Птицы танцуют в зените

Пу́странь обиженно завернулась в туман обожженной землей. Проступали на ней злыми пятнами трава и цветы: торчат едким желтым неубиваемые одуванчики, ленки, лютики, календула и пижма, пестрят астры и васильки, белятся ромашки, алеют маки. Колосится мятлик, ковыль, пырей. Среди них торчит полнотелый цикорий. Стремятся с горных лугов овцы, коровы и лошади. Кибитки ровными рядами стягиваются на прожженную, серую от пепла и угля землю. Теперь же все держатся одной большой толпою, только скот водят по-прежнему. Видятся друг с другом братья и сестры, кузины, кузены, друзья и приятели — теперь не делит детей своих Пу́странь, а обнимает крепко, прижимает к себе. Кажется, будто ничего не случилось, но на самом деле дышать тяжело от пыли, праха и угля, пепла и пыльцы. Грета курит, и рядом с ней ходит Занца́г, потряхивая редкой гривой. Кивает безглазой головой и говорит на неведомом людям конском языке. Они идут в обход, проверяя плешивую плоскость. Пищат мыши у них под ногами. Из глубоких кудрей жилета пастушки вылазят робкие птенцы, и хлопотливые родители учат спасенных летать. Заячья чета несется мимо клочков, и смеются ласточки. В золотистом утре зенита летит, огибая поля, луга, горы, города, улицы и дороги, перелески и сады, Ястреб. В когтистых лапах у него — букетик полевых цветов: васильки, цикорий, космеи. Иной раз он взмахнет крыльями слишком сильно, и полетят за ним шлейфом, закружатся кружевно лепестки. И он спешит, спешит… от скорости спирает грудь, и дышать становится тяжело. Кое-как он успел приземлиться на крыльце будто родного уже дома и прислонился устало к двери, прислушиваясь. Там, в избе, слышится негромкий смех и разговоры и гудит закипающий чайник. Робея, Эльмоту стоит, прижавшись, тихо, беззвучно и улыбается. Сердце колотится резво. Он входит медленно, будто боится спугнуть. Первой оборачивается София и улыбается братцу хитро, отступая чуть в сторону. Там Китти укладывает красиво тяжелые рыжие косы и подвивает передние прядки горячими щипцами. А Ольга смотрит вперед с какой-то детской веселостью, звонкой и юной. Несмотря на раннее утро, в ней не осталось сна, и она спокойно разглаживает юбку платья. В ней есть то самое женственное спокойствие, неспешное, наполненное, и словно по нему сшит бальный костюм. Чайник недовольно плюется водою в огонь. Ольга порывается было к нему, но Китти мягко сажает ее обратно, и София занимается чаем. На столе, грубом, рабочем, изрезанном ножами, обычно закапанном воском, лежит сегодня крахмально-белая скатерть. Стоит сервиз, незнакомый обитателям. Эльмоту ставит цветы в простенький глазурованный кувшин, и лепестки слабых, растрепленных полетом васильков просыпались на крем скромного торта. От этого он, правда, стал только больше походить на именинницу. — Пойдемте завтракать, — объявила София, и Китти недовольно отложила щипцы. Ольга поднялась и заглянула в стоящее рядом зеркало, внимательно разглядывая новый свой облик. — Может, не стоит, Софи? Ну не мое эти танцы, вот это вот… Ольга вертится перед зеркалом, и Эльмоту не может оторвать от нее взгляда. От длинной шеи, красиво открытой спины, нежной расшитой ленты пояса. Платье цвета дождя — лазурно-серое — двухслойно: снизу блестит шелковый атлас, а поверх богато расшит белыми цветами тончайший, прозрачный почти, хлопковый муслин. Оттого вышивка, как перьевые облачка, бросает тени на небесный блеск, а по подолу переходит в тяжелые кучевые кружева. Выглядывают из-под них балетки-туфельки с фиалками из лент. — Ты чего, — сердится София, — обязательно надо. — Непременно надо! — поддакнула Китти. И помощницы переглядываются весело, рассматривая оторопевшего Эльмоту. На лице его искрилась глупая, кривая, но полностью счастливая улыбка. Ольге ее застать не удалось. Когда она обернулась, ветер чуть покачивал дверь, а Ястреб летел прочь криво, как пьяный. Кольцо лежало среди цветов. Было условлено встретиться уже в королевском дворце, у лестницы, где выходят господа из экипажей. Китти весело правила присланной Эльмоту коляской, и широко расходились холмистые пейзажи пред озером Фуга. Ветер могуче покачивал пышные дубы, осины, липы, клены и гудел в низинах. Верещали дрозды и ласточки, гоняясь повсюду. Бойко цвели пижма и васильки, а чуть дальше начинались вполне культурные кусты. Среди них выглядывали кролики, лисы, кошки и топтались косульки, хлопая глазками. На лысых деревьях бдели белые аисты. — Не волнуйся ты так, — мило улыбается Софи и гладит Ольгу по плечу. — Я точно выгляжу хорошо? Это платье страшно неудобное. Оно вообще не сидит… — вертелась девушка. — Ты выглядишь чудесно, — честно отвечала София. — А веер? Кажется, он слишком растрепался. — А твой веер достоин само́й королевы! Дальше ехали в нервном молчании. Дворец было видно издалека, еще до тяжелых замковых стен. Белые стены становились частью высокого неба, сливаясь с клубами горячих облаков. И сразу после ворот лошадь пошла по мощенной светлым камнем аллее яблонь, и садовничьи люди кланялись им, таскали корзины и составляли их в расписные тележки. Над головами пели дрозды и чирикали синицы, гонялись друг за другом сороки. Борзые ждали дальше и вели по нужной дороге, словно призраки. Кудрявая хгвистивая в упряжи бежала ровно за ними, и деревья становились всё ниже и ниже, сменяясь сетью кустов душистых роз, множеством развилок и живых изгородей. Вскоре показалась и лестница дворца. Ольга очень старается сохранить спокойствие, но в привычной отрешенности рабочей ее осанки становится всё больше суеты. София улыбается, прикрываясь веером: то и дело схватится подруга за борт экипажа и вытянет шею и, не найдя нужную фигуру, разочарованно ссутулится обратно. — Я его не вижу, — в конце концов вздыхает Ольга, — точно ли он приехал? — Не сомневайся, дорогая, — кивает уверенно София. Она-то видела его в ветках яблонь. И думала: «Зачем ввязалась вообще в игру этого мальчишки?» Мальчишка здесь, и сто́ит коляске свернуть к лестнице в узоре георгинов и подсолнухов, вместо призрака борзой появляется скучающий Эльмоту. Он опирается на перила и смотрит искоса, следит, делая вид, что занят ожиданием, и только замрут лошади — оборачивается и кричит восторженно приветствия… А нет, не кричит. Мальчишка! Подступает, открывает двери и подставляет руку Ольге. Забыл Эльмоту, как дышать, от восторга. София качает головой и ухмыляется лукаво, распахивая свой веер. Королевский дворец ждет их. А Ольга расцвела. Волнение стекало по ней, утекло в землю, не оставляя следа ни на лазурно-сером атласе, ни на муслине, ни на фиалках на балеточках. Лицо, тронутое свежим румянцем, мягкие руки и изгибы плеч, неуклюжие в танцах толстоватые пальцы. Нет, она не идеал, особенно рядом с безупречным Эльмоту. Но шедевр. Аврора стоит наверху лестницы и недоверчиво косится на Эльмоту. Ей не шел ни атлас, ни хлопок, ни расшитый палантин — всё казалось кривым и излишним, неловким, безвкусным, особенно на ее благословенно округлившемся животе. — Это ты, ты! Ты скинул его в эту грязную пропасть! — шипит зло девушка и зло смотрит на Эльмоту. И птицы встрепенулись. Софи одними глазами выражала всю злость, Эльмоту же испуганно вытянул шею. — Вы, кажется, несколько ошиблись, Тилуа́ Аврора! — внезапно ответила Ольга, весело улыбнувшись. — Здесь никто не промышляет разбоем. — Он скинул моего дорогого в овраг, ударил о камни! Он исполнил угрозу! — кряхтела Аврора. — Всякий помирает, как мир решает. — Но я ведь говорю о Кса… — опомнилась Аврора и поджала губы. — Пойдем, Ольга, — влезла София и потащила Ольгу в зал, выведя этим Эльмоту из раздумий. — У беременных такое бывает. Она просто слегка не в себе. И троица скрылась в дверях, Аврора же скрипнула зубами и двинулась следом. Она точно знает этого юношу… У входа в зал стоит мальчишка лет четырнадцати, разодетый по-взрослому. Он строго смотрит на компанию незнакомых людей. — Добрый день. Откуда вы прибыли? — спрашивает мальчишка сурово. — Мы по приглашению тилуа́ Авроры Сиолова́р, — улыбнулась София, мягко обмахиваясь веером. — Пока войти нельзя. Как только будет перерыв, вас объявят. Как ваши имена? Через несколько минут, когда народ стал расходиться с полонеза, раздался по залу гулкий голос церемониймейстера: — Тилуа́ Юраш Лилинг с тилуа́ Розаркой Облоден и Ясной Стражицки. Все трое медленно спускаются по лестнице. Эльмоту идет впереди, с лукавой насмешкой глядя на окружающих, а София и Ольга позади медленно обмахиваются веерами, демонстрируя особое их искусство. Ольга даже дышать боится в этом платье и лишь слегка косится на шуршащую публику. Летит смех, шепотки, но чувствуется спиной — кто-то смотрит. Так смотрят из засады рыси и пумы, волки, лисы, с хищным прищуром и готовностью в любую секунду броситься вперед. Ольга знает это лучше всякого: сама так глядит на подходящую добычу, но еще никогда не была она на ее месте. — Я скоро вернусь, — бросает Эльмоту и исчезает в толпе. — Как ты? — интересуется обеспокоенно София у побледневшей подруги. — Можно мы уйдем? — спрашивает Ольга, крепко цепляясь за руку. — Ну, Ольга… — Тилуа́ София! Тилуа́ Ольга! — раздался позади приветливый задыхающийся оклик, и подруги обернулись. Там, смешно покачиваясь, спешила Аврора. — Рора! — улыбнулась Ольга. — Я вижу, вам здесь не слишком приятно, не так ли? — Вы-то мне и нужны! Вы не могли бы одолжить мне экипаж? Я хочу уехать домой. — Нет, увы, Ольга, не могу. Но вы не могли бы составить мне компанию? Я хочу сходить в музейные залы. — Куда? — переспрашивает Ольга. — Мы составим вам компанию, тилуа́. Кулуары королевского дворца полны роскоши. Где-то вдали слышны оркестр, смех, звон бокалов и монет. Шорох карт, шелест костюмов… Ольге кажется, что она спит и вокруг нее шумят. Но соседям не удается ее разбудить. Коридоры и комнаты, прохладные и темноватые, с аккуратными люстрами под потолком и колоннами, сплетаются сложным узлом. Здесь пусто, спокойно, и Ольге становится спокойно. Она распрямляет спину, улыбается приятельницам и смотрит во все глаза. В каждой комнате, будь то маленькая гостиная с камином или буфет, стоят скульптуры, висят секвалесские гобелены, панно, картины. Кое-где находятся даже доспехи: натертый до блеска шлем с латунными клепками, пузатая кираса, латные перчатки… — Зачем это хранить? — ворчит София, кончиком веера стирая пыль. — Как напоминание о подвигах предков, — замечает Аврора, отходя к следующему экспонату. — Подвигам? — изумленно оборачивается София. — Разве можно называть подвигами уничтожение и порабощение? — Смотря как посмотреть. На этом и стоят династии Фугаридари́ и Фугари, так что для них это часть патюврона. — Это отвратительно, — вздыхает София и оборачивается. — А как ты думаешь, Ольга? — Я не думаю, — отзывается та, — я вообще не понимаю, о чем вы говорите. — Как так? — хором спрашивают приятельницы. — В наших местах никто не касался этой истории. Она не касается нашей семьи, и оттого… — Пойдем! — Не успевает Ольга договорить, как Аврора с Софией подхватывают ее под руки и ведут в неизвестном направлении. Они быстро дошли до какого-то особенно длинного зала. Ольга растерянно огляделась — на нее отовсюду смотрели почти живые люди. Сотни портретов занимали высокие стены полностью: словно сложенные в мозаику, они плотно примыкали к рамам друг друга, несмотря на разность размеров. Некоторые были крохотные, меньше книжки, на других же поместилась бы и лошадь во весь рост. К большинству приколоты бутоньерки, и кажется, этих перьев хватило бы на несколько живых птиц. — Это зал патюврона, — поясняет Аврора, мягко беря подругу под руку, — место, где собираются духи предков. Здесь есть портрет каждого, кто относится к королевской породе. Смотри! — Аврора указывает на небольшой портрет молодой рыжей женщины. Она немного похожа на Ольгу, и София читает вслух: — Аглая Фугаридари́. — Глаша… — вздыхает Ольга, — мне дед про нее рассказывал. — Жаль, что она так скоро умерла, — вполголоса замечает София. — С ней было о чем поговорить. София помнит каждого здесь и оттого морщится, прикрываясь веером. «Триста двадцать лет, — думает она оторопело, — и все будто один миг…» — Почему у этого человека сова на плече? — интересуется Ольга, и все взгляды примыкают к одному полотну. На нем запечатлены семеро — три девушки и четверо мужчин. На их лица падает теплый предзакатный свет, а за спиной бурно цветет молодой сад. В центре, держась за руки, стоят первые король с королевой — Роберт и Рига. На них тяжелые бархатные мантии и фотюрмы́ с драгоценными камнями. Рига смущенно и мило смотрит вниз и держит руку на заметно округлившемся животе. Ее улыбка, кажется, намного ярче полуденного солнца. Ольга удивляется — у Авроры такая же улыбка. Позади Роберта стоит старший из братьев, широкоплечий и бородатый Элар, сжимающий в руке необработанный кусок драгоценной породы. Рядом с ним под тонкой акацией сидит Мариус. Он смотрит лукаво и злобно, и светлые глаза на зверском лице с клочьями бороды и пестрым загаром видны особо ярко. Руками жирными, в шрамах и копоти, вертит Мариус нагайку и, кажется, слегка присвистывает… А с другой стороны чернобровая Ингрид читает младшей сестре. Анатасия слушает внимательно и плетет венок из анютиных глазок и незабудок. В ней смех прячется, и оттого вьются цветы по-особому. Но Ольгу не волнуют эти обычные люди. За плечом у Риги стоит вполоборота молодой мужчина. В латной перчатке держит он несколько ярко-желтых купалок. На золотистых волосах юноши уже лежит тоненький сестринский венок. А на плече сидит сова-сипуха. Она лапой сжимает маленький букет и смотрит завороженно на купалки. — Кто это? — повторяется Ольга, пытаясь растормошить приятельниц, но те молчат, как филин перед атакой. «Генри Облоден. Рыцарь цветов». Когда София пришла в себя после прогулки по музейным залам и быстро отыскала в толпе нужного человека, часы внезапно пробили полночь. Зенит ночи, зенит бала… Эльмоту окликнул дорогую сестру и, не ожидая ответа, потянул Софию танцевать. Веер раскрыт. Они в самом центре толпы и смотрят пронзительно друг другу в глаза. Приветственный стук каблуков, быстрый ритм на их краях. Ансамбль на балконе дернулся, и музыка легла на раскрытые, как крылья, руки танцующих. И началось. Шаги по кругу, взмахи, прыжки, не отрывая взгляда от партнера, скольжения и повороты. Не танец — полет двух хищников. Нет добычи, нет соперника, только партнер. Ольга стояла слева и глядела, как мягкие руки наполняют воздух, веера гоняют ветер, белые платья и темные костюмы дрожат в общем рисунке. Смертельные птицы танцуют в зените. И вправду — в зале душно, жарко. Сейчас закончат музыканты, замрут дамы и господа, поднимутся аплодисменты (в первую очередь тем, от кого родилась эта пляска), и опустится прохлада — откроют балконы и лестницы, и спустятся гости в сады… Аврора следила и ждала, когда ястреб-знакомец взлетит здесь. Или сипуха, дурное отродье. Жарко, душно, голова кругом… — Дурно! — воет Аврора, и ее дорогой муж подает ей воды и обмахивает. Сестры его, все, кто не танцевал, неодобрительно смотрят на них. Королевские все-таки дети, а выбирают не самых приличных… К зениту Ольга расцвела. Щеки запылали, прическа стала свободней, а платье казалось очень удобным теперь. С веером легко, разговоры льются и брызжут, и она среди них плывет-стелет. Господа раскрашивают, оставляют записочки. Мастерица нарасхват прямо! В восторге все от вееров. Да и от историй тоже. Эльмоту вставал то там, то тут с хищными своими глазами и улыбался лукаво дорогой возлюбленной. Та отмахивалась и весело щурилась, и, когда Ястреб подобрался близко, вызвал ее на вальс, она только счастливо подала ему обе руки. Редкое состояние счастья охватило ее полностью, и ноги потянули в пляс. София ходила кругом и недовольно следила за вольнолюбивым соратником. Ольга ходила с ней рядом, как привязанная, и нервно обмахивалась веером. Высокий мужчина в темно-зеленом фраке с неожиданно расшитыми лацканами подошел к Ольге с Софией не сразу. Он долго смотрел на них с другой стороны зала, метая короткие острые взгляды в их сторону, но после мазурки решился подобраться ближе. Тогда же наконец-то стал понятен его интерес. Его волосы напоминали белку в осенней линьке: кое-где среди рыжих плотных прядей проглядывала серебристая седина. — Весь вечер гляжу на вас, роджите́ Ясна. Очень приятно видеть своих! — звучно сказал мужчина, весело улыбаясь. — Только скажите мне, прошу, не лукавьте, правда ли ваше имя Ясна, роджите? — А кто интересуется? — недоверчиво спросила Ольга, обмахиваясь веером. — Королевский мебельщик, Гардимир, сын Ждана из местечка Шверк под Злопом. Может быть, вы знаете мою дочь, Аглаю, жену семейного казначея. — Ах, роджите! Вы правы. Я Ольга, внучка Ружены. — Как же вы оказались здесь, Ольга? Или… — Может, вы помните, Гардимир, четыре года назад во всей семье был переполох, и с острова сбежал мальчишка… — Да, припоминаю… Аглая писала, помощи просила. — Так я его сестра. Поехала следом, разыскала, но возвращать его не стала. Осталась приглядывать. — Вот как! А где же ваш брат? — Он погиб в конце перваша, роджите. Скажите, вы не встречали ли его на балах, особенно у тилуа́ Сиолова́р? — Припоминаю, что видел какого-то похожего на вас мальчишку, но знаком не был. София негромко кашлянула, отвернувшись, и Ольга встрепенулась. — Прошу прощения, Гардимир! Я совершенно забыла вам представить свою подругу, Тилуа́ Розарку Облоден. — Рад знакомству, Тилуа́. София мягко улыбается и слегка кивает головой. Гардимир хочет что-то спросить, но церемониймейстер оглашает звучно, на весь зал: — Северная полька! — Роджите, разрешите пригласить вас на полечку? Ольга оглянулась на Софию, слегка приподнявшую брови. — Я умею польку, С… Рози! Смерть медленно кивает и складывает веер. Ольга, улыбаясь весело, подает руку кавалеру, и они движутся к танцевальной площадке. Стоит только прозвучать первым нотам танца, Эльмоту возникает рядом с Софи и злобно смотрит на рыжего мужчину, кое-как угоняющегося за партнершей. Он рвется мятежно вперед: — Что за фугле́р… — шипит. — Это королевский мебельщик, тилуа́ Гардимир Стражицки. Это из их семьи, идиот, — вцепилась в руку Эльмоту София, — так что поумерь свою ревность, братец. Смерти отошли к окнам. В их мелких стеклышках уже поблескивал робкий теплый рассвет, желтовато-персиковый, душистый по-летнему и душный. Туман заволок двор, медленно отступая, и поют негромко какие-то птицы, перемигиваясь в проволочных деревьях. Полька скоро гремит в зале, и слышится смех со всех сторон. Прыжки отзываются резким неприятным стуком, и София чувствует — так же быстро колотится сердце братца. Злость подступает краснотой лица, и нервно сжимаются пальцы. Эльмоту смотрит вперед, поджимая губы, и ногой трясет, отбивая две четверти. Полька несется все скорее и скорее, София сильнее машет веерком и говорит быстро, негромко. Но Эльмоту не слышит. Он только видит в стекле отражение, видит Ольгу, говорящую мило и улыбающуюся человеку. Настоящему человеку. Эльмоту просыпается от аплодисментов и медленно оборачивается к залу. София недовольно смотрит на него. — Ты все это время не слушал меня, идиот. Успокойся. Не делай глупостей. Но только стоило Ольге подойти к друзьям, Эльмоту холодно подал ей руку и грубо схватил легкую ее ладонь. — Что-то случилось? — удивленно спрашивает в первых тактах танца Ольга, а дальше не успевает даже вздохнуть. Эльмоту ведет грубо. Больно впивается пальцами в плечо, слишком крепко держит за спиной. Легкость его пропала куда-то, и от взгляда хотелось бежать. Ольга теряется в ногах, сбивается и поглядывает на другие пары, пытаясь подстроиться. Это только сильнее злит Эльмоту. — Что с тобой? — бормочет испуганно Ольга, вглядываясь в мрачное его выражение. — Ничего! — Эльмоту посылает ее в поворот и, забываясь, слегка подпрыгивает — отлично ведь знает этот танец… Руки крыльями вмиг обернулись. Голова обрела хищный профиль. А Ольга в жуткой тишине. Замерла в поисках причины и… — Я была права! — кричит со стороны Аврора. — Он погубил моего Ксандра! Ястреб мечется, ищет место. Пальба поднялась! Мелкие пистолеты ищут глупую Смерть, любимая его ищет спокойствия, противница его ищет мести… только София ищет выход среди звона люстр, визга дам и общего шума. Ольга застыла на несколько секунд и после бросилась прочь, продираясь сквозь толпу. Взгляды злые хлестали по щекам терновыми ветками, и слезы все гуще, все чаще катились по красным щекам. Воздух. Наконец-то воздух. Ольга осела через несколько ступеней лестницы и прижалась горячим лбом к резной каменной балясине. Расшитая юбка платья разлетелась красивыми складками, и цветы на ней, как живые, увяли. Волосы сбились из прически в спутанную кипу. Кое-как очнувшись, Ольга потянула непослушными пальцами перчатки, тянула их и выронила. Тянет с руки, сдирает колечко, и его деревянная темнота катится по мрамору ступеней, по гладкому песку дорожки, прячется в траве. — Ольга! — кричит виновато Эльмоту, приближаясь к ней в человечьем обличье, но от крика девушка только морщится и кидается прочь. Зазевавшаяся поблизости чужая лошадь, мирно пожирающая цветы в середине газона, оказывается целью ее рывка, и галопом бросается Ольга. Правда, не успела стать для нее всадницей, но, споткнувшись в траве, исчезла. Эльмоту оторопело застыл на лестнице, вцепившись в бордюр, и сверху донеслось: — Ты идиот!