Под каблуком

      Я не спорю — есть в этом элемент экзотики. Стоять в одних трусах на четвереньках с ушками на голове, пока на тебя надевают кожаный ошейник. Возбуждает, скажу я вам, особенно когда ошейник затягивается туже, а кровь приливает во все места, куда может прилить. — Нравится? — спрашивает Егор, раздвинув ноги и натягивая поводок, вынуждая меня подползти ближе. — Помни, ты собачка. Никаких слов. Накажу, если ослушаешься. — Тяф, — говорю я с досадой.       Почему я это делаю, спросите вы? Наверное, потому что Егор пообещал растрепать всей фирме, что ему удалось нагнуть и нового начальника в командировке, и я знаю, что ему поверят, а прослыть сладким мальчиком мне пока не хочется. Вторая причина — меня это заводит, хотя стараюсь не подавать вида.       А как не заводиться, когда он сидит передо мной в коротком кружевном топе и тех самых чулках с красной резинкой? Мне кажется, что если он заставит меня высунуть язык, то на паркет закапает слюна.       Половину вечера он таскает меня за собой, перемещаясь по комнате и раскладывая вещи, потом включает ноутбук и хлопает по кровати рядом, и наконец могу лечь и просто смотреть на него. — Есть хочешь? — спрашивает, прекратив печатать и косясь на возвышенность в районе моего паха.       Я мотаю головой, и он произносит: — Тогда сразу к сладкому. Давай, показывай хозяину, как ты его любишь. Если мне не понравится — будешь просить прощения.       Перекатывается на спину и тянет поводок, а я устраиваюсь сверху между длинных ног и делаю то, о чем страстно мечтал с первого дня нашего знакомства: целую шею и ключицы. Лямки топа стаскиваю ниже зубами, прикусываю сосок, и ткань вокруг темнеет от моей слюны, а он закрывает глаза и гладит меня между лопаток. — Хорошее я желание придумал, да? — произносит, влажно целуя в губы, передавая маслянистый привкус помады. — Тяф, — отвечаю я, как-то странно задыхаясь в ошейнике и подрагивая всем телом.       Потому что такого со мной раньше не делали — никому и в голову бы не пришло предложить подобное, я и не знал, что вся эта хрень может кого-то всерьез возбуждать. А тут я не просто возбужден — я теку, как телка, и почти вою, когда он сжимает мой член сквозь боксеры. А потом и без них. — Готов быть моей собачкой до конца? Хвост, мм?.. Это не больно, пробка небольшая, входит ровно настолько, чтобы стимулировать простату. У тебя такого оргазма точно еще не было. Можно? Разрешишь?       Я мотаю головой, но не слишком уверенно, что он прекрасно замечает и тянется к лежащему на краю кровати голубому тюбику. Голубой — значит охлаждающий, а я всегда брал разогревающие. Видимо, в анальном сексе это ощутимое различие, и мне немного страшно, и сразу вспоминается медкомиссия в военкомате, когда тебе приказывают снять одежду и нагнуться. — Не смотри так жалобно, я все равно это сделаю.       Когда он стал обращаться ко мне на «ты» я вспомнить не могу, но так даже лучше. Трудно слушать «вы», когда твои ягодицы раздвигают и смазывают прохладным гелем, а потом мягко толкаются внутрь сначала пальцем, а потом и твердой резиной.       Что там за стадии смирения с неизбежным? Отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие? Все эти стадии я прохожу за пару минут, сжимая кулаки и негодуя на собственную глупость, благодаря которой я стою раком в номере отеля с анальной пробкой в растянутой дырке. Шестая стадия в моем случае — желание. Потому что меня ломает в пояснице, когда Егор осторожно проворачивает пробку, поправляя хвост. — Задница у тебя — огонь, — касаясь губами уха, говорит он.       И с оттягом шлепает по ней. Меня пробирает колючими мурашками, и я утыкаюсь в его шею, поскуливая. Поводок он зажимает в зубах, удерживая меня совсем близко, потому что обе его руки надрачивают мне. Я закусываю губу, в его глазах мелькает что-то неприлично дерзкое, и я догадываюсь, что его кроет тоже. В следующий миг он приподнимает бедра, стаскивая трусики, прижимается ко мне возбужденным членом и обхватывает уже вместе с моим. От прикосновения к его влажной головке я вздрагиваю. — Стони громче, — произносит он, прижимая свободной рукой пробку.       Самое возбуждающее в нем — глаза. Потому что именно это выражение вседозволенности в них заставляет меня подмахивать бедрами, толкаясь в его руку. Ему это нравится — он разводит ноги шире, раскрываясь подо мной настолько, насколько позволяет растяжка, цепляя простынь каблуками и погружаясь в этот жидкий огонь, в эту лаву вместе со мной. — Кончай, щеночек, кончай, малыш…       Я, словно только и ожидая разрешения, дрожу в оргазме, какого у меня точно никогда раньше не было, я не знал, что мышцы, сжимающиеся кольцом вокруг резины внутри меня, способны его усилить в несколько раз и на столько же продлить. — Сука блять, — хриплю я в волну рыжих волос, а он тихо смеется — тоже кончил, пока меня трясло. — Я так понимаю, это «спасибо»? — Тяф, блять. — Не за что. Только ты на это подсядешь. Блядский боже, обкончал меня всего! Я в душ, брысь, брысь!       Я валюсь на бок, он расстегивает подвязки, снимает чулки и подхватывает халат. Собирается уйти, но я тяну его за руку и горячо, благодарно целую в губы, и отвечает он охотно, вкусно и дразняще. — Подсядешь, обещаю, — и уходит, а я с трудом нахожу в себе силы залезть под одеяло.       Меня выключает, но я чувствую сквозь сон как он, вернувшись за полотенцем, снимает с меня ошейник и целует по-другому: мягко и нежно.