Птицы танцуют в зените

Пу́странь светилась, отражая травами золотое марево заката. Чалы́ша ужинала, хотя ей это слово было незнакомо, а Грета привычно курила, ведь табак заменял ей всяческую пищу и питье. Она, по поверьям многих, была не человек, а дух, сотканный из тумана и овечьей шерсти. Рябое лицо терялось в свете, а кудри трепал, видимо по привычке, теплый вечерний ветер. Это был последний день зенита, и жар уступал дождям. Тучи тянулись со всех сторон, и шар, что катится по небосклону день ото дня, покрывал тонкой полоской потали их края. Духота менялась с прохладой местами, и ручьями стекали они к засыпающей Черте.  А Грета курила. — Здравствуй, возлюбленная глупой Смерти, — донесся до нее хриплый голос откуда-то, словно от всего сразу, — печали твои мне известны. И знай, что он не понимает, как к тебе подступиться, дорогая. Ругает себя и жаждет теперь оказаться смертным. — Кто вы? — спросила рыжая, недоверчиво глядя на женщину. — Пастушка Пустрани, жена Саламга́на, тилуа́ Ольга, — говорила она — Грета. — И вы знали всё, Грета?  — Знала.  — И ничего не сделали?  — Ничего.  — Почему же? — подъехала девушка ближе, и сладкий дым окружил ее.  — Потому что не смею влезать в дела Саламга́на. Ничего не могу я сделать, когда он уже всё решил. Заяц в длинных травах замер и кивнул. Косыми глазами, медовыми от чего-то, смотрел он на женщин и дергал ушами. — Догонишь его? — вдруг среди молчания резной своей трубкой указала Грета на зайца. — Как? Я же человек, — обернулась к курящей Ольга. — А ты попробуй. Только пешей, — предложила пастушка.  Чалыша, умудрённая десятками лет, насмешливо всхрапнула, будто зная, что будет с этого. Ива спросила ее и замолкла — хозяйка спустилась.  Ольга вдруг вздохнула тяжело, вдохнула вечернее солнце и кинулась за длинноухим. Юбка платья поднялась, атласные туфельки, ставшие ей невероятно удобными, толкнулись от сухой земли, и глаза зеленущие хищно блеснули. Грета взяла трубку свою в руки. Вот вырезана здесь сова-сипуха по правой стороне, вот ястреб-тетеревятник по левой, и оба гонятся за чем-то. Из чаши валит сладкий дым-дурман, взвивается к тучам. Пальцы женские стертые изучают борозды резьбы, берутся за мундштук, направляют всю трубку к зайцу и девушке...  Вот шаг один — и спина сутулится.  Другой — тянется личико, меняется.  Вот прыжок — руки лапами становятся.  Вздох — ткань и волосы ложатся пятнистой шкурой на худые бока.  И горят глаза зеленые, охотничьи, но не девичьи теперь, а собачьи. Летит за русаком рыжая борзая, и легко под лапами стелется Пу́странь.  А хозяйка ее курит себе сладкий табак. Тонкие лапы били по мокрому пеплу, и серая грязь прилипала к лапам. Обожженные травы — и никого кругом. Тяжелое небо падало на собачью голову, а болотные глаза искали, куда бы спрятаться. Но Пу́странь — пустое гладкое блюдо, где нет приюта. Особенно после зенита. В пустоте горелой Пустрани зеленоглазая борзая встретила дождь. Он молотил по спине и земле, словно заяц, бегущий прочь от охотников, и оставлял посреди мертвых стеблей мелкие колдобинки. Они складывались в лужи и ручьи под белыми грязными лапами и несли серую воду ко рву вкруг Черты.  Кочевничьи е́кшибы медленно тянули вереницы кибиток со всех концов Пустрани по мертвой пустоши, и гнали собаки с пастухами унылые толпы скота. Грязь, грязь, грязь… вечная грязь покрыла весь мир, и даже с неба, казалось, летела клочьями именно грязь.  Ожившая было клочьями трав Пу́странь стоит ободранная, объеденная и обедневшая, полностью опустевшая за последний месяц. Зверье обглодало ее до кости, и на помощь вышли из Тихого леса и с хребтов Тавра волки, лисы, медведи и кошки. На местах бывших стоянок в мягкой серой земле остались следы глубокими колдобинами. Седая вода заполняет их, и почва сыреет, становясь грязью… Наступающая осень всегда становится красной тряпкой для охотников. Мытая степь пустеет, и спадает табу: нет больше Аягохо́тов, бесконечно огромных табунов, отар и стад, пенного разнотравья, птичих танцев. Нет гулкого ветра, шумных песен и ремесел. Собак, овечьего сыра, плетеных ковров и ровных кибиток.  Ружья и луки, стрелы и пули, силки, ловушки, стаи гончих и борзые – все идет в ход. И хоть опасаются многие охотится до Увсгон Килвет, городские мальчишки, путевые извозчики, голодранцы и путники не пужаются поразвлечься, стреляя мелких птиц, сусликов, зайцев и лис. Толпами идут на медведей и тигров, и особо берегут их шкуры. Вдруг удастся продать подороже?  Гелен слывет среди охотников проводником и эдаким хозяином. За лето в отдалении от родных обычаев он оброс, и стал заплетать особо непослушные кудри в короткие косички. Овчинный жилет с кучей карманов поистрепался, потерял в пышности, но остался все таким же удобным. Лютик же, вместе с сестрой, пегой Люцерной, научились добывать себе пропитание и загонять зайцев. Гелен поглядываетьна них с опаской: бывшие пастухи с такой охотой, лёгкостью и удовольствием отлавливают всех, что волосы становятся дыбом.  Дома Гелен не отстроил, даже не завел шалаша. Днем бродил по родным краям, а на ночь устраивался под звездным небом или в корнях редких деревьев. Собаки грели его, а подстилкой служил жилетец.  Теперь на земле было слишком сыро.  Но Гелен не унывал. Нашел место в таверне Черты, и взамен указывал желающим хорошие места.  Сегодня желающих не было, но что-то странное, трепетливое, тащило мальчишку в степь. Оно зудело, чесалось в зобу и першило в горле с такой силой, что кочевник даже не подумал куда идет. Не взял с собой ни одной собаки.  И, кажется, заблудился.  Он бредет среди грязного тумана, прислушиваясь и приглядываясь к размазанной реальности.  Вдруг раздался женский крик, ревущий, наотмаш. Гелен оглянулся и наугад бросился в сторону источника.  Звук быстро стих, растаяв в дымке. Тишина застала Гелена врасплох. Он испуганно мечется, словно запертый в стекле масляной лампы мотылек. Бьет крылышками, пищит, присвистывает. Жар окутал его, выбил дыхание. Казалось, что молчаливое пламя совсем близко, а стенки, об которые снова и снова бьется маленькая бабочка в поисках свободы, все горячее…  Но тут послышался звон, топот и раскатистое мягкое мычание.  Из тумана показалась белая коровья морда.  Гелен опешил. Моложавая телка задумчиво жевала жесткий пересушеный фураж и чуть дергала ушами. В больших темных глазах, ярко выделяющихся на бледной морде, отражается весь туманный мир.  Кочевник собрался с мыслями и пошел по следу. Телка шла за ним, негромко позвякивая колокольчиком и шумно дыша. Из тумана выступили две кибитки в окружении нескольких белых коров. Тяжелые быки стояли запряжённые, но не двигались дальше, и также устало жевали фураж. Костровище было заброшено, и лишь черная вода расползалась по сторонам.  — Есть кто? — осторожно спросил Гелен, подходя к одной из кибиток. Её колесо глубоко застряло в размягченной земле. Парень прислушался. В туманной глухоте слышно было сбивчивое дыхание, прерываемое натужным скрипом и шепотом степных молитв.  Вдруг общую осеннюю плотность прервал краткий детский крик. Гелен влез на облучок под неприветливое мычание маленького стада, и отогнул край полога.  Внутри сидели двое. Гелен узнал их сразу. Кудрявая бледная Юна, бывшая соседка, лбом упала на плечо густо загорелого Идра Буха. Она, не то бледная, не то красная, прижимает к груди бессильно маленькое уродливое тельце. Солома с лоскутками ткани выстилает весь пол кибитки, а тусклая масляная лампа почти гаснет. Идра с Юной выбрал Саламга́н нареченными позапрошлой осенью, на Увсгон Килвет. Они легко справились с гнетущими обыкновенно традициями: выдержали жаркий Жек Килвет и беспрерывный ночной танец Аяги, долгую дорогу по Слепой навстречу друг другу, пережили зиму в семьях друг друга. Когда на Веста Килвет Грета превратила их в птиц, проверяя верность в последний раз, они рухнули в руки знахарей-сведетелей одновременно. Вся Пу́странь радовалась их венчанию! До того их чуть не прогнали с позором — обнаружили, что Юна непорожняя. На детей до обряда в кочевничьих семьях табу. Оно повелось с тех ещё времен, когда Смерти на свете не было. Все для того, чтобы Пу́странь смогла прокормить всех. Идра даже готов уйти был, вместе с молодой матерью. Но все вышло хуже. Сначала Юну травили отравами и табаком, которым пользуются рюдаблюд. Поняв, что не помогает, Идрена бабушка да Юнина мать собрались как-то в светлую ночь среди большой отары. Девчонку на шкуру, связали крепко, рот заткнули чем под руку попалось. Прогрели в костре длинную спицу, копытный нож… Теперь, когда все ждали от супругов первенца, ничего не выходило. Этого года венчаные радовали куда больше – с перваша тюше́н брюхатой ходит. — Хпи́га, — шепчет сбивчиво Юна, — епф гвекиме́, епф решо́т. Ефе рюкже́к, нате рюкже́к гвекиме́! — Та тилуа́, та тюше́н, — её по голове Идра. — Ни кара́шит Джаперды́ Фугле́р. — Еч бэ́нэ та мэле, еч бемеже́к? — Та, тилуа́, Занца́г хпи́га… клюме́ лонершта́, тилуа́, те́ха лонершта́. Юна что-то капризно бормочет, но ложится мягко на подушку, сверачивается клубком и рядом, поближе к груди, кладет завернутого ребенка. Ее лицо, отекшее и при том осунувшееся, блестит от пота и слёз. Крохотные соляные кристаллики кажется глубоко въелись в пятнистую кожу, и колко отражались под кожей. Идра вышел и закрепи́́л полог. Его крупно трясет. Широкие плечи ссутулились, а лицо, и без того серое, заполненное молодой щетиной, потемнело. — Надо костер развести, - тихо вздыхает он, осаживаясь на облучок. Вдруг крик в небе встрепенул мокрую Ольгу. Борзая подняла глаза и смотрела, как обыкновенно смотрят собаки, — спокойно. Над ней по-соколиному парил Ястреб. Плюхнулся рядом и притянул к себе бедный, измученный, усталый Эльмоту. Гладил, сидя в воде, плел мокрую шерсть и бормотал, бормотал непонятное что-то. А после, будто и не Смерть он, заревел. И борзая ловила языком его тяжелые слезы. — Ты знаешь, — заговорил он впоследствии, — я никогда не думал за свои годы о людях так, как о тебе. Не было еще никого, над кем бы не мог зло посмеяться. Губил и гробил, охотился, танцевал и пил, творил глупости, вершил судьбы и никогда не думал, что кто-то может изменить мою! Смерть, известно всем, любить не может! Особенно я, глупая Смерть. Но мир не такой. Саламга́н любит и хочет, чтобы всё любило что-нибудь. За любовь светлую, к хорошему и доброму, посылает он сову белую, крыло мягкое, чтобы успокоить. За любовь дурную, к губительному и злому, посылает ястреба желтоглазого, дабы наказать. А что случится, если ястреб полюбит теплое что-то, хорошее? Гуляка, дурак, разгильдяй! Возьмет — и!.. И полюбит девушку. Да настолько чудесную, что самого зависть берет! А он, мальчишка, боится. Своих губить легко: они мерзкие, грязные, глупые. Да и он такой же. Только жечь и умеет, а по-другому... пробует. Не выходит. Душу дерет, аж жить не хочется! Как схоронить дорогое? И как к смертному такому лететь на похороны?  Замолчал потом. Прижался к скользкой холке и обнял за шею. Молчал. А дождь бил, бил... мокрые оба. Но сидят, слушают дыхание друг друга.  Мышь, что мимо проплывала, подняла на них глаза-бусинки, а те вспыхнули янтарем. Кивнула мышь — растаяло золото, и скрылась зверушка в серой воде. Эна улыбнулась, вытянув руки к костру. Огонь шутливо тянулся навстречу, не останавливая свой дикий танец: то склоняясь к самой земле, то простираясь к звездам, то закручиваясь вихрями, он радовался вместе с ней. Вдруг ветка лопнула, переломившись в середине и звонко хлопнув, и тут же к звездам полетел сноп искр, точно сказочная птица Странсива. Она раскрыла свои крылья и с тихим свистом разлетелась на крохотные кусочки тлеющего пепла, которые от своей близости казались куда ярче взошедшей полнеющей луны. Брошенные в пламя травы сделали воздух сладким и плотным, медовым, и в нем все внешние звуки и дела казались далекими и неизвестными. Но странные крики, булькающие, как пастушья дудка, вдруг выдернули Эну из пьяного спокойствия. — Там волки! — вопило знакомое существо. — И птицы! Овец дерут! Да, и вправду знакомое... это же сестра Гелена! В воспаленных мозгах тут же родилась невероятная мысль. Веревка, колокольчик, фонарь... всё быстро нашлось, и, даже не кинув на Жару овчины, Эна погнала ее, куда указывала девчонка. Тьма благоговейно расступалась перед Жарой, и та летела галопом вперед, вырывая копытами куски дерна, и играючи тянула повод, весело вытягиваясь к звездным узорам. Эна тогда пинала ее пятками сильнее, кобыла мощно толкалась задними ногами, будто собиралась прыгнуть, но неслась вперед, счастливая от этой ночной гонки. Пахло свежо. Гриву путал встречный ветер. Он же, негодник, вплетал в хвост травинки и оборванные цветы, но смотрелись они гадко. Вот бы ими полакомиться! А в воздухе гремел нежный звон дареного бубенчика. Эна улыбалась. Но тут послышались жалобное блеянье, клекот и довольный сытый рык. Девушка вгляделась в клокочущие тени вокруг белых кудрявых спин и сдержала кобылий запал, перейдя на рысь. Широко семеня, они оглядывали место, всё сужая и сужая круг. Среди волков и птиц, довольно рвущих одну из бедных овец, высилось что-то странное, невнятное и стрекотало своими заячьими ушами. — Что за зверь такой? — вздохнула Эна, останавливая кобылу недалеко от черного кома.  Медленно сняв со спины сухой веник вонючих трав, она вытащила из кармана огниво, отвернувшись, чтобы не сжечь овчины, чиркнула несколько раз и, наскоро спрятав его обратно, пнула кобылу. Странсива весело свистела в клетке из стеблей, закрутившихся травинок и мелких цветов и, несмотря на встречающий кобылу ветер, улетать не хотела. Эна склонилась к земле, держась за костяную луку и поджигая полоску травы слева. Вот уж тени близко, а Жара все прет галопом вперед, как вдруг девушка бросает вперед, прямо под лошадиные ноги, травяную клетку, подтягивается к седлу и посылает кобылу в прыжок. Та взмывает над пляшущим пламенем, весело ржет, озаренная золотым светом. Приземляясь в опасной близости к хищникам, норовит разбить им копытами головы и от этой радости пляшет прямо под хозяйским седлом. Еще не зарезанные овечки блеют вовсю, рвутся домой, к дремлющей отаре, пока всадница отгоняет от них волков. Волков ли? Среди их голов виднеются рога, похожие на ветви сгоревшей акации, и стрекочут длинные уши. Заячьи вроде. Только глаза под ними желтые, не бледнее танцующей позади Странсивы. Эна знает этого зверя, но все равно гонит кобылу к нему. У девушки в груди рождается булькающая песня, пока она стаскивает с кос золотистый овечий колокольчик. Тот не слезает, только путая больше черные волосы. Скользнул из кармана пастуший нож, и колокольчик, запутавшийся, полетел в зверя через лошадиную голову. Звонко ударившись о землю, он всю округу осветил яркой вспышкой. Глаза заболели у всех: у Эны, у Жары, у волков, и все отвернулись, отступая назад. Кобыла даже поднялась на дыбы, но это оказалось лишним. Взвилась в воздух легкая птичья трель, словно не ночь сейчас, а предрассветный час, туманный и светлый. Маленькая желтоватая пташка метнулась вперед, в густоту хищной тьмы, и та растаяла, растеклась, затягивая с собой и рыжеватых степных волков. Вокруг посветлело. Запахло паленой травой и сыростью. Жара устало всхрапнула, и Эна повернула ее к горящему костровищу пастушков. А над ней качались белыми камушками звезды. Они складывались в причудливые узоры, как бусины с порванной нити, и мерцали, как дрожащая от ветра вода. Тихо было. Только блеяли овцы, посвистывал и шуршал ветер да болтали шепотом мальчишки. И в тишине этой Эна вдруг ощутила самое для кочевников важное — то, как дышит ее земля. Идра перенес спящую жену в свою кибитку и выскреб всю подстилку. Гелен выложил костровище, аккуратно складывая камни. Ровное их кольцо заполняют теперь сеном фуража и ветками акации. Огниво приветливо щёлкает, освещая туманную серо-грзную глушь. Огонь приживается на сене, лижет ветки, с большим трудом забираясь на них, но трещит и похрустывает довольно, с большим аппетитом.  Пока Гелен следит за пламенем, хозяин доит старую белую корову. Ее молока немного, оно как-то странно пахнет, но мастерское упорство наполняет ведро. Закончив, Идра ныряет в туман, и выводит из него молодого бычка, почти теленка.  — Держи, — сосредоточенно бросил Идра, отдавая верёвку Гелену. Бычку было плевать. Его большие глаза всем видом своим напоминали Табасию - такие же темные, бархатистые, блестящие как ночное небо, и были смиренны, даже спокойны. Казалось, что он знает, на что идёт. Бычок лизнул своим теплым длинным языком Геленовы озябшие пальцы. Побежали мурашки. Заколотило мелкой дрожью. Под ноги Гелену было поставлено кожаное ведро - кёнек. Но Идра взял не нож, а длинную спицу с заточенным концом. В одно движение она прошла сквозь артерию. Гелен подумал испуганно: "Передо мной страшный человек!" Теленок же просто смотрел вперёд.  Кровь заполнила кёнек и полилась на босые Геленовы ступни. Бычок негромко прогудел, ложась на землю. Кажется, будто это не шкура его, а снег ложится, пропаленный горячим узором крови только что убитой дичи. Бычок засыпал. Гелен поднял взгляд. Там, над головой, расстилалось поеденое молью тумана звёздное пастбище. Мелькнула новая звёздочка, и бычок расслабился окончательно. Идра смешал в котелке молоко и кровь, и высыпал в костровище подстилку. Пламя занялось, вытянулось к небу, и дым неприятно запах. Когда огонь немного осел, Бух поставил котёл в самый его центр и начал всыпать порошки и травы: скрошил в ступке несколько ястребиных и сипушиных перьев вместе с пеплом, золой, бессмертником, пижмой, Пу́страньской колючкой, кипреем и ещё бог весть с чем. Готовую смесь, похожую больше на чей-то прах, Идра высыпал в кипящую жидкость и опустился на колени. Молитва, певучая и потрескивающая, похожая на песни соловьев и жаворонков, слилась в единый монотонный шум со всем миром. Гелена Идра отправил прочь, отдав ему телячью тушу. Несмотря на юность бычка, он оказался достаточно тяжелым. Коровы провожали гостя тревожным мычанием и недовольным шелестом дыхания. В трактире Черты были очень рады позднему прощальному подарку. Гелен быстро собрался, взял собак и медленно побрел в предрассветной тишине.  Туман медленно опадал. Слезал как старая кожа, оставаясь катышками над глубокими огромными лужами. Скупой солнечный свет осеннего утра проступал неохотно, то ли с нежеланием, то ли робея. В дали были видны дымки костров кочевников и охотников. Кое-где, отряхиваясь от неприятной сырости, шли кошки. Вились где-то проснувшиеся борзые и гончие. Лютик и Люцерна уютно устроились среди белого стада, когда Гелен вернуся к двум одиноким кибиткам. Идра удивленно взглянул на него.  В костровище тлели угли. От смеси шел редкий вонючий пар. Молодой отец держал на руках маленький сверток с недоношенным сыном и опасливо поглядывал на котел. — Зачем ты вернулся? – со странным акцентом спросил Бух.  — Я… — запнулся Гелен. А правда, зачем он пришел? Юноши посмотрели недолго друг на друга и коротко кивнули.  — Тан Салагман хпиг. Еф стано́й рента́рк. Идра медленно опустил ребенка в теплую жижу. Гелен снял с одного из быков кольцо с равенохом и принялся мерно позвякивать. Испуганная Юна выскочила через несколько часов, на рассвете.  — Кто вы такие? Что вы делаете? – плачет сонная мать, кое-как держась на ногах. Она похожа на молодую овцу, потерявшую ягненка: растрёпанная, в огромном овчинном жилете, отекшая и опухшая, с потемневшим, поблекшим лицом… — Те́ха, Юна, ни и́гви. И́ви, и́ви… — поднялся к ней муж. И она запела. В конце второго куплета на поляне раздался громкий детский плачь. Он не прерывался, не срывался на кашель, лишь поддакивал песне и звенящему колокольцу.  Кочевничьи кибитки всех трех общин сгрудились плотными кольцами недалеко от Слепой, и живность бродила между ними, мыча, блея и фыркая. Выли пастушьи собаки, передавая друг другу важные сведенья и между делом, видно, рассказывая на своем языке анекдоты.  Они первыми побежали встречать опоздавших. Первым вступил в город белый бык без кольца. На нем боком, по-женски, ехала Юна с долгожданным первенцом на руках. Что-то необыкновенное было в её мягком, округлившимся пуще прежнего лицом. Взгляд её узких глаз, похожих на птичек, не отрывался от крошки. Он родился почти на полтора месяца раньше, но после ритуала стал выглядеть как самый обыкновенный здоровый мальчишка.  Следом ехал Идра. Две кибитки связали между собой и впрягли двух волов. Позади, подгоняемое собаками и Геленом, шло счастливое белое стадо. Звон колокольчиков и мычание возвещали добрые вести. Доведя молодых родителей до места, Гелен поплелся с собаками к своим. Его всего трясло и шатало, а где-то в горле тяжелым глиняным комом застряли слезы. Суюч видит его первым. Бросает дела, вскакивает, как ужаленная, и бежит к нему. Сын при виде матери на колени плюхается, чтобы обнять удобнее было. И когда родные руки сжимают его, ком под напором выскакивает. Плачут оба. Говорить тут нечего. — Где мама? – потеренно бормочет Эйми, выходя на дворик. И кричит, бежит, понявши:  — Чуперт! Гелен вернулся! Грудятся вокруг них овцы, собаки. От дыхания их тепло. Невероятно тепло. Люди на них не смотрели, только ворчали, зарывшись поглубже в тощие свои жилища. Курили, пили чай и мед, шили, чистили трубки, резали, спали — всё что угодно творили, только бы не высовывать носу из-под полога. Их приколачивали намертво, изнутри завешивая шкурами и кожей, забивая самые маленькие щели травой и шерстью, жгли в кривых чашках душистые травы… Особенно тяжело приходилось матерям, которые не могли оставить детей, и в вынужденной духоте гремели и свистели перед их маленькими глазками. Слышалось, как булькает устало между рядами колец их особая песня: — Те́ха милай, те́ха, Анк зри бу́рэ, Анк зри бу́рэ. Зя́тьси на́бо, Пу́странь Мэле! Еф клюме, еф клюме, Бурэ зато́ло поэ́ле Пу́странь Мэле, Пу́странь Мэлэ Зате́хе бурэ поэ́ле, Зате́хе тан на́бо… Пу́странь замолкала. В ней таяло всё, всякий крик, скрип и звук, и тяжелилось черное в полдень небо. Его темная материя, подобная вороненому чугуну, надвигалась всей своей массой на качающиеся дома. Их колеса не были врыты в землю и оттого ходили по вырытым колеям туда-сюда легко, без всякой проблемы. Заколотившемуся внутри человечку было от всякого движения не по себе, и испуганные вопли заполнили громадный Аягохо́т. Вдруг ветрище набрался смелости, а может, просто устал терпеть и разродился вихрями мощными, тяжелыми. Закачались колечки, заскрипели колеса, и оторвались первые пологи. Хозяева таких кибиток бросились сразу заколачивать их обратно, но до следующего порыва успели не все. Собак сносило куда-то прочь, но они крепко впивались в землю и орали, заглушая свист мощных порывов.  Собачьих подчиненных в основном не сносило. Нет! Они сбегали по собственной пугливой воле и кидались на плетеные ограждения всеми своими мясистыми грудами.  Тут громыхнуло. Впервые, громко и горько, рассекая в тот же момент темные тучи белой вспышкой молнии. Нет, Аягохо́т она не тронула и впилась в самый край блюда, как надоедливый скол, но позвала своих приятелей — ливень и панику. Дождь не падал. Он скользил по кожаным крышам, пологам и земле, косыми потоками обрушиваясь на соседние кибитки и зверей. Последним, в общем, было почти плевать, но кто остановит разозленного быка?  Паника охватила пандемией стада, отары и табуны, и вопли разносились по всему городку и выливались за границы, расползаясь, как масляное пятно, по Пустрани. Пастухи испуганно рвались наружу, туда, к родным и близким таким овцам, коровам, лошадям, и их держали жены и матери, крепко прижимая к полу. Срывались с их языков дикие плетеные молитвы, что узорчатыми фразами заставляли стены делаться будто крепче, и вопли природы не просачивались внутрь. Буря человеческая затихала, только ветер сильнее раскачивал заговоренную кибитку, и крупные капли больно врезались в мембрану потолка. Гелен не прятался. Он не успел. И сидел теперь среди беснующегося стада, прижимая к себе молодую овечку. Лютик скулил, мечась между овечьих копыт, от собственной беспомощности. Молнии высвечивали резкими вспышками его мокрую золотистую спину и причудливые узоры ограды.  Вдруг раздался крикливый какой-то лай, и пастух поднял от серой грязной земли взгляд. Обернулся и Лютик, измученно прижавшийся к частой сетке. За ней летала какая-то сутулая рыжая тень, часто перебирая длинными лапами. Ее грязную спину со слипшимися мокрыми прядями высвечивала грозная стихия, а ярче всего блестели в резких вспышках яркие, невероятно яркие зеленые глаза.  Главным чудом казалось, что беснующиеся от паники овцы вдруг внимательно тянулись к рыжей молнии и успокаивались, мирно переживая непогоду. И в грозовом сыром воздухе над Аягохо́том становилось тихо. Вскоре паника сошла на нет, и животные спокойно заснули, не боясь ни ветра, ни ливня, ни грохочущего неба.  Это чудо нарекли Улаэ́вдик, что для них «спокойная молния».