Птицы танцуют в зените

Осень заела, как надоедливая песня. Пошел первый снег. Земля лишилась сырости и стала приятно упругой. Холодной только слишком. Кочевники греются дыханием, еще плотнее сдвигая кибитки Аягохо́та и готовясь к арги́шу: пересчитывают скотину. Ранним утром на зябких узеньких проходах-улочках тени мечутся от угла до угла, и лают на них собаки, бычки грозятся поднять на рога, и барашки злобно стучат копытами. Звякают негромко колокольцы. Это рекдю́ны ищут своих возлюбленных. От них пахнет полынью, и календулой, и немного сырой пылью, копченостью костра. Старшими отобранные, крепят они к пологам кибиток самокованые фибулы. К ним веревочки, ленточки, жгутики, нитки притянуты широкими хвостами, и на них висят перья, цветы, а на самой длинной из них равенох начищенный брякает. Гелен стоит у кибитки недолго, ловко заскакивая на облучок и прицепляя в утренних сумерках свое предложение. Он смотрит внимательно, проверяет, крепко ли держится фибула, и застывает. Тянутся пальцы крепкие к кончику полога, и искушение берет верх. Парень отодвигает аккуратно край и смотрит в щелочку, в темноту девичьей кибитки. Эна спит, свернув одеяло валиком и крепко его обняв. Лежащая сверху нога согнута в колене, и это неловкое движение оголяет крутое крепкое бедро. Ночное платье задралось и сверху, почти оголяя маленькую упругую грудку, но все-таки держась на положенном месте. У сундука, в самой тенистой глубине, кое-как можно разглядеть ее невероятно спокойное лицо. Вроде бы невыразительное из-за своей сравнительной плоскости, оно кажется Гелену особенно прекрасным. То, как подрагивают ресницы ее больших глаз, как сжимаются узкие губки, как мягко двигаются мышцы, когда Эна ворочается, — всё это заставляет душу его шелестеть прелестно, как первая весенняя зелень. Но пора убегать, и Гелен оставляет ее в благоговейном покое, исчезая в сиреневых утренних сумерках. Эну будит Жара, от скуки звенящая в колокольчик. Вокруг сырость, грязь и морось, а в душе горячий уголек расплавляет густую тоскливую жижу. По всему Аягохо́ту тут и там слышится веселый гул голосов — это матери, бабушки, сестры помогают невестам одеваться к ночному плетению. Девушки облачаются в длинные широкие платья. Они почти белые, цвета нежного неба в часы вечерней или утренней зари, а грудки цветные, яркие, как у синиц, варакушек или малиновок. Подвязывают к платьям широкие рукава-крылья, крепко сидящие на расшитых манжетах. Платья эти называют тефзпо́й. Заплетают волосы в косу: все веревочки, нитки и ленточки, принесенные с фибулой, вплетают по очереди, от самой длинной к короткой, чтобы кончики оказывались на одной высоте. Знаете, как неудобно это делать в одиночестве? Всё из рук вываливается, рассыпается, разваливается, и Эна хлопает больно по облучку. — Никуда я не пойду. Что за шутка вообще? Я здесь никому не нужна, на кой черт я тут вообще стараюсь что-то сделать? Жара подняла голову и недовольно всхрапнула, отворачиваясь от хозяйки. — Вот! Даже тебе плевать. — Эй, дочь рымаря, се́блишь, — смеется в стороне сухой старик, потирая седую щетину и покуривая. — Энка, ты чего не сказала, что тебе помощь нужна? — отзывается из соседней кибитки его жена, миловидная плосколицая старушка с мягким коротким пушком на лице. Она резво спрыгнула с облучка и бодро двинулась к ней. — Баб Джи, не надо, никуда я не пойду, — прячется девушка за полог. — Не говори глупостей, Энка! Не отказывайся от своего счастья, а? — У меня даже платья нет. — Голос в нос опустился. Видать, плачет. — И это не беда. Дед, а дед, достань из сундука мой тефзпо́й! Будешь самой завидной тюше́н во всем Аягохо́те! Но Эна даже отзываться перестала. Залезла в кибитку, забилась в угол и хнычет бесшумно. Только одного не учла: Джи с Динаром не просто так слывут самыми зажиточными из всех трех племен. Есть в них особая хитрая черта: где-то в неглубоких морщинах, узких черных глазах и седых уже волосах кроется убедительная торгашеская наглость. Кто ж, кроме них, смог бы на кумысе состояние сколотить? — Энка, — отдернув полог, прикрикнула Джи, — вылазь быстро! И она, ведомая собственной неловкостью, выползает из угла по-звериному. Аврора тревожится всё больше, замечая округлое свое отражение в зеркалах, оконных стеклах, воде. Лицо оплыло и покрылось прыщами, руки и ноги отекли, и даже темное платье не скрывает теперь неприятно мягкие черты. Где ее талия? Тонкая шейка, острый подбородок, хитрый взгляд?.. — Тилуа́ Аврора, — раздается внезапно голос Китти в дверях. — Тилуа́ фуга Елена и Роберт прибыли. — Замечательно. Ролан уже занялся ими? — Да, Тилуа́. — Тогда подготовьте в Цветочной гостиной чайный столик, тилу́, и пригласите Тилуа́ Елену туда. Окна Цветочной гостиной выходят прямо в Малый сад. Он стоит в унылом осеннем запустении: деревья уже облетели, цветы увяли, и садовничья вдова с детьми убирает остатки былой роскоши. Грабли вспарывают землю, и шуршат листья устало. Мелет мелкий пропащий дождь, и устало скрипят качельки среди дремлющих уже деревьев. — Спасибо, Тилуа́ Аврора, огромное спасибо, что пригласили меня. Так редко удается отлучиться от Иштвана, — неспешно говорит Елена, подходя к хозяйке. — Я рада, что вы смогли вырваться, Тилуа́ Елена. — Прошу, тилу́ репи́́, давайте отринем формальности. Всё же, если позволите, мы теперь родня. Зовите меня просто Элен. — Благодарю, Элен, — смущается Аврора и приглашает гостью присесть. — Как ты себя чувствуешь? Живот не болит? Не тошнит? — Нет, Элен, всё хорошо. Если бы спина не ныла, я бы и вовсе забыла о своем позорном положении. — Отчего же оно позорное, Аврора? С тобой что-то случилось? Аврора осеклась и поджала губы. Неловкое молчание без приглашения входит в комнату и следит за взглядами барышень. Они обе оглядываются на висящую здесь картину. Это большое полотно изображает идеалистический пасторальный сюжетец: кочевники, и тилуа́ Сиолова́р, и гости отдыхают у купальни в одном из садов. Он густо цветет розовато-желто, и сквозь лепестки проглядывает лазурное чистое небо. Прозрачная вода блестит. По ее неровной глади, путаясь в кружевах теней, мчатся по волнам парусники. За ними следят с берега двое мальчишек и девчонка. Они бегут, размахивая флажками по берегу, и с ними гонится пара собак: борзая изогнулась перед детьми, остерегая их от падения, а позади весело лает Пу́страньская овчарка. Пегий жеребенок тянет шею к корабликам и стучит передней ногой, поддерживая веселье. На другой стороне бассейна сидят трое: мальчик, только вошедший в года юности, молодой мужчина с босым лицом и старик, и все трое свесили по-ребячески ноги в воду. Закатали легко брюки… Ближе всего к зрителям молодая мать с годовалой дочкой. На траве постелен плед, и на нем лежат некоторые приборы, но большая часть уже выходит за границы полотна. Счастливая женщина поддерживает малышку, и та внимательно следит за гонкой по воде. Лишь вдали, на скамейке подле мраморной статуи, сидят матушки, любуясь картинкой. Рядом лошади и всадники; двое еще не спешились и, кажется, только кончится маленькая регата, снова уедут охотиться. Третий же опирается локтем на постамент и подпирает щеку, другой рукою держа спущенный повод. Всё здесь переливается, и, кажется, если прислушаться, плещется вода, льется смех и прохладная свежесть наполняет очередную чашку чая… Аврора наклоняется вдруг и говорит вполголоса: — Элен, вы умеете хранить секреты? — Если, — повторяет жест хозяйки гостья, — тебе так будет угодно, я стану последним человеком, который услышит твои слова. — Звучит… зловеще. — С кем не бывает, — устало улыбается Элен. — Я была замужем до Ролана, и этот ребенок — от того мужчины. Он погиб на следующий день после нашей свадьбы, — шепчет торопливо Аврора. — Ты любила его? — Больше жизни. — А он отвечал тем же? — Да! Наверное. Не знаю… Тишина теперь звучит растерянно, и, чтобы заткнуть ее, тянутся руки к пирожным. — Аврора, — к концу следующей чашки обращается Элен, — если тебя не затруднит, не могла бы ты рассказать о нем? Я уверена, он был чудесным человеком. — Мы были знакомы долго. Кажется, увиделись первый раз, еще когда мы с матушкой ходили в трауре. Он тогда ухлестывал за Женевьевой, но та натравила на него змеюку. Я помогала ему, так мы и сошлись, кажется. Сначала все было ровно, по-дружески, пока не заболела матушка… Аврора через силу глотает чай и морщится от неприятного жара в груди. — Ксандр очень поддерживал меня. А после я поняла, что влюбилась. На моем балу в начале года он сделал мне предложение, я согласилась, и… Теплая ладонь ложится аккуратно на колено, и Елена улыбается сконфуженно. Протягивает свой носовой платок. — Отчего же тогда дурно это дитя? Подумай, Аврора, это ведь его прощальный, свадебный подарок тебе. Отчего же тогда твое положение плохо? — Его нет. — И что же? Пусть нет его рядом, но патюврон на то и хранит нас. Он здесь, чтобы помнить о наших родных и любимых, о радости и горе, о потерях и подарках. Как эта картина! — А я хотела ее выбросить, — вздохнула Аврора, скрещивая руки на груди. — Ты можешь выбросить картину, но разве можно вырвать, выбросить кусочек памяти? Даже Смерти, я читала, это неподвластно. — Может быть. Узнаю на досуге. — Детей у нас нет, Энка, только кобылки. Хорошие кобылки, да только им этого всего не надо. Ты давай, не дури, и мы тебе, ежели что, кобылок этих подарим. — Не нужны мне лошади, — вытянулась надувшаяся девушка, — я сбегу. Зимой сбегу опять. Только теперь насовсем. — Ну, дело твое, — улыбается понимающе Динар и хлопает по коленке. — И правильно, — прихлебывая кумысу, ухмыляется Джи, — главное, найти свое место. Мы вот хоть и екнифра́зы, но неприкаянными нам не быть. У нас вон дорога — главное место, пастбища, облучок у костра, тень акаций, предгорья, южное море… А есть ли что тебе по душе, а, Энка? — Я… я не знаю. — Ну, енто нормально, Энка. На то мы и екнифра́зы. Вдали раздается гул закатного рога. — Пора! Хорсавия решцо́т ефе. — Ефе. Эна и еще двенадцать девушек собираются в центре Аягохо́та и с последними лучами солнца идут по кривым узким улочкам между кибитками. Ноги их босы, а косы тяжело оттягивают назад. Сумерки тащат Эну в транс. Она идет медленно, в самом хвосте. Звенят равенохи птичьими голосами. Шумит ветер. Плотная земля приятно отзывается каждому шагу. Пищат мыши. Нападает слабость, и ноги несут просто так, по старой памяти. Вдруг гремят лошади в тяжелой сбруе, монотонной рысью идут. Свистят хлысты и розги, перемежаясь с воплями, стонами… Эна отшатывается испуганно, видя в сумерках огни факелов. Искры от них валятся под ноги, оставляя красные пятна ожогов. Капает душистое масло. Занца́г фыркает рядом, утыкаясь теплым носом в плечо. Эна берет его за спутанную гриву, опирается рукой на худой бледный бок и идет, идет… — Сдавайтесь! — кричит кто-то из всадников, поднимая факел выше. — Кончайте свою дурь! — Еч госви, тилон, — говорит кто-то, и льется снова звонкая песня. — Готовьсь! — кричит всадник. Подобравшись ближе, Эна видит: трех кочевниц взяли в кольцо двенадцать тяжелых кавалеристов и достали из-за плеч ружья. Но девушек это не пугает вовсе, они только громче смеются, громче поют: — Клямери́та ефп, вента́, угзе́х мерт, Клямери́та та комери́та мот. Еп ефе тюже́к-Тезпо́й, Патори́, Пу́странь-Мэле! Патори́, Пу́странь-Мэле! Уве́зи еч ат тилон-уфез, На́те Мэле, бэнэ́, тилна́э, Рекдю́н та тилуа́ жек, Патори́, Пу́странь-Мэле! Патори́, Пу́странь-Мэле! — Цельсь! — командуют и взводят арбалеты. Екнифра́зы смотрят холодно, смело, но лица их полны решительного счастья, спокойствия ненормального. Распадаются длинные косы, и видит Эна — все девушки из разных племен. Бледная Морь всплескивает руками у самой земли, Хорь изгибается наглой волной, Бух трясет плечами… Безумная пляска эта напоминает все больше предрассветную дрожь тумана в цветочных низинах и льется дальше. — Стреляй! — объявляют. Блестят наконечники трехгранные, отражая пламя факелов, и врезаются в землю, не задев вовсе танцующих дев. — Готовьсь! Заряжай! — кричат со злостью снова. Девушки скользят, переплетаясь между собою туманом, и острие скользит по их рукам. Бегут алые струйки по рукавам-крыльям, но не кончается песня. Эна зажмурилась, прижавшись к теплой конской шее. Ей не хотелось видеть… Мысль шевельнулась растерянно и затряслась в черепной коробке: «А была ли сейчас Смерть?». Любопытство подступило к голове — и раскрыла немного глаза. Третий выстрел остановил танец. Девушки застыли, изогнувшись дугой наружу и крепко сцепившись руками. Болты проткнули их спины, но крови отчего-то не было. Факелы затухли, а когда снова мигнули и разгорелись, на месте девушек оказалась Аяга — старая акация с тремя выгнутыми от центра стволами и густо сплетенными ветками. Они выглядят плотной косой, и листья торчат, словно выбившиеся из прически. Круг-венок удивительно ровный и сверху не имеет веточек. Эна смотрит на Аягу теперь. Летняя прогулка с Занца́гом рассеялась, транс отвалился, как засохшая кожа, и девушки требуют вступить в их круг. Развязывается верхняя лента с косы и привязывается к тонкой, наброшенной на круг Аяги веревке. Крепкий узел не дает выбора: ты согласна теперь стать нареченною и играть по правилам Пустрани. Запевается птичьим гулом песня, и танец медленный затевается: — Клямери́та ефп, вента́, угзех мерт, Клямери́та та комери́та мот, Шьинри́та ефп, вента́, тэциш, Конгде́та ефп тезпо́й. Конгде́та ефп, вента́, Мэле, Конгде́та ефп тюше́н тилме́́ Кямери́та ефп, вента́, угзех мерт, Комери́та пча́ни ефп мертп Танец их похож на дрожь предрассветного тумана в мягких речных низинах. Разлетаются на поворотах юбки, и рукава наполняются воздухом, словно крылья. Руки закостенели, и пальцы посинели от холода. Ноги слушаться прекращают и, кажется, начинают темнеть. Сил не осталось, и Эна не говорила уже, не пела, не кричала — просто открывала рот, как болванчик, дрянная игрушка, без всякой мысли. Голос шелестел где-то в горле и высыпался песком, всё больше раздирая уставшее горло. Вдруг всё застывает, и в руках остается только золотистый равенох. Он блестит и отражает своими кривыми боками замученное лицо. Эне хочется сбежать от этого отражения, отойти, продолжить вводящее в транс движение, но некуда двинуться. Никого нет рядом. Кто-то берет ленту, убирает дурной колоколец. Слышится Эне, словно вдали стадо идет и звенит негромко шагами. Ее обвязывают поясом, проводя под грудью, перекрещивая на спине и концы завязывая спереди. Старики-знахари, следившие за обрядом, подхватывают Эну под руки и ведут медленно по аллеям Аягохо́та. Двенадцать колокольчиков и бубенцов славно позвякивают от каждого шага, и на голос их выходят к утреннему солнцу кочевники. Они бьют ногами землю и гудят откуда-то снизу, из-под ребер, голосами на все лады: — Хпига, Саламга́н, тюше́н косви! Тезпо́й! Тезпо́й! Земля под ногами дрожит, словно сердце колотится. Голоса сливаются в один неразличимый шум, и голова кружится. Помогают знахари, но в один момент — Эна не понимает в какой — поддержка эта исчезает. Она кое-как держится на ногах, но вокруг всё вихрем сплошным, тополиным пухом вьется. Кусками. Пятнами. Звон в ушах становится сильнее, и кажется, что голову опустили глубоко под воду. Дышится слабо, видится слабо, и качает, как утопленницу. Гелен аккуратно водружает венец из бархатцев, астр, календулы, сухих злаков и длинных лент на голову своей невесты. Шепчет торопливо, испуганно, но она не слышит. Только незнакомая тяжесть касается ее головы — падает к Гелену в объятья без чувств. — Помогите! — кричит жених. — Ей плохо! — Дурной знак, — кричат остальные. Только борзая рыжая рядом возится. Ей отдает Гелен венок, и они вместе относят тезпо́й в ее кибитку. Тоскливо. Борзая вдруг ощутила, как в груди что-то свербит. Совсем по-человечески, тепло так. Будто там, среди ребер, закрыли маленькую беспокойную птичку, щегла или канарейку. Она бьется о прутья-ребра своими махонькими крылышками, тельцем, клювиком и поет так заливисто и красиво, как никогда не пела. От этого места себе не находишь. Совсем. Кажется всё привычное чуждым и неясным. Тело всё трепещет, и теплая тревога расползается по тебе. Счастливая тревога! Вопить от нее хочется, смеяться, на месте приплясывать. Тут во всем этом волнении Ольга замерла. Запах перьев, табачного дыма и пыли… Шампанское. Цветы груши. Услышала резко, как из ниоткуда, и всё поняла своими охотничьими мозгами. Дорога Слепых на самом деле достаточно длинна. Ее так назвали оттого, что будущие нареченные, еще не зная друг о друге, идут или едут с разных ее концов на встречу своей судьбе. Одни. Только дары — часто шумные, часто тяжелые — с ними. И целый день, весь склизкий и грязный, они только идут, без перерывов и остановок, с разных сторон. Уже вечереет, темно. Осенняя сырость неприятно осаживается первой изморосью и инием на остатки травы, изломы грязи, пыльные обочины. Сворачивают быт кочевники, и полнятся их кибитки всякой мелочью. Выстраиваются на всю Слепую караваны, и в стадах цепляются к ошейникам и колокольцам ленты, веревки, цепочки. Это делают, чтобы отделить животных одной семьи от другой. Лошадям, коровам и овцам это не особо по душе, но так куда удобнее переходить на зимние пастбища. Дорога Слепых на самом деле достаточно длинна. Ее так назвали оттого, что будущие нареченные, обычно особо не зная друг о друга, идут или едут с разных ее концов на встречу своей судьбе. Одни. Только дары — часто шумные, часто тяжелые — с ними. И целый день, весь склизкий и грязный, они только идут, без перерывов и остановок, с разных сторон. Эна ведёт Жару в поводу. С широкой ее рыжей спины свисают гроздьями мешочки с душистыми травами и чаем, деньгами, сушеными мясом и фруктами. К самому дорогому седлу подвязаны чистенький кёнек и пара бурдюков воды к чаю. Идти в тефзпо́йе не слишком удобно, но приходится. Красивый край наполняется серой грязной водой и неприятно путается под ногами. Гелен же, вместе с Лютиком и Люцерной идущий от Черты, налегке. В торбе овечий сыр, пестрый ковер, свёртки ткани, курдюк и овчинный жилет для невесты. Дорога ему даётся легко, будто играючи, но чувствуется уже неприятная тяжесть в ногах. Эльмоту парит, балуясь в воздушных потоках. Смеется лукаво, прикрикивает, выслеживая будто добычу. Но пусто, скучно… Вдруг сердце заколотилось. Заболело. Тяжесть его потянула Эльмоту к земле. Ястреб заплакал. Навзрыд! Прикрикивая, визжа, без разбору молотя густой воздух. Рухнул, распугав всю окружающую шушару. Он чувствует, резко и сильно, как вонь, как нашатырь свое одиночество. Пу́странь брызгает на него ленивым дождем, посмеиваясь. А Эльмоту стирает с лица слезы, оставляющие блестящие пятна, и воет, гудит, хнычет по-детски: — Я домой хочу! Домой! Мысль толкает его вперед почти физически, будто кулаком ударяет в плечо. Путаясь в ногах, Ястреб встает, шатается. Пытается взлететь… крылья опираются на воздух, толчок! И снова падает. Снова. Снова. Что-то желтое мелькнуло внизу. Загнулся маленький зеленый листочек. А он смотрит со своей человеческой высоты, весь уродливый, избитый, мокрый и видит — Оленька. Глаза её, волосы рыжие, пижма в прическе… И снова, снова бросается вперед. Белые лапы борзой тарабанят по серой жиже. Пестрые крылья Смерти скользят по ветру. Все громче, все сильнее волненье, и скорость невыносимая… Жара замерает. Собаки кидаются вслед за ястребом. Эна и Гелен удивлённо застывают. Ольга бросилась вперёд наотмашь, почти не дыша. Как тут дышать, когда тебя изнутри распирает малознакомое, но чудесное чувство? Невыносимая нежность, смешанная с клокочущей радостью встречи, будто бы сама толкнула борзую вверх и вперёд. Терпкое тепло, вяжущее, обволокло ее целиком. Она бросилась вслепую, задумываясь во всю силу. Где-то глубоко внутри неприятно коробило: «что за глупость не смотреть, куда бежишь?» Но все Ольгино собачье существо знало, чуяло — все не просто так. И оказалось право. Она очнулась в крепких объятиях кружащего ее Эльмоту. Золотистый взгляд, пенестый, кипящий, прилип к ее раскрасневшемуся, такому прекрасному, счастливому лицу. Эльмоту не знал как ее держать. В какой-то момент когда ещё ятребиные крылья обнимали собачью спину, он весь оторопел внутри. Всего на секунду, но в вихристой его голове возникла паника. «Что происходит? Я не понимаю, правильно ли я делаю? Вдруг ей больно? Вдруг я… Убью её?» Взволнованное его нутро вдруг отозвалось малознакомым теплом. Оно волной подхватило его, и раздался плеском незнакомый голос: «Расслабиться. Ты все делаешь правильно.» И тогда впервые за долгие годы он почувствовал себя счастливым. Кочевники подобрались не сразу. Им минут с двадцать понадобилось, чтобы прийти в себя и дойти до «алтаря». Им обыкновенно служил костер в центре великих кругов-аяг, но здесь его обозначили прямо у самых ног Чалыши. Эна выложила на него небольшой мешочек душистых трав, Гелен — отрез хорошей тонкой шерсти. Грета сыпанула искр из трубки, и огонь с аппетитом принялся за свадебную трапезу. Ольга с Эльмоту испуганно огляделись. Им нечем задобрить огонь… но идея приходит скоро. — Обернись ко мне, — шепчет Эльмоту, и выбирает из прически невесты цветы. Пламя довольно подшипывает. И Ольга решается — нагло и хитро срывает с Эльмоту шейный платок. Он вьется легко и весело, и покрывается поверх рябости мелкими дырочками. Огонь приятно грел. — Мне ведомо, — среди повисшей тишины голос Греты, раскатистый, гулкий, словно далёкие грозовые раскаты, звучал скорее насмешливо, чем жутко — что никого из вас не будет здесь весною. Оттого я сегодня нареку вас мужьями и женами. Но помните — за то вы должны послужить, Салагмановы дети. — В чем же служение нам, мэлэ Грета? — Эна внимательно вглядывается в пастушье лицо. — Ваше, — махнула рукою всадница, — служенье в терпении. Пока не явится к вам знак, не смейте бежать, и будьте новым ближним опорой и утешением. Люцерна растерянно глядит на Эну, новую свою хозяйку, и нерешительно подвиливает хвостом. Лютик же лижет нежно ей руки. — Что касается вас, Джаперды Фугле́р та Улаэвдик, — Чалыша немного приняла в сторону, становясь напротив второй пары, — служите верой и правдой новой своей родне. Саламга́н вас направит. — Мы все исполним, мэлэ Грета, — эхом широким и ласковым отозвались нареченные, глубоко погруженные в размышления. — Тогда летите же, тюше́н да рекдю́н, и будьте счастливы! Грета вскинула пустые раскрытые ладони перед собой, чуть выше головы, и рассмеялась, ногами посылая Чалышу в пляс. Четыре белые птички взмыли в светло-серое грузное небо, грязная земля весело вспыхнула золотисто-янтарным. Хохот разнёсся по плоской земле и дальше, кажется, покрывая весь остров и отзываясь в деревьях огромных садов, Тихого леса, скромны акаций Пустрани и горных соснах. Переполошились птицы, и наступающее утро полнилось шумом этим. А слепая стала пуста, и на нее мелко сыплет снег.