Птицы танцуют в зените

— Помни, Оленька, — хлопнула девушку по спине повитуха, —вам возвращаться надо не позднее полуночи, а то не успеете. —Хорошо, бабушка, — откликается, быстро застегивая пуговицы на пальто. Ольга мелко полоснула губами по щеке Ружены и резво сбежала по парадной лестнице. Полы редингота красиво развиваются, отбрасывая узорчатые тени на выбеленные снегом ступени. Внизу роптали две хгвистивые кобылки, и Альма держала своих подопечных силой. Она весело болтала с Эной и Геленом, уютно усевшихся в санках. Разливалось по площади их коченичье наречие, живое и плавное, иногда по-сорочьи пощелкивающее иными словами. Ролан в своей смешной шубе вертел ошалело головой и хохлился мерзлым воробушком в стайке резвых поползней. Ольга улыбалась, выправляя пуховый платок на лицо и вставая на возничье место. — Да прибудет с вами Тирелень! — крикнула Ружена, пока Ольга подбирала возжи. — Мэле Пу́странь решцо́т, поэ́ле се́блиш! — добавила Альма, отпуская лошадок. Те весело всхрапнули и по щелчку грянули, разбавляя прохладный порошневый воздух пестрым колокольцевым звоном. Эна с Геленом чирикали на своем. — И о чем говорят наши гости? — просыпался вдруг Ролан. — А ты у них спроси, — кидала снегом в лицо она, не отвлекаясь от дороги, — они вполне разговаривают по-нашенски. Но Эна с Геленом только хихикали от этого разговора. Ролан обратно прятался почти с головой в густую косматую шкуру, и видно было только маленькие сонные глаза. Так выглядят обычно домовые сычи, если разбудить их раньше положенного. Но не смотря на свою сонность, он не бросал идеи заговорить с беглецами, раз минут в пять крякал, пытаясь докричаться до Ольги, но получал один и тот же ответ. В последний раз принц высунулся из-под пушистой шерсти и хотел было снова задать вопрос, но вместо этого разбужено-весело объявил: — Мы на месте, друзья! Королевский дворец выглядел скучно и серо, пока сани не заехали за ворота. Небо над ним сразу приобрело темный теплый цвет, и по нему поблескивали звездочки. Борзые заливались радостным лаем, и бежали подле хгвистивых, чуть ли не ныряя под короткие рыжие ноги. Все ветки деревьев, густо обитые инием, были увешаны проволочными звездами, шарами и сложными многуольниками. В их центрах метались желтоватые рябые огонечки, похожие на домашних канареек, и аллея переливалась их разноцветными пятнышками. Откуда-то издалека уже слышно камерный оркестр и смех, гудение лиры, звонкие голоса хорчика… Эна вытянула свою и без того некороткую шею, и озиралась по сторонам с искренним детским восторгом. Косы от ее резких поворотов хлестали Ролана по лицу, и он ворчливо закрывался воротником. Гелен сидел спокойнее, цепко выхватывая темными глазами интересные вещи. — Вылезайте, приехали, — буркнула закутанная Ольга, отдавая хгвистивых в распоряжение местного тихороша. Сжала задубевшие пальцы и встряхнулась. Первым подорвался Ролан, и пока он вылезал, путаясь в ногах и пологе, по лестнице уже сбежала Талия в одном платьице, и скакала вокруг него. — Ну ты и стрекоза, егнок, — улыбнулась Ольга, помогая выбраться гостям. Платье у девочки сегодня правда переливалось, как стрекозиные крылья, и вздрагивало, замирая, от каждого движения. Маленький сияющий вихрь обернулся к девушке и изучающе оглядел приезжих. — А зачем вы сюда привезли наездницу и какого-то мальчика? — недобро нахмурилась Талия. — Много будешь знать — скоро состаришься, — отмахнулся Ролан и щелкнул сестру по носу. — Покажи лучше дорогу гостям. — Ладно, — легко согласилась девочка, чуть пожав плечами, и резво побежала по лестнице, —Только не отставайте! Эна обернулась к Ольге, и та кивнула, одобряя план принца. Кочевники шустро направились за стрекозкой — Нам навряд ли дадут уехать до полуночи, —взволнованно вздохнул Ролан, поравнявшись с Ольгой. — Почему? — Ну посмотри хотя бы на Талию. Видишь, как она носится? Как прилипла? — Она всегда такая, — заметила Ольга. — Не важно. Мама и сестры с нас взгляда не спустят, а Роберту с Еленой не до этого вообще. —А если, —после недолгого молчания начала Ольга, —мы их всех отвлечем? —Как? —Ты думаешь, я бы потащила этих ребят на бал просто так? Мы с ними познакомились когда, то очень много говорили. И, в общем, смотри. Гелен — главный танцор всех степняков, а Эна — замечательная певица. Ну я и попросила их исполнить пару-тройку номеров… Глаза у Ролана заблестели, а воздух застрял в груди от восторга. — Ольга! Ты — гений! — воскликнул юноша, теряясь в клубах пара. — Не стоит благодарностей, —невесело улыбнулась девушка, и шмыгнула внутрь. Зал бурлил очередным заморским вальсом, и голова кружилась от одного звучания музыки, не то что от танцев. Несмотря ни на что, народу было достаточно много, и многие теснились по бокам в ожидании. Толпа пестрила и взвинчивалась вместе с неудачливыми взвизгами скрипки, и пылала яркостью похлеще цветущих дворянских садов. Лимонные, бордовые, лазурные, пурпурные, лиловые и изумрудные платья перемежались с пёстро-темными фраками: то лампасы сделают из яркого атласа, то по лацканам вышивку пустят, то вместо белого крахмального шейного платка намотают шелковый яркий шарфик. Пахло цитрусами и ёлкой, липко, приятно и свежо. Открытые окна прикрывали тяжелые шторы, но сквозняк всё равно заметал на праздник мелкий снег. — Отчего сегодня здесь так пёстро? — поинтересовалась у компаньона Ольга, раскладывая складки палантина изящной драпировкой, — Бал летом был куда сдерженнее. — Несезон. — Что значит несезон? — Это Зимний зенит, Тилуа́ репи́́. Летом, в сезон, со всех островов и Секвалеса приезжают отдыхать всякие гости высокого рода и статуса, и после Первоснежья разъезжаются обратно по своим домам до середины перваша, а то и до Теплыни, а бывает и дольше. Они и бывают на Штурвальных скачках, и на Фугари Килв, и на мелких всяких. А на Зимний приезжают местные, с Хэ́миша, с Тика, с Рыбьей Тиши и Черты. Тут и все: и торговцы, и промышленики, и моряки… Да и почему бы не сделать зимний пейзаж ярче, Ольга? — И вправду, — улыбнулась она, высматривая в толпе знакомые лица. Ролан предложил ей локоть, и они вместе спустились в бурлящую залу, и только там разошлись. Ролан потащил её к королевской ложе, где сидят не танцующие сестры, нахохлившиеся по-голубиному, отец с матушкой и Роберт с Еленой и Иштваном. Последний особенно мило смотрится на коленях маменьки, разодетый по самой моде и сонный до ужаса. Не хнычет, не стонет — стойко сидит в крохотном зеленом фраке, балуясь с резной деревянной лошадкой. Елена лишь придерживает его, посвещая больше внимания поиску интересных собеседников. Катрина и Женевьева скучающе мучают черных змеек на шее, отчего они красиво извиваются среди золотистых цепочек. Шипят, капают ядом на белую кожу, и яркие эти желтые капли чудно смотрятся в ансамбле их вида. Роберт негромко переговаривался с Нормандом и Франжеттой, выслеживая кого-то среди танцующих, и Ролан впорхнул в их беседу как ни в чем не бывало. — …впрочем, Жизель не так уж бесполезна. Кому-кому, а любимой женщине наши Тилуа́ выбалтывают всё сокровенное, — замечает Роб. — Вопрос не в полезности, а в том, что они вообще прибегают к услугам Жози, — возмущается Франжетта, — Это подрывает семейный уклад. Она портит наш облик в глазах общественности! — Мне кажется, — влез Ролан, — за эти годы большинство позабыло о том, что когда-то существовала Жизель, матушка. — А Ролан прав, — замечает Норманд, — скоро будет десять лет с тех пор, как она бежала. Не так важно уже чья она дочь, если возвращаться не собирается. — То, что их не интересуют жены, отец, уже само по себе большая проблема, — отмечает скучающая Женевьева. — Это не значит, что вам с Катриной не стоит найти себе достойную партию. Взгляни на сестер, Жене. Неужели тебе не хочется поговорить с кем-нибудь или заняться танцами? — Нет, отец. Здесь нет ни одного достойного мужчины. Однако этот праздник полон мальчишек, юношей и стариков совершенно разного положения. Вот Милта, старшая из королевских сестер, мило болтает с капитаном. Она то и дело задевает своим веером серебряные пуговицы на тёмно-лиловом сюртуке и смеется, не замечая выпавших из прически коротких кудряшек. Босое его лицо иногда озаряется веселой улыбкой, и даже с другого конца зала видно, как поблескивают его светлые глаза. Ольге здесь неприятно. Шумно, душно, пестро… голова болит от всей этой городской безвкусицы. И ничего ней не остается, как устало поглядывать за Эной и Геленом, чирикающих что-то на старом языке. Зато беглые кочевники смотрятся среди здешней публики отлично. Китти с Авророй удачно подобрали и подшили под них старые костюмы, наскоро объяснили бальные правила. Волновались еще — а как они будут чувствовать себя среди других? Лучше бы об Ольге подумали, честное слово. Полноватый серьезного вида мужчина в черном фраке, напоминающий жирного грача или прилизанного ворона, объявил окончание вальса. Танцевавшие, многие покрасневшие от непривычной нагрузки, разошлись по краям залы и прилипли к чужим разговорам. Вот и от принцессы отобрали капитана, и она пошла прочь, чуть придерживая длинный шлейф. Косились в ее сторону завистливо, и шипела, вилась взволнованно черная змейка вокруг золотой цепочки. Даже сестры подбавили жару. А ей плевать, и волнуется расшитый шелк цвета морской волны позади. Кружева пеной плещутся. — Вы не танцуете? — интересуется Ролан у Ольги, подобравшись к ней со спины. — Нет, разве я могу танцевать? Я ведь обручена, — испуганно бормочет она, часто обмахиваясь веером. — Отчего нет? Законам это не противоречит, да и вообще… но погоди, пойдем, я представлю тебя своим. — Зачем королеве меня знать? — охает Ольга, неумело пытаясь вывернутся из-под руки Ролана. — Затем, что ты компаньонка моей жены, — терпеливо пояснял он, — И таким образом относишься теперь к нашему кругу. Отойдя в сторону от светских болтунов и сплетников, и понизив голос, Ролан продолжил: — К тому же, насколько мне известно, ты тетушка «моего» первенца, Ольга. Я не допущу, чтобы он, или она, кто ж его знает, рос без кровных родных. — Но почему же? — Так у нас заведено, тилуа́ рени. Раньше тетушек, сестер и матерей узаконенных детей брали в камеристки, кормилицы, фрейлинами или как-нибудь еще, только бы родня рядом была. Такова, например, тилу́ Аннет, что служит моей тетушке… Дальше Ольга не слушает. Иногда только заинтересованно поддакивает. Она очнулась только от слов королевы-матери: — Рада познакомится с вами, тилу́ Ольга. Чем вы занимаетесь обыкновенно? — Я мастер по работе с пером, Тилуа́ Франжетта. Тот веер, что вы держите в руках, и бутоньерка Тилуа́ Норманда, и те, что у ваших дочерей и сыновей, все сделаны мною, тилуа́ Фрнажетта. — Удивительно! — всплескивает руками королева и улыбается. Улыбается и Елена. Роберт наклонился к ней, шепнул что-то и обратился. — Разрешите пригласить вас на следующий танец, тилу Ольга. Она улыбнулась и мягко кивнула, мягко подовая руку. В соседнем зале, примерно в половину бального, полукругом расставили стулья и кресла, — Тилу́ и Тилуа́! Поприветсвуйте наших гостей — Эна и Гелен Сузру! Эна выходит на площадку робко, слегка приподнимая край непривычного платья. Золотой шелк выгодно обтекает ее крепкую сухую фигуру, и поблескивающие на косах ленты лишь поддерживают ансамбль. Темной тонкой вышивкой покрыт высокий мягкий пояс. Люди следят за каждым ее движением, шурша тканью, веерами, перешептываясь аккуратно. Но Эна ничего не слышит. Тихо вокруг. Волнение, тошнотой подошедшее к горлу, кипятком клокочет во рту и отзывается неприятной кислотой. Кажется, слишком много времени прошло с выхода, и Эна вступает. Зажмурившись, разглаживая нервно шелк… — А са поэ́ле-поэ́ле Сиой-сиой сиолгита! Сивли ефип Жтуифата! Голос раздается внезапно громко, и публика ахает от его мощи. Кажется его легкий взлет разрезал потолок. Под вспоротой крышей разливалась широкая лента ясного весеннего неба, и в слышались в трещащих остановках и переходах птичьи крики и трели, хлюпанье сочной земли, звон ручьев, блеяньепервых ягнят… На длинном распеве вступает в круг Гелен. Улыбаясь мило, вскидывает руки; прыгает, обивая одну ногу другой, и не останавливает плавный свой танец. Он идет важно, горделиво, высоко поднимая и встряхивая ноги. — Табасия мэле Еатчан си моте Та килвме Фугле́р-моло. Эна смеется. Где-то внутри, под слоями блестящего шелка. Смех этот, молодой, влюбленный, слышится вторым голосом. От него становится легче дышать. — Ни сцашпели, Ни сцай-кпсоуч, Ни пепели вюфер Црасвест! Црасвест! Гелен косится в танце на молодую жену, и оттого у него на душе шумно, раздольно. Широкие рукава-крылья наполняются воздухом, и вправду теперь перед публикой не человек скачет, а гнет шею, пляшет лукавый журавель. — Иваке веста Црасвест са мсила Голвезита! Голвезита! Он поглядывает внимательно на счастливую Эну, тянет к ней руки, и ощущает вдруг сам всю весеннюю легкость, свежее тепло. Оно скапливается росой в мелких морщинках, отражается в темных глазах, и собирается крупными каплями спокойствия. Кажется, теперь все будет хорошо.