Птицы танцуют в зените

Королевские лошади в теплой, но лёгкой охотничьей сбруе идут ленивой красивой рысью. Норманд хмурится, слабо вглядываясь в белесую даль засыпающей Пустрани. Ее плоская низина, припорошенная первыми снегами, глохла и выла холодным ветром от боли и тоски. Каждый год она умирала, оставляя только голые подпаленные стебли торчать из под глубоких сугробов. Все звери в момент оставались на них сиротами — мать, зарываясь в перины и одеяла, засыпала; с ней засыпала и Чалыша, и Грета. Король высматривает их мятый, не закрытый еще бугор, но не видит — ветер прячет их в своих прохладных потоках, а ноги заметает мелкая колкая позёмка. Королева Франжетта едет рядом с мужем, задумавшись о чем-то своем в царственном бездвижии. Она не смотрит вперед и не слышит будто обсуждений своих сыновей. Едущие следом Роберт и Ролан держали своих лошадей на коротком поводе, от чего они, кривя длинные шеи и прихрапывая присаживались на задние ноги и сбивали рысь, негромко обсуждали жен. Качающиеся перья, повязанные к их пушистым шапкам, крайне волновали своим качанием щенков, и те с ребяческим лаем носились вокруг. Кидались иногда на лошадей, но те густыми хвостами отмахивались от них, как от мух. За принцами модничали принцессы. Они ехали парами по старшинству, но вместо положенной прямоты подкручивали лошадей в вольты и улыбались таинственно. Их пальто и платья отличались от прочих особо богатой вышивкой и сложными узорами плетеного шнура, оторочкой мехом и какой-то неожиданной для подобной погоды легкостью. К тому же, каждая разительно отличалась от другой, и этим беспокойным кружением они будто спорили, как им привычно, кто из них краше. На соловой кобылке в бордовом, богато обшитом темным мехом рединготе, петляла Милта, а рядом, в алом кафтане с разрезными рукавами, щелкала хлыстом рыжего мерена Женевьева. Их головы целиком покрывали платки, и волос видно не было; у Катрины, строго держащей каракового жеребца, со шляпки спускалась полупрозрачная вуаль, и из-под нее проглядывали темные пряди, а Талия, в желтом, весело подгоняющая гнедую кобылку, постоянно поправляла их, опадающие на бледное лицо несмотря на всякое крепление. Позади красующихся девчонок качалась коляска, где сидели сонно и спокойно Елена с Авророй и маленьким Иштваном, мирно сопящим на коленях матери. Он был густо укутан в пушистую тяжелую шубу и шерстяной костюмчик, и Ольга в собачьем своем обличьи поглядывала на него осторожно, будто побаиваясь разбудить. — Даже Жизель здесь, — вздохнула полушепотом Елена, поглаживая мальчика по голове. — Кто? — обернулась Аврора, пытаясь отследить взгляд подруги. Но позади шла лишь разношерстная толпа из гостей и прочих родовитых всадников, и выявить необходимую фигуру казалось непосильной задачей. — Вон, видишь ту даму с разрисованной вуалью на треуголке? В бордовом. Аврора не видела, и будущая королева махнула рукой в сторону чубарой лошади, под ногами которой возилась свора таких же чубарых борзых. Они шли с какой-то непривычной, особой статью, ярко отличавшей эту пятнистую компанию от рябого благородного люда. — Это кто? — быстро отворачиваясь поинтересовалась Аврора, нервно гладящая собачью Ольгину голову. — Ты не помнишь ее? Это Жизель, старшая из королевских сестер. Правда, последние лет восемь она носит другое имя… — Она выглядит как королева какой-нибудь Секвалесской долины… — Она и есть королева. Жоржет, королева полусвета! Но Аврора не успела ответить, лишь оторопело оглянулась. Вокруг сыпал снег мелкий и частый, отчего в воздухе висела белесая взвесь. Она напоминала разбавленное водой молоко и скрадывала широту Пустрани во множество раз. Все вокруг череды разодетых дворян поросло сонной скукой, и даже борзые шли тихо. Тут что-то изменилось. Ольга подняла свою собачью голову из-под руки удивившейся Авроры. Коляска качнулась и остановилась. Разбавленное молоко пошло пузырями от собравшегося внимания. Кто-то сзади попытался зевнуть, но под ним тут же нетерпеливо и немного испуганно заплясала лошадь. Флаги слабо приподнялись, будто интересуясь происходящим, и с глухим шелестом опустились обратно. Ветер качнул тонкие вуали модных шляпок, густую шесть, потрепал роскошные конские хвосты, подрылся в пушнину. Всё вдруг покинула скука. Среди юных белых сугробов и толстых стеблей с сухими венчиками сидел заяц, раскосо и нагло глядевший на охотничью толпу. Лучший пёс, в плетеном ошейнике с золотым цветком, смотрел на него своими мудрыми темными глазами. Все своры, вся куча прочих борзых, кучерявых, длинных, пятнистых глядела вместе с ним. Этот миг, замерший слишком долго в мыслях, но оставшиеся в жизни крохотным, прервался резко и ярко: этот серый борзой, любимец королевы, кинулся дугою вперёд, загребая темными лапами свежий снег; за ним, будто право имея, бросились остальные собаки; заяц рванул прочь; а следом за ними, и даже не следом, а вместе с краем, взвизгивая и приплясывая, помчались лошади королевских сестер. Их зимние платья резко взвились, подобно тонкому шелку на ветру, несмотря на свою тяжесть, а воздушные вуали заметались разноцветным сиянием. Все в барышнях заполнилось хищническим азартом, от самого сердца до края хлыста, и закипело, и запузырилась в них особая жизнь. Когда окружающие спохватились через секунду или две, пятна разноцветных юбок принцесс уже таяли как искры в снегопаде. Все подорвались за ними, чтоб не упустить главного веселья, но догнать не могли даже самых медлительных собак. Дамы уже далеко от них ушли. А Ольга печально покосилась на свою златовласую покровительницу. Та хмыкнула и кивнула, отпуская ремень своры, и рыжая тут же ломанулась вперёд, петляя в мутном воздухе своей яркой спиной. Она чуяла этот запах. Не чуяла даже, видела. Он скользил золотистой фигурой зайца над истоптанным, избитым снегом, и манил ее охотничью душу за собой. Глаза эти зелёные никого не видели, кроме золотого этого следа. Следа первой жертвы охоты. Борзых любят и ценят как раз за их ум и зоркость, беспрекословную четкость и скорость. Лапы рыжие взрывали тонкие слои снега и мощно толкали невесомое тело вперед. Ольга глядела внимательно и парила будто над мягкой снежной гладью, как птица. Бескрылый волшебный дух, она не упускала из глаз золотых подпалин следов. Но тут, когда холодный воздух, дерущий легкие, стал потихоньку заканчиваться, вместо следов впереди заметались сначала длинные заячьи лапки, а после – вся его подзолоченая чалая тушка с черными контурами ушей и беглыми глазками. Ольга изогнулась красивой дугой, и настигла бедного зверя в пару прыжков. Внутренняя какая-то штучка, неосознанное мастерство собачьего промысла, помогла задавить русака, и вернувшееся человеческое сознание накинуло на длинную голову легкую панику. Все снова замерло. Рыжая огляделась и поняла вдруг, что пестрая толпа борзых с подоспевшими хозяевами внимательно глядит на нее оценивающе. Столкнулась взглядом с псом с золотым цветком на груди, и он склонил перед ней голову, сутулую спину и воем негромким провозгласил что-то. Прочие не стали возражать, завыли с главарем стройным хором. — Чья это псина? — обратилась к сестрам Катрина недовольно подобрав повод. — Да кто ж ее знает? — разворачивалась Милта, — Не твоя и ладно! Ролан внимательно пригляделся к оторопевшей собаке и смекнув подъехал к ней. — Это собака моей жены, — гордо обратился он к сестрам, — и, как видите, она оказалась лучше ваших. Ролан потрепал Ольгу по шее. Это было приятно, и она весело замахала хвостом, держась рядом с лошадью, пока мужчина залазил обратно в седло. — Полно вам, девочки, — махнул рукой Роберт, — поехали в лагерь. Вроде недалеко уже. И вправду, вскоре все оказались в лагере, где теснились друг к другу шатры, палатки и кибитки ярких цветов, с обшитыми гербами боками и богатыми плетеными узорами. В нескольких больших ждали лошадей и собак, а в том, что с широким кольцом в середине, уже расставили столы и скамьи к обеду. В центре был большой костер, хоть немного прогревающий шатер и наполняющие его дрожащим приятным светом. Господ встречал негромкий Мотыльковый хорчик и музыканты, рассевшиеся кучкой на высоких ступенях вдоль полого шатра. На столы уже расставили напитки и несладкие пироги, а в костре доготавливали свежепойманную пу́страньскую лань. Начался вокруг густой жуткий гул, и Ольга заметалась на месте. Аврора ухватила ее за шерстяной рукав и наклонила к себе: — Не беспокойся об этом, лучше смотри. Я думаю, ты еще не видела, как искры летят. — Причем тут искры? — не поняла Ольга. — Молчи и смотри. Вокруг костра встали королевские сестры и подозвали к себе Елену и Жоржет, чем вызвали тихий ропот у сидящих. Вшестером они выстроились лучами от костра парами, ровно напротив друг друга. Напротив Матери встала Бесплодная, напротив Проститутки — Непорочная, напротив Старшей — Младшая, и последняя всплеснула руками, изогнулась дугой до земли, мягкой волной вытянулась вверх. Нежные руки взвились над головой, запряли тонкие детские пальцы и Талия закружилась красивой спиралью. Замерла потом, будто закрываясь от чего-то сверху. Следующей вступила Непорочная, качая будто кого-то, и дугой взвилась вверх короткими залпами, широко растопырив пальцы и веселясь. Замерла, провернувшись в пол-оборота и вытянув прямые собранные руки вперёд. Жоржет вспыхнула еще до того, как окончательно погасло движенье Катрины. Вытянула ногу вперёд, и она красиво показалась из-под газового подъюбника, подпрыгнула по-козлиному, встряхнулась, игриво расстегивая пуговку на груди. В четверть круга развернулась, потянула руки за спину, сцепив в замок, и глядит пылко из-под коротких черных прядок. Вступила Старшая, строго и холодно, мелко-мелко перешагивая и по-птичьи, будто крыльями, ведя руками. Когда она закончила свой оборот и замерла, скрестив руки на груди, завелась Женевьева, пружинисто выпрыгнув с собранными венчиком руками. Она бросила их, приземляясь, вдоль туловища, а после вывела над головой, уходя в выпад, и держала их там, пока поднималась в арабеск, и собрала снова, прокручиваясь на одной ноге. Все замерло на мгновении, пока не вступила Мать, и не грянули с нею все остальные. В пляске их дикой не было будто бы никакого порядка и смысла; они гнулись, подскакивали, клонились и тряслись, напоминая танцы кострового пламени. Гул человеческих голосов дополнили рожки, дудки и колесная лира, широко и весело вступившие вместе со всеми. И каждый третий такт королевские сестры сходили с места и менялись с соседкой то справа, то слева, подпрыгивали и подкручивались, качались, и сходились в выбранном движении, забывая о прошлой какофонии и возвращаясь к ней сразу после перемены. Темп ускорялся, и все шире разлетались яркие платья-рединготы, все живее блистал огонь на меху, все ближе подходили танцовщицы к костру. Порядок захватывал этот жаркий хаос, медленно, аккуратно, будто немного напугано, как вдруг все застыло, и девушки замерли около самого огня, внимательно глядя на партнёршу по ту сторону костра. Заворожённые друг другом танцовщицы качнулись в сторону, другую, и качаясь в широком вальсе, звонко, смеясь, закружили снова; изредка меняли свое направление и весело сходились, пока не схватили друг друга за теплые, мокрые ладони. Сошлись тогда у огня и растянулись как можно шире. — Госви, госви — грянули вдруг танцующие во все голоса. — Шестеро и чон! Госви, госви, Равенох с егнок! Мэле лонершта, Теха лонершта! Пустрань-Мэле Ни рози-рози, Ни увези-увези, Пустрань-Мэле Теха лонершта! Теха лонершта! Эслорат уфъянш Илгата, илгата! На последних словах взвизгнули горны снаружи, и гул поднялся в шатре. Все кинулись к еде и питью, и веселость взвилась в воздух. Ветер снаружи завыл устало. Начиналась пурга. — К вечеру поедем за эврвахи! — отделился в шуме грозный приказ короля. И его слова гулко подхватила вся благородная толпа. И вправду, через несколько часов лагерь вновь опустел — больше половины гостей бросились в пургу своими хмельными головами. И мирно потекла жизнь среди шатров в славной своей тишине. Аврора неловко покачивалась, напоминая утку, медленно обходя большой шатер. Снег пурги лип ей на ресницы, осыпал пушистый меховой воротник и покрывал полностью пальто. Холодный ветер резал кожу, вбиваясь острыми снежинками в теплые щёки, но внутри, у костра и резных столов сидеть не хотелось. Там вынужденное одиночество пахло кисло, пропавшей едой и брагой, а здесь о думать о нем не получалось — уж сильно неприятно. Закрываясь пуховым платком, Аврора шла в их с мужем маленькую палатку, и вдруг на фоне ее толстых цветных скатов разглядела некрупную, не больше борзой, комковатую фигуру. Она тянулась длинной шейкой с кудрявой гривкой под полог, нащупывая губами траву. Видно почувствовав, что за ним наблюдают, он поднял свою овечью голову и, покачивая ею, двинулся к девушке. Из центра лба вился длинный рог, темные глаза поблескивали в снежной буре, а шерсть отчего-то не мокла, и вилась мелкими плотными кудряшками. Единорог ткнулся теплым носом в протянутые руки и задергал ушами. Аврора присела на корточки и зарылась пальцами в густую шерсть, медленно гладя чудное это трясущейся существо. — Тебя все ищут, а ты здесь, — растерянно немного пробормотала девушка, — Нашел меня. Из всей толпы веселящихся людей выбрал меня, скучающую, противную, некрасивую. Милый такой... Многие думают, что тебя вообще не существует, и ты выдумка, так, игрушка для развлечения. Глупое увлечение или поэтическое увеличение. Тебя превозносят как самый ценный трофей, хотя на самом деле — овца овцой, если не знать о тебе. А ты живой. Ты не трофей, ты просто непроста единорожек, правда? Маленький, напуганный единорог... Пойдем, у меня есть сено и яблоки, я накормлю тебя. Вернувшийся через несколько часов Ролан, замерзший и похожий больше всего на снежного человека, увидел в маленькой их палатке спящую Аврору. Волосы разметались по подушке, одеяло сползло. Ее грел только эвервахи, сложивший к ней на грудь свою рогатую голову и обнявший тонкими ножками круглый живот. Мужчина долго стоял и смотрел на эту картину, не смея нарушить идиллии и покрываясь снежной коркой только сильнее. Проходящая мимо Жоржет бесцеремонно заглянула за его плечо и расплылась в заботливой сестринской улыбке. — А эта девочка очень удачлива! Я очень рада за тебя, Ролли, — шепнула она, хлопая брата по плечу, — ты счастлив? — Я не знаю, Жози, — растерянно обернулся он, — Это не мой ребенок. — Какая разница чей он, если любишь человека? И не спорь с сестрой, я-то помню получше всех остальных, как ты за ней волочился с малолетства. Сама же письма ей передавала. И она тебя полюбит, и дитятко, скорее всего. — Не знаю, — вздохнул принц обеспокоенно, — странно всё это. — Пойдем выпьем чаю может? Полевого, как раньше. Поболтаем… — Пойдем, — вздохнул Ролан, — не будем им мешать. Наутро третьего дня снег повалил еще сильнее, и только какой-то странный небесный свет подкрашивал воздух и спасал от полной темноты. Ольга от скуки забрела к конским шатрам, где готовили к бегам пары хгвистивых лошадей. Они напоминали больше всего не гвиковых степняков и конюшенных, а родных ей лесных стражицков: крупные, крепкие и сухие, с маленькими большеглазыми головами, длинной спиной и высокой холкой. Люди вплетали им в хвосты и гривы мелкие гривняки, приятно поблескивающие каменьями в неярком свете, и убранных, чистых, выводили на улицу. Снег налипал им на ресницы, густую недлинную шерсть и ноги, пока рукастые слуги впрягали их в странные, незнакомые Ольге, санки. Они были достаточно широкие, но короткие. Передняя часть была скошена и поднималась перегородка примерно на уровне колен. К другой перегородке, примерно в полушаге от первой, крепи́́лся полог. По ботам ярко виднелись гербы. — Скажите, — обратилась Ольга к ближайшему тихрошу, — а для чего эти странные сани? — Энто сейчас гонка будет, барышня, — весело пояснил он, стараясь не звенеть бубенцами в руках, — но так на таких все зимой вместо колясок ездят. Резвее. — Ольга! – окликнул ее знакомый голос, — Помогите нам! Это был Ролан, весь взъерошенный и суетливый, явно в чужой огромной черной шубе. — Что случилось? — Да у нас возница слег, а до бегов другой приехать не успеет. Вы же хорошо экипажем правите, я помню… выручите нас снова! — Да я на таком никогда не ездила… — Не важно! Главное, чтобы мы тоже учувствовали, традиция уж такая, а что из этого выйдет не так уж и важно… Ролан, и обычно выглядящий не слишком серьезно, был сейчас особо смешен и странен. Волосы кудрявились от сырости, и на их черноте ярче поблескивали крупные снежные хлопья и тонколапые снежинки. Огромная темная шуба делала его похожим на чонозууда, но какого-то тощего и нелепого, совсем не страшного. Казалось, что зверь этот робел, и не ел со времен, когда Смертью была только София. Ролан и трясся, как неуверенная собака, и глядел, как мокрый голодный щенок. Кое-как сдерживая смех, Ольга кивнула, поправляя редингот, и мальчишка просиял, схватил ее за руку и потащил к своим санкам. — В общем, я буду сидеть сзади, чтобы уравновесить и утяжелить сани, а тебе надо будет встать спереди. Вот, это наши, Сиолова́рские, знакомься, — тараторил Ролан, быстро пробираясь среди волнующихся лошадей и работающих людей с ловкостью хорька. Это, правда, только усугубляло его комическое положение, и позади, где снегопад уже скрадывал детали, слышался негромкий народный хохот. — В общем, вот эти наши, — он указал на нарядную рыжую пару, почти до конца запряженную в санки, — Облепиха и Апельсина. Старт через два часа. Встретимся там! И принц растворился в снегопаде так же резко, как и появился. — Во шебутной, — весело фыркнула тихроша, — прямо как братец мой. — И не говорите! Тихрошей оказалась высокая кочевница с длинными косами на сером полушубке, а рядом помощником вертелся очень на нее похожий мальчишка лет десяти. Женщина цепляла по верху хомута серебристые колокольчики, позвякивающие по-речному легко и непринужденно. — Чем вам помочь? – спросила Ольга, разглядывая нетерпеливых хгвистивых, топтавшихся на месте. — Придержи девчонок, ежели не сложно, — махнула рукой кочевница. Втроем они скоро управились со всей работой и принялись за разговоры. Так оказалось, что Альма и Адиль из Хорей, и уже пять лет служат при Сиолова́рских конюшнях, что тогда они зимой бежали из племени от большого позора и осуждения, и дело они свое любят. — Лошади они же как дети, — улыбнулась Альма, хлопая Облепиху по шее, — к ним к каждой свой подход надо. Характеры разные, судьбы, желания, потребности… и работать с ними, по лицам читать, по повадкам, по делам интереснее, чем с людьми. Люди-то они что? Они судить особо любят, не разобравшись. А лошади не важно, есть у тебя дети, родные, деньги, горе у тебя или радость. Они вон, большие и теплые, и ничего больше не надо. — А вы, Альма, умеете санками править? — А чего тут уметь? — А научить сможете? — А чего б не научить? Ольга села на пассажирское место вместе с Адилем, а Альма встала спереди. Хлопнула кобыл по спинам, и они пошли ловкой ровной рысью. Зазвенели весело бубенцы с колокольцами, и в густоте метели поплыли как лодка в тумане, все ускоряясь и ускоряясь. Объехав в полкруга лагерь, Альма перебралась под полог к сыну, а Ольга, прищелкнув хлыстом небыстро покатила еще полтора круга для разминки, а после выехала к стартовым местам. Народ столпился у них, и санки уже выстраивались красивым рядом впереди толпы. Хгвистивые жевали трензели, приплясывали и волновались, и оттого везде стоял негромкий звон. Им будто бы переговаривались пары, и лошади подключались к колокольчикам негромким вкрадчивым ржанием. Вздымались над головами густые клубы пара, хотя было не холодно, и налипал снег на муфты оголовий, конские спины пушистые гривы. Пассажиры занимали потихоньку свои места в санях, и возничие готовились к старту. Ольге как-то неловко даже было, глядя на явно опытных гонщиков в заячьих шубках, подвязанных чепчиках и глядящих прямо перед собой. Она в своем зеленом рединготе и двух платках, плотно закрывающих голову, казалась совсем бесполезной в этой толпе. Смеху добавил и Ролан. Откуда он вообще выудил эту огромную шубу? И чего он ходит в ней, имея приличный костюм? Вот все на местах, и все готовы. Впереди метров через десять уже мало что можно было разглядеть, и снег лишь усиливался. Но старт дали, и с веселым перезвоном пары хгвистивых кинулись рысью и иноходью вперед, в эту густую белую мглу. Красивые круглые крупы Облепихи и Апельсины поблескивали в слабом желтом Пу́страньском свете. Повсюду летел снег, но лошади, почти до запястья в нем утопая, все ускорялись и ускорялись, широкой грудью врезаясь в ветряные потоки. И в какой-то момент, перед самым разворотом, Ольге вдруг захотелось рассмеяться, громко, ребячески, но первым это сделал Ролан, вытащившись чуть вперед и разглядывая снежную пустоту. Кобылки зашли аккуратно в поворот, сани накренились на заносе, и все вчетвером засмеялись. Это помогло – лошади бросились назад с такой скоростью, что Ольга, аккуратничая, их придерживала поначалу. Потом плюнула, и они полетели в этих бурлящих сливках. Вскоре метель начала сходить на нет, и впереди замаячили они финиша. По сторонам стали раздаваться и чужие, глухие и гулкие, бубенцы. Они пришли четвертыми из 12, и так хорошо было от этого, что кричать хотелось. Альма с Адилем забрали лошадей, Ролан и Аврора с эвервахи скрылись в главном шатре, а Ольга, не чувствуя голода, ушла в сторону. Пока разбирались после бегов, снег кончился, и в полтора часа небо отчистилось. Вечерело. Первоснежное небо, сухое, бескровное, поблескивало устало несмелым закатом. Летом, бывает, выйдешь — и все горит золотом, багрянцем и переходит во вкусный лиловый полуночный мед, полный мелких пьяненьких звёзд и какой-то чарующей глухоты. А здесь небо, проснувшееся после череды снегопадов, стыдливо улыбается пастельным светом. Облака серые растрясло вспаханными бороздами, пуховыми лентами, и среди них проглядывает эти свежие цвета, такие теплые и родные. Этими цветами красят на Пустрани свадебные платья. Ольга долго стоит среди глубокого снега в этом длинном, странном пальто. Оно ей больше напоминало платье, и всё время казалось, что ей оно совершенно не идёт, но тут, стоя в одиноких раздумьях неизвестно сколько уже времени, ощутила его своим. И все вдруг ощутила своим. Дерево колечка приятно грело руку под перчаткой. Вынужденное одиночество противно давило грудину, и хотелось бежать. Казалось, ей нет здесь места, и негде нет, но Ольга держалась и смотрела туда, в нежное закатное небо. Тоска горько расползалась в горле и кружила голову, как снег, взбитый с мягких сугробов разыгравшийся ветром. В глазах блестело. А на лице проступала теплая какая-то улыбка, будто ничего не происходит. — Ольга, — окрикнули ее со стороны, — поехали! Она очнулась резко, выныривая из милых своих мыслей, от этого крика, обернулась и поняла вдруг, что ноги задубели, а щёки неприятно пощипывает. Солнце уже скрылось, всё затянуло полупрозрачными сумерками, и практически все уже покинули охотничий лагерь. — Ольга! – крикнули ей снова. — Я сама! – отмахнулась она в ответ и пошла вперед, по колено проваливаясь в хрустящий мягкий снег. Среди заносов кружились и приплясывали вихри, скатываясь с вершин сугробов или поднимаясь с земли. Они славно извивались, и подвывал ветер тоскливо и весело. И там, в легкой этой дымке, брел Занцаг одиноко. Обросший коркой, уставший, всё равно шел. Ольга подобралась к нему, тянет теплые руки, и оборачивается к ней безглазое Время. Бархатными губами ладонь щекочет, лижет горячим языком. А девушка смеется, гладит его по храпу, по шее, чешет. Конь довольно ржет, фырчит и тыкается нежно в ее плечо. Только коснется – и все замрет. Зависнут в воздухе пляшущие снежные крошки, замрут тучи на горизонте, застынет небо над головой и затихнет человеческий шум вдали. Ольга оглядывается и слышит вдруг голос чей-то добрый, веселый, и свет странный, желтый, все заливает. Звучит вокруг песня какая-то тихая, стариковская, как колыбельная: — Пу́странь- Мэле, Равенох поэ́ле звякнет. Занцаг гшвоче, улаведик Тилуа, ябрест с сивой Гдэ карашат? Улаэвдик Свясте воэт, снег гонэ. Ольга даже шелохнуться боялась, пока песня на странном наречии екнифразского языка не сменилась привычной речью. Голос не изменился, нет, и источника не было видно. — Я поймал тебя, Улаэвдик. Охота оказалась удачной. — Кто ты? — Я тот, кто смотрит. — Саламга́н? Вокруг раздался приятный, бархатистый смех. Ольга озиралась по сторонам, немного напугано, но с особой северной сдержанностью. Она заметила вдруг, что вместо Занцага стоит рядом с ней старик с густыми серебристыми волосами, закрытыми полностью глазами и доброй человеческой улыбкой. Шерстяной жилет плотно облип снегом, как и шапка, и вся остальная одежда. Мужчина выглядел уставшим, но добрым, как дедушка. Он хлопнул слабой ладонью по ее плечу, и Ольга растерянно обернулась к нему. — Твоя судьба служить мне, Улаэвдик. Как у Занцага, Эльмоту и Софии, и всех прочих помощников тилюаров. Ты достойна этого бессмертия. — Но, Саламга́н, чем я так обязана? — Ты умеешь любить, Ольга, — от звучания своего имени она вздрогнула, — А это – самая великая сила, которая может быть у человека. Ты научила любить и тех, кто не может любить. И научишь еще. А потом, когда кольцо рассохнется и сломается, навсегда останешься в своем охотничьем обличье, Улаэвдик. Ольга застыла, растерянно выслушивая этот ветряной гул мирового голоса, и поняла вдруг, что ей совсем не холодно. — Спасибо, что ты есть, Ольга. Ты чудесная мысль. Золото опало, но Ольга продолжала оторопело обнимать конскую голову Занцага. Он тихо прял ушами и никуда не спешил.