Птицы танцуют в зените

— Ольга, Тилуа́ репи́́, кто ждёт вас на улице? — вкрадчиво поинтересовался Ролан, оглядывая со стороны притихшую публику. Девушка смутилась, потупила взгляд и виновато улыбнулась. Принц только ухмыльнулся и похлопал приятельницу по плечу. — У тебя есть пятнадцать минут, Ольга. Возьми шаль, там морозно. Девушка вся просветлела, зазвучала вся, раскраснелась. Только и успевает, что бормотать благодарности и кивать. В ней все дрожит, будто внутри по веткам ее души скачут и галдели свиристели. Рябина забродила, и оттого только пьяный восторг и предвкушение занимали ее рыжую голову. Ольга выскакивает, в спешке накинув на плечи шерстяной платок, прямо в платье и атласных туфельках сбегает по лестнице и вылетает на площадку в саду. Главную ель окружали другие, поменьше, похудее, опрятные, но не такие нарядные. На них висели тоненькие звёздочки из проволоки, согнутые будто бы из шпилек, и шарики, пустые, прозрачностью своей отражали всё окружение, и, кажется, даже музыка зала танцевала в них. Она увидела ястреба за елочками-мещанками, и кинулась к нему, светло и широко улыбаясь. А глаза заблестели предательски, замерцали ярче восторгом, радостью, грустью… В тот момент бледные Ольгины глаза выражая всё, что произошло с ней в эту зиму, но стоило ей пробежать к любимому и схватиться за его теплую ладонь, травяная зелень заняла их. Эльмоту притягивает ее к себе настолько близко, сколько может, и зарывается носом в ее растрепавшиеся волосы. Вдруг снег закружился в погустевшем воздухе, и музыка во дворце притихла, как притихают свечи перед своей кончиной. И Смерть, и его жена поднимают головы к холодным хлопьям. Те кружат, качаются, парят, словно птичий пух, засыпают и опускаются тихо на плечи, волосы, лица, оборачиваясь каплями. Завивается в воздухе звонкий смех клубами белого пара, и по-особому тепло стало этим двоим. Эльмоту качнул Ольгу аккуратно, и она поддалась, шагнув в сторону. Неспешно перешагивая, они вторят звучному снежному танцу, и мурлыкают в три четверти разговоры. Мало что можно разобрать в их речи, поскрипывающей и негромкой, похожей на хруст снега или то, как лезвие конька разрезает подтаявшую кромку льда при толчке. Шелестит шерсть их одежд, плетется пар разгоряченного дыхания. Эльмоту сгибается, притягивает рыжую чуть к себе, приподнимая мощными руками. Глядит подробно и близко на усыпанное мелкими веснушками личико. Заглядывает в поярчавшие от восторга зеленущие глаза, и губами косается ее губ, завлекая в долгий теплый поцелуй. От него стало сыро и жарко, как у печки с мороза, но отрываться категорически не хочется. Их разнял взволнованный юношеский оклик. — Ольга! — кричал Ролан, — пора! И девушка нехотя выходит из игры, самовольно опускаясь на землю. Прижимается коротко напоследок. Смотрит быстро. Без объяснений бросается прочь. Взгляд этот Эльмоту не знаком. Так жены глядят на своих мужей. В его вихристой голове замкнуло, и птичье сердце заколотилось еще сильнее прежнего. «Это любовь! — думает Эльмоту. — Кажется, ничем другим это быть не может». За дворцовыми воротами выла и тряслась рыжая от странного ночного света пурга. Лошадки, запряженные в крохотные саночки, косили туда и похрапывали, взволнованно перебирая ногами. — Как мы успеем, — похолодев пробормотал Ролан, крепче кутаясь в тяжелую шубу. Ольга затягивает платком под шляпкой лицо, оставив тонкую полоску около глаз незакрытой. Застегивает высокий меховой воротник на подбитом красивом пальто, сует руки в перчатках в широкие рукавицы. — Мы же дорогу не найдем, — бормочет принц, из-за всех сил гонящий прочь накатывающую панику. Ольга вздыхает, и собирается уже окончательно разуверить друга, как видит сразу за воротами знакомую тень. Отблеск атласный лампасов на брюках. Желтый цветок в искусной бутоньерке. Милую, родную, нахальную улыбку. Уверенность выросла в ней, заклубилась и выкатилась на спрятанное лицо. Заблестели приятной зеленцой глаза. — Не волнуйтесь, Ролан. Мы будем вовремя. И Ольга ступает на козлы, приняв в огромные из-за одежды ладони длинные поводья. Конюх, не ушедший еще от них, удивился, но голоса не подал — мало ли, что этим высоким особам в голову взбредет. Принц закрывается крепким войлочным пологом и кивает. Ольга поднимает лошадей, и те, сильно толкнувшись задними ногами, бодро идут к воротам. Эльмоту подпрыгнул, недолго парил над головой жены, а после ломанулся в густую глушь снежного ветра, сносившего легкие саночки в сторону. Кобылки шли, и только выровнялся полет, возжи щелкнули снова, требуя ускорения. Они поддались и помчались сквозь колкий снег, чересчур сильный южный ветер за птицей, что легко качалась перед ними. Широкая быстрая рысь несла их практически в воздухе, и ястреб смеялся, ведя их за собой. А Ольга глядит изо всех сил вперед, на его темную птичью спину, и гонит. Все ресницы обило инеем, а щеки неприятно кололо, но девушка знает, что все это не зря. И Смерть, ее любимая Смерть, прокладывает им путь к новой жизни. Аврора сидит за фортепиано в своей комнате. Даже не сидит, полулежит в высоком мягком кресле, пугливо перебирая по клавишам. Ружена сидит рядом, бормоча под нос свои повитушьи заговоры. А инструмент отзывается, и девушка выуживает из стопки бумаг чистые нотные листы. Тонкий угольный карандаш высекает на ней выбранные ноты. Спокойствие. В них прячется для Авроры такое недоступное и важное спокойствие. Знак за знаком, крючок за крючком, и танцы хвостатых восьмых увлекают за собой ее затуманенный разум. Нотки цепляются друг за друга, становясь причудливым хороводом на тонких рядах. Их нестройные узоры напоминают кочевничьи танцы — также много в них виднелось повторов, также разгонялся ритм, также все кружилось и выравнивалось в дикие высокие дуги. Летели листы мимо, соскальзывая с подставки и взволнованно дрожащих клавиш. Аврора улыбается — выходит что-то отличное, и кидается повторять записанную уже выдумку по памяти. Всю память, все мысли заполняет это бойкое, качающееся аллегро. — Я назову это, — весело говорит она, выводя на последней странице название, — повивальной сонатой. Весь день, весь вечер она провела за своим милым фортепиано в комнате. И только застыла на желтоватой бумаге последняя нота, только вспорхнула под высокий потолок, внизу послышался шум — вернулись Ролан и Ольга. Ружена повела Аврору к постели и вдруг рубашка под халатом в момент взмокла. Повитуха улыбнулась и погладила девушку по спине своей теплой и сухой рукой. — Вот и пришло время. Ольга взметнулась по лестнице быстро, и влетела сразу в купальню. Там ждали, прячась в густом пару, Китти и Лиззи в тонких рубашках и с собранными под чепцами волосами. Они резво раздели пришедшую догола, и принялись скоро обтирать ее горячей водой и мылом, и волосы, и лицо… Наскоро закончив, накинули хлопковую рубашку, а поверх — сарафан с карманами. Заплели рыжие жесткие космы в тугие косы, и спрятали под платок. Из жара купальни Ольга вышла в трепещущую полутемную теплоту Аврориной спальни. Ружена уже перевела роженицу на постель, и держала крепко за руку, бормоча. — Оля, ты? Держи ее, а я пока табаку разожгу, — кидает, не оборачиваясь, повитуха. Ольга и не смеет ослушаться, кидается к подруге. Аврора дрожала и шумно дышала. Подвывала как бы изнутри, как гудят обыкновенно колокола или заплутавший в расщелине ветер. Кричало в ней глубоко, на дне этого ущелья, испуганным беглым ягненком, и вырывалось с губ будто клубами горячего пара, густыми курчавыми воплями. Бормотала поблизости Ружена, и жгла травы в пиалах. От них шел сладковато-кислый странный запах, и валил песчано-рыжий дым. Ольга держит подругу за руку и говорит в полголоса, стремясь роженицу успокоить. Но вдруг между схватками Аврора взглянула на нее неживыми глазами, заволоченными, и проговорила негромко, несмело: — Мне страшно, Ольга. Я тону. Ольга вздрогнула. Заледенела. Словно водой в лицо плеснули, и слышалось, как вопит подбитая крачка. Бурлило темное море, и пена уже краснела от сбегавшей по белым крыльям крови. Птица заметалась и вскликнула снова. Это настигает Аврору новая схватка. — Дыши! — прикрикивает Ружена, — Дыши! И Аврора послушно дышит, и тужится, и прекращает совсем кричать. Поскуливает иногда и поскрипывает от натуги. Ружена знает свое ремесло, и хоть дурманит пегий дым, четко и трезво ворожит она над роженицей. Ольгина помощь тут почти не требуется. Табачок воспользовался этой пустотой и заполнил рыжую голову свистом перепутанных мыслей. Штора плотно закрывает почти всю комнату, а там, где ее не хватает, клячкой выедал детали тюль. Сколько Эльмоту не вглядывался в мелкорасстеклованное балконное окно, ничего не получалось различить. Только белые тени словно в кадрили мельтешили, и разлетались время от времени их юбки. Отвернувшись, Смерть сел на широкий бордюр и огляделся. Было тепло. Снег шел частыми крупными хлопьями, словно перья из разорванной подушки, но не скоро. Опускался липкой перинкой и покрывал все вокруг ровным гладким слоем. Сады смотрелись скучно — в желтоватой ночной темноте торчали колюче черные голые ветки, и робко горели окна поселков. Их уютный свет был совсем блеклым, далёким, не настоящим. Время шевелится лениво. Подмерзло, наверное, и теперь не желает стремиться, бежать своею дорогой и тащить остальных за собою. Скука капает, гулко отдаваясь в пустом птичьем сердце. Вскоре кувшин заполняется до краев, и по стенкам пробегают ручейки. Длинные пальцы собрают лежащий вокруг снег, и подрагивая слегка от мороза сотворяют снежок. Крепкий. Тонкая ледяная корка крепко скрепляет его, и плавился славно, оставаясь сыростью на руках. Эльмоту прицелился легко в верхушку ближайшего деревца, где висела крохотная кормушка, проверил снаряд в руке и бросил. Но тот не достиг цели. Ветер весело взбрыкнул, и снежок бросился колючими катышками, похожими на жеванные комочки бумаги, Смерти в лицо. Эльмоту покачал головой. Будет с ним спорить какой-то ветерочек! И, собравшись, он сделал новый снежок: большой, крепкий, кое-как помещающийся в крупных ладонях. Казалось, что не снег это, а припыленное мукой крутое тесто. Из такого жарят лепешки и лепят вареники. Он бросил снова, и снова снежок развалился почти сразу, не пролетев и полуметра. Это начинало злить. Смерть делал снежки снова и снова. Вокруг было тепло, и мело крупными хлопьями. Они прилипали вроде к одежде, оседали на перилах и полу балкона. Снова и снова возникали в длинных пальцах плотные комья. Что только Эльмоту не делал: прессовал в руках, накатывал, как для снеговика, мял, лепил, склеевал… Но не один снежок не улетал от него достаточно. Эльмоту обрушился на перила и застыл, скрестив руки на груди. Вместо того, чтобы налипать, снег проходил будто бы насквозь, и мерно качался перед глазами. Когда-то он так же мерно, вспомнилось Эльмоту, качался перед ярко-красным пологом материнской кибитки. Мальчишке было 15. Мелкой дрожью его колотило, и саднили свежие синяки и садины. Кончики пальцев покраснели и онемели от мороза, и их кололо, словно он изнутри покрывался крошеным льдом. — Мам, — Стучал по облучку кибитки Эльмоту. — Пусти, мам. В карманах лоскутных от заплаток брюк было пусто, как в животе. С балов его прогнали нескоро: научили сначала манерам, танцам, флирту и жульничеству, за что и выставили прочь. Теперь выгнали уже из всех Хэ́мишских пивных, трактиров, игорных зал, прачечных и квартир. На руках остались мозоли от ящиков, сгружаемых с обозов. Плечи болели от почтовых сумок, и ног он почти не чувствовал. Под короткострижеными волнами просвечивали на черепушке лиловые, бурые, зеленоватые узоры синяков. А в глазищах желтых слезы стояли. Мутило. Эль хоть и большой умелец пить, но все равно голова шла кругом, и тяжело было даже просто стоять. Прислонился к борту кибитки, к кожаной залатанной крыше, и стучал, стучал, стучал… — Мама! Мам! Мам, ты нужна мне. В горле ком встал, словно глины кусок. Защипало в носу. Но Эль держался. Сон заволакивал мысли. — Мне очень тебя не хватает, мам. Я тебя люблю. Тут кибитка зашаталась, послышалась возня и крехтение. Кто-то закашлял, замычал и хмыкнул. Звякнуло. Сон как рукой сняло. Эль бросился вперед, дернул подвыцветший шерстяной полог и лицо его красивое перекосило молодой пылкой злостью. Внутри возился, пристраиваясь к маме, полный обрюгсший мужик с бордовым лицом и грязными спущенными штанами. Он напоминал гуся: двигался шатко, неуверенно, и постоянно прижимал щетинистый жирный подбородок к груди. Рядом смятой валялась фуражка извозчика. Звякнула снова бляшка ремня. — Ну-с, ты за все заплатишь, сволочь! — Кряхтел мужик, неловко покачиваясь. Элю стало жарко. Воспряла наглость. Словно спичкой чикнули ярость грянула! Он вскочил на облучок кибитки, растянулся, и крепко схватил мужика за воротник. Дернул на себя, но дядька сдаваться не хотел. Развернувшись, он бьет сальной ладонью по белому мальчишескому личику, и красный след от удара злит еще больше. Вдруг все застыло, и Эль услышал вдруг чей-то насмешливый голос: — Эльмоту Рюдоблюд, хочешь ли ты ни в чем не нуждаться и мстить всякому глупцу? — Да! — рявкнул мальчишка. На сжатых кулаках побелели костяшки. — И готов взамен отдать все что угодно? — Да! — крикнул он еще громче. Кажется, это слышал не только Саламга́н. — Прыгай! И он послушно прыгнул, не поняв даже поначалу, что с ним произошло. Толкнул ногами это пьяное мерзкое тело, и оно ослабло в тот же момент. Встал, схватил его за шкирку и с неоткуда взявшейся силой выкинул его из кибитки. Мужик с глухим звуком грохнулся на землю. Череп среди залысин дал трещину, и кровь запачкала грязный трущобный снег. Мальчик бросился к маме. Она лежала ничком, и на прелестном ее немолодом лице застыла гримаса отвращения. Глаза закатились, и казались естественной деталью среди восково-бледной кожи, покрытой кое-где красноватыми пятнами. Эльмоту видел — вот, по шее росчерк совиных когтей. И слезы хлынули. Эльмоту морщится. Слышит вдруг тихий-тихий стук, стеклянный, нереальный. Оглядывается по сторонам. Снег кончился. Серые снежные тучи зарделись рассветным румянцем. В дали голых садов слышится конское ржание, лай собак, веселая зимняя песня. Слов не разобрать, но радостно от нее. Снова стук, и Смерть понимает наконец его источник. Подбирается к окну, к стеклянной двери. Взъерошенный, мокрый. А там, полузакрытая тюлем, стоит Ольга. Прядь из-под косынки золотисто-рыжая, прилипшая ко лбу, глаза зеленущие, губы, длинная шея, плечи мягкие… Сарафан падает нежными складками воздушного молочного хлопка, широкие рукава рубашки прячут неприглядную полноту рук. Одной рукой Ольга придерживает сверху над собой тяжелую штору, а другой держит, на уровне груди, пряча в плотных драпировках пеленок, новорожденную крошку. У нее волосики первые рыжим пушком по голове лежат, и личико умильное страшно похоже на тетушкино. Эльмоту думает: «В чем здесь красота? Она похожа на большого червя, поросенка или совиного птенца. Сплошные складки!..» Но забывается глупая Смерть, смотрит внимательно. Взгляд оторвать не может. Щеки, уши краснеют, лицо перекашивается глупой, искренней улыбкой. Руки слегка подрагивают и сердце колотится быстро, шумно, отдаваясь эхом в ушах. Ему кажется — вот же замкнуло — что это его дочь. Что Ольга, его Ольга, стала теперь матерью. И все в ней ладно от этого: нежность непривычная, женская, не рабочая, осанка другая, и ловкость не ловчая, а человеческая, обыкновенная. Лицо светится благоговейной радостью, и искрится необычайно цветной взгляд. Она смотрит на него украдкой, аккуратно, боится оставить без присмотра крошку. Эльмоту дышит кое-как. Он никогда не видел ее такой. Минута эта длилась очень долго, но всё равно ее не хватило. Когда штора отгородила комнату и скрыла Ольгу, Эльмоту еще долго стоял, тихо посмеиваясь и стирая с щек сырость. А потом бросился вниз, нырнул наотмашь, открывая мощные крылья. Кричит счастливо над заснеженным Проде́стом ястреб, летя криво, пьяно, взлетая и падая, кружась и волнуясь. Ропот веселый в крыльях его, в голове, и он пляшет, смеясь. Пляшет, провожая зимний зенит.