Под каблуком

      Что мне в нем нравится — так это то, что он, когда смеется, не ржет как конь. И не хихикает, как фригидная бабенка. Обычный, негромкий, но какой-то волнующий смех, от которого у меня по коже проносится табун мурашей. — Как попка? Болит? — спрашивает он, сидя на моей кухне утром и подливая в кофе сливки. — Я думал, будет хуже, — признаюсь я.       Вчера, после просмотра матча с пивом и заказанными роллами, мы легли спать. Да, спать. Потому что сил после предыдущих акробатических упражнений не было у нас обоих, и мы спали. Егор, ввинтившись в мои объятия, сопел в шею, и это было так приятно, что я всерьез задумался о предложении съехаться. Однако знакомы мы не так давно, поэтому с этой мыслью я пока решаю повременить. — Только ко мне заедем? Переодеться надо, — сообщает он, поправляя на коленях мою майку.       Ерзая на стуле, я морщусь, но на самом деле мне нравится, когда он смотрит на меня с чувством вины — сам же сил не рассчитал.       После полудня я сижу в машине, припаркованной у его дома, ожидая, пока горюшко переоденется. Жду очередного фэшн-гламура, и удивляюсь, когда на сиденье плюхается Егор - в кедах, клетчатых шортах, свободной белой майке и с завязанным на шее синим шелковым платком, скрывающим засосы. — Ты сегодня сама простота, — говорю я. — Куда едем? — На американские горки, — улыбается он. — Это клуб такой? — Блядский боже, какой ты глупый! Американские горки — это аттракцион. Давно хотел прокатиться.       Я хмыкаю, но еду в указанном на карте направлении.       Вы когда-нибудь были пристегнуты к адской тележке, которая то зависает в небесах, то проваливается в преисподнюю? Тогда вам знакомо это чувство, когда булки сжимаются так, что и зубочистка не пролезет, а воздух в горле стынет скользкой медузой и кажется, что при следующем резком падении голову снесет какой-нибудь балкой. Я ору до сорванного горла, Егор орет — но больше от смеха надо мной, его волосы отбрасывает назад, и он впивается ногтями в мое запястье. Когда колымага останавливается, я не выхожу — выпадаю из нее и сразу вцепляюсь в Егора: — Пожалуйста, идем домой, я выпишу тебе хоть десять премий, только не тащи меня никуда больше! — Мы сюда на полчаса что ли приехали? — произносит он укоряюще. — Тут еще корабль-призрак где-то есть…       Корабль-призрак оказывается комнатой страха, где на нас брызгают бутафорской кровью вспоротые артерии жертв маньяка, который бегает где-то рядом с не менее бутафорским топором, обсыпают пластиковыми тараканами и многоножками, пугают леденящими звуками. Я вздрагиваю, а Егор смеется и ест попкорн. — Не бойся, я на рукопашку больше года ходил, — говорит он, подмигивая. — Я смогу защитить твою честь.       Я воспринимаю это как шутку, но случай доказывает обратное: распоясавшийся маньяк, выскочив сбоку, замахивается топором, и я не успеваю отреагировать, потому что попкорн сыпется под ноги, а маньяк оказывается прижат к полу с заломленной рукой. — Ох, простите, это рефлекс, — произносит Егор, помогая ему подняться. — Ни хрена себе рефлекс, вы мне руку вывихнули! — вопит маньяк, и я понимаю, что дело принимает неожиданный оборот. — Мы же уже сказали — не специально, извините, — добавляю я, но тот, вероятнее всего, хочет иной, более материальной компенсации, потому что продолжает: — Как мне теперь на работу ходить с вывихнутой рукой, а? Если твоя пизда не умеет себя вести в общественных местах, сидите дома лучше!       Маньяк валится на пол вторично от уже моего удара в челюсть. Прибежавшая охрана вызывает администратора, и вскоре он является: эффектный блондин в черном костюме. — Егор? — поражается он. — Где бы мы еще встретились, — хмыкает тот. — Никита.       Поворачивает голову и шепотом на ухо: — Мой бывший.       Надо было все же предложить ему утром съехаться. Не люблю я этих бывших.