира и весело вытягивает свои лепестки к тушам. Вьется густой дым от трубок, от костров, куда кидают вместо дерева сухую траву, косточки, старую шерсть, ткань и даже бумагу, испещренную узорами стихов и сказок. Гремит смех, гудят разговоры.  Гудит рожок, и собираются у главного костра мальчишки и девчонки. Начинается Жек Килве́т.  Все наряжены по-особому. Всякий здесь зовется по-птичьи: есть и сойки, и журавли, и луни, и малиновки, филины, жаворонки… все различаются ярко. Платья и рубахи Морей, сделанные из тоненькой шерсти, богато вышиты. В узорах прячутся звери дикие и ручные в травах пушистых. Нет среди них ни одного одинакового по цвету и форме. У Хорей плетения много. В кордовых нарядах и завязки, и пояса, и ремешки с клепками, и бисер. Бухи же обшивают замшу и прочее ковкой, клепкой и костяными бусинами и фигурками. У всех к костюмам привязаны огромные рукава-крылья. Шнурки из шерсти или жил связаны сложными узлами, и из-под них видны тоненькие нижние рубашки. У всякой девушки, даже замухрышки Вески, на голову сплетен венок. В них чаще не цветы, а овсюг, полынь да рогоз, злаки дикие. Встречаются там да тут календула, ромашки, пижма, васильки, лиловые колючки, кипрей… девочки все пестрое разнотравье стараются вплести. И в их дикой густоте торчат перья и ветки, ленты и нитки и вся красота, что удалось найти. Убор этот, закрепленный на голове несколькими тонкими косами, называется фотюрма, кудрявый венец. Их выдумали еще до того, как родились на свет Драпжеды́ Фугле́р, и до войны еще плели. Поначалу всякий поет, что ему в голову взбредет, кричит и выплясывает. Кажется, что собрались черти плясать посреди Пустрани: дрожат тени, гул срастается сломанными костьми в громкую песню, рогами кажутся фотюрмы. Бой отзывается в груди, и сердце ускоряет свой шум. Крик радостный рвется, и чирикает, заливается трелями народ. Жарко! Укладывается танец обратно, сцепляя всякую жуть за руки, и кольцами хоровода раскидывается вокруг костров. Лица плоские наполняются громкой радостью, перезвон повсюду.  Вдруг бой останавливается, но всякий знает, что не просто так. К самому костру выходят тезпо́й-рекдю́ны и вскидывают над головами фибулы. От них колоннами ровными строятся ряды: ряд девушек, ряд юношей — и так, пока «нитка» не сплетется полностью. Гелен, как и все тезпои, сжимается пружинисто, закрывает глаза и ждет. Вместо привычной темноты он видит родную плоскость Пу́страни. В выгоревших, побелевших злаках стоит Занца́г, потряхивая гривой. Вокруг — чибисы и малиновки, дрофы и трясогузки; ласточки мечутся, и в высоте прикрикивают луни и кречеты; дремлют совы-сплюшки под трели жаворонков, и дерутся сороки с воронами за добычу мелкую. В беспорядке этом глаза разбегаются! А Занца́г слеп. Спокоен. Вдруг прямо в руки Гелену юркает маленькая ласточка. Юноша хлопает руками, пряча птичью душу в фибулу, и просыпается. Звук силится, отдается эхом… это одновременно хлопнули все тезпои. За пружинистым грохотом, похожим на ударившую струну, завелась Пляска.  Становятся ребята птицами. Рукава наполняются жарким воздухом. Разводя руки, раздувают ткань… Фотюрмы́ подрагивают, и в пляске костра видна каждая их деталь. Осыпаются лепестки и зерна. Мягко покачиваясь из стороны в сторону, заставляет молодняк тени свои обрести птичью форму.  Вплескивая руками, ряды одновременно подпрыгивают. Каждый стоит на одной ноге, а вторую вытягивает как бы хвостом. Замирают… Хлопок! Вверх выпрыгивая и переменяя ноги, убивают танцоры молчание. И взрываются! Снова и снова, шумно топоча, скручиваясь спиралями и молотя крыльями по воздуху. Мечутся неустроенные тени, прячутся от горячих искр. Тревожно. Гул рождается внутри каждого. Где-то в зобу, в груди, в гортани, в голове… и некуда звуку деться. Он зудит на губах, трясет поджилки, отдается в кончиках пальцев. Растет, ширится, набирается пузырем… Крик!  Кто-то журавлем, кто-то чайкой, кто-то курицей дохлой, кто-то соловьем — вырываются голоса общим воплем. И начинается Зенит, мурмурация: всякий по-своему сходит с места и в неизвестном, незаметном глазу порядке занимает чужое. Нет в движении этом пустого места. Нет и замедления. Словно в воздухе скользя, идут крайние к самому огню, а тезпо́и с фибулами — в самую темноту. Только раздастся звон кованый, крик металлический — начнется танец с начала. Когда в третий раз заводится Зенит, нареченные становятся в середине и хватают других «птиц» за руки.  Хоровод скоро расцепляется, но в пляс не идет. Рукоплещет ровно толпа. Тихо сначала, несмело, но с каждым разом всё набирая и набирая звука.  Привыкая всё больше к плотности, расправляются танцующие сильнее. Темп гонят. Визг, крик, топот — всё сливается в моложавый бурный шум.  Хватаются за руки и несутся кольцом, сжимаясь к огню. Хохочут, веселятся! Жар ударяет в лицо. Отступают, растягиваясь шире прежнего… и снова приливом к костру жмутся. В третий раз прячутся в ночной бархат. Летят мотыльками на свет. Вой поднимается… Вдруг хоровод делится и уходит прочь узловатой змейкой. Две нитки, по разные стороны костра, становятся отдельными кругами и дробятся, пока не разойдутся по парам. Соберется птичий народ такой цепочкой, и бегут по одному сквозь ряды. Стащат приятного себе человека и смеются с ним дальше.  Когда всякий оказывается в приятной компании, снова смыкается хоровод. Но не в пляс идет, а расходится слегка. Начинается самое интересное. Первый мальчишка, самый смелый, даже не останавливается — бросается над костром наотмашь, будто не глядя. Приземляется и тут же уходит в кувырок под одобрительный свист прочих.  «Слетки» не останавливаются. Нет в этой части момента, чтобы никто не готовился к первому полету или не летел, издеваясь над собою, как выйдет. Кто-то умудряется перекрутиться или перекувырнуться в воздухе, кто-то — сделать разножку, кто-то — руки вскинуть необычно.  И в какой-то момент, не важно, есть ли трюк или нет, всякий прыгун становится птичкой. Малиновкой, соловьем, чайкою… это душа лицо свое кажет. Гелен прыгает, раскрывая широченные рукава журавлиной рубашки, и королем кажется в своем полете. Вскочив выше всякого, он вытягивается в складку и, приземляясь, обивает ногой другую, выгибаясь назад. Свист и крики накрывают шумом гулким, и он счастлив. Счастлив по-настоящему, каждой чертой своего существа. Крик хищный вырывается из горла, выплескивается фонтаном от переизбытка чувств. Голова кружится, и хочется упасть. В тени проявляется огромная фигура. Мощные толчки гулко отзываются в упругой земле и подхватывают темп пляски.  Младшие испуганно жмутся к старшим. Наглые рвутся на рожон, по-воробьиному. А мудрые уступают дорогу и других заставляют.  Жара взмывает над костром так высоко, что кажется птицею странной. Эна вскидывает руки, хохоча и плача в фотюрме из подсолнуха. Слезы счастья лицо моют.  Она спешивается скоро и тащит в объятья горячие Гелена. Берет руками аккуратно его лицо и порывом резким накрывает его губы своими. Народ воспринимает это на ура, и грохот заглушает дикий стук их сердец. Они бегут прочь от танца и теряются в густоте травы, в мягкой темноте. Россыпь звезд укачивает, и они льнут друг к другу, не останавливаясь. Летят кометы, разрезая бархатистую синь.  Но им кажется, что мокрые спины горят куда ярче любых звезд.