Под каблуком

      Ночью я просыпаюсь — жутко хочется отлить, потому что выпитый накануне вискарик просится наружу. До туалета я добираюсь еще сонный, как лунатик, спотыкаясь и врезаясь в дверь, перегаром от меня несет так, что самому противно, потом я лезу в душ, попутно выдавливая на зубную щетку мятную пасту. После душа легче — хоть и непривычно дискомфортно между ягодиц, но, стоит мне коснуться себя там, как возбуждение возвращается. Странно-невозможно-приятно.       Я курю в ванной, рассматривая свою небритую, однако весьма довольную физиономию. Красавчик же, брутальный красавчик, и не скажешь, что такой стонал сучкой, когда ему вставляли в зад секс-игрушку.       Да, Гор, стареешь.       Ложусь в постель к Егору, который даже спит, будто нарочно провоцируя — лямка розовой ночнушки сползла по плечу, под тонким одеялом контуры тела проступают отчетливо и соблазнительно, волосы разметались по подушке, губы без помады выглядят еще слаще и невиннее, чем с ней. Как ему удается быть таким разным?       Не выдерживаю, конечно. Обнимаю его со спины, утыкаясь носом в рыжую макушку, и одним слитным движением провожу от плеча к бедру, и он прижимается в ответ своей восхитительной круглой попкой. Я, пока несмело, поглаживаю сквозь кружева его член, и такое ощущение чужого возбуждения мне в новинку. То, как он ложится в ладонь, мне безусловно нравится, и мне мало этого, поэтому высвобождаю его и обхватываю уже без препятствий — стринги стянуты до коленок.       От поцелуев в шею Егор едва ли не мурчит, становясь пластичным и податливым, крайне сговорчивым, как мне кажется, и снисходительным, потому что не протестует, когда я толкаюсь между его бедер своим членом. Наоборот, сжимает их и упирается задницей в пах, отчего я почти кончаю. — Побуду немного твоей девочкой, — произносит он. — Только совсем немного.       От Ларочки я слышал раньше, что геям, как и лесбам, заниматься сексом сложнее — это труд, сплошные усилия, направленные на поиск эрогенных зон и настройку на партнера, потому что, не имея в арсенале набора стандартных действий — сунул-вынул — приходится пробовать многое, прежде чем удастся доставить реальное удовольствие. Нужно именно настраиваться на чувственность, слышать отклик и искать дальше, ступая по тонкому льду чужих ощущений. Егора я не трахаю, хотя в полном смысле этот чертов петтинг сексом, конечно, не назовешь, — я его чувствую.       Когда я касаюсь его кожи, я знаю, что ее так же покалывает возбуждением, как и мои пальцы. Я двигаюсь медленно, задевая членом его гладкие и какие-то чересчур аккуратные яички, придерживаю рукой, на которой он лежит, его живот, а второй скольжу выше, надавливая на сосок, и его спина покрывается мурашками. — Горюшко, — шепчу я, целуя за ухом. — Ты почему такой сладкий? — Настолько, что съесть хочется? — отзывается он, опираясь на локоть и сжимая мои пальцы вокруг нагретого пирсинга. — Очень хочется. — Так ешь. Тебе все можно.       Я кусаю его плечо — совсем не нежно, а он стонет совсем не сдерживаясь. Плечи у него узкие и хрупкие, кожа тонкая, с голубыми венками, и сам он похож на куклу, когда я держу его в руках, отчего мне хочется целовать его везде и еще больше — присвоить, запереть в квартире и никому не показывать. Я боюсь своих мыслей, сжимаю челюсти сильнее, а он, опустив голову, обхватывает губами мои пальцы. Кончаю, как и в предыдущий раз, с дрожью, и не успеваю ничего понять, когда он переворачивает меня на спину и раздвигает бедра над моим лицом, прижимая член к животу тонкими пальцами. — Сосать не заставляю, но облизать можешь, — усмехается он, с вызовом заглядывая мне в глаза.       В предутренних сумерках я вижу на его лице эту эмоцию, вижу, как он хочет этого, и тянусь к нему без стеснения. Нечего стесняться, когда тебя самого несколько часов назад трахнули в зад. И все же он удивлен, что мои губы обхватывают сначала ствол, а потом и головку. Я помню, как мне кайфово было, когда сдвигали крайнюю плоть ниже, обнажая ее, и делаю так же, сглатывая соленую и терпкую слюну. Ямочки в его паху пахнут цветочным гелем для душа — это мило и это… так волнующе.       Я не отличаюсь опытом, но изобретательности и энтузиазма мне не занимать, поэтому Егор упирается руками в стену над кроватью и смотрит на меня сверху сквозь ресницы. Губы приоткрыты, дыхание частое, кожа бедер под моими ладонями горячая. Он весь горячий. — Хороший мальчик, — оргазм все ближе, и его пальцы теперь в моих волосах. — Языком еще так сде… Агаааа…       Пытается отстраниться, но я удерживаю за бедра, и глотаю сперму, которая стекает по горлу, щекоча его. Не сказать, что приятно, но и не так противно, как мне казалось. Егор сползает ниже, обхватывает лицо ладонями и целует, вылизывая мой рот так, будто способен получить от этого еще один оргазм. — Ты почему такой сладкий, горюшко? — повторяет мои слова, и глаза у него снова шальные и блестят ярче в рассеянном утреннем свете.       Я улыбаюсь, наматываю на палец длинную рыжую прядь и смотрю, как она переливается красной медью. — Ты невозможный. Сходим в ресторан сегодня? — Ты платишь, конечно же? Согласен, только если потом ты позволишь себя… — Нет. — Тогда и в ресторан сам иди. Как раз та дама из Воронежа, с соблазнительными усиками под носом, просила у меня вчера твой номер. Еще не поздно его дать.       Он перекатывается на живот, натягивает стринги и смотрит на меня из-за упавших на лицо прядей — вылитая Лолита, а я вылитый больной извращенец-лолифил, потому что в розовой ночнушке он похож на школьницу-нимфоманку.       Я закрываю глаза и произношу то, о чем, возможно, пожалею: — Хорошо, только в моей квартире, ладно?