Под каблуком

      Вот когда он успел сунуть в комод с бельем свои чулки? Я этого момента не видел, но тем не менее они тут — черная мелкая сетка с широкой ажурной резинкой. Как и пояс с подвязками. Как и атласный черный халатик, который мне едва непотребство прикроет, но надо надеть все, раз уж это все лежит в одном ящике.       Так, Гор, ты взрослый дяденька, соберись. Как снимать эту хреновину — я знаю, а вот как надеть соображаю не сразу. Осторожненько, от носочка моего сорок четвертого до щиколотки, затем, придерживая резинку, до бедра. Блять, а это заводит…       Чулки — есть. Пояс сзади на крючочках, спереди на крючочках, а подвязки вообще на каких-то силиконовых хуевинах, и что с ними делать я не представляю, поэтому лезу в ютуб и смотрю просвещающий ролик. Хорошая вещь, этот интернет. Вот убил ты человека и не знаешь, что делать с трупом? Всемирная сеть подскажет, как правильно расчленить, как расфасовать по пакетам, как растворить останки серной кислотой. Не знаешь, как раскурить бульбулятор? Вот тебе советы чувака с мэил ру, и тридцатисекундное обучающее видео до кучи. В твоей вагине застрял колпачок от дезодоранта? Держи адреса лучших гинекологов и телефон доверия.       Интернет помогает мне разобраться с силиконовыми хуевинами в два счета, попутно подсказывая, что трусы надо надевать сверху, а не под застегнутые подвязки. Как их снять потом, головой своей подумайте?       Я натягиваю всю эту амуницию, накидываю халатик и стою у зеркала, придирчиво разглядывая себя. Спереди, потом сзади. А я, оказывается, секси. И задница у меня — охуенная. Сам на себя бы подрочил, если бы Егор не должен был приехать с минуты на минуту.       Да, не успел бы — потому что звонок в дверь, и он ступая в прихожую, одобрительно ощупывает взглядом мои затянутые в сетку ступни. — Только посмотрите, кто тут у нас, — вешает жакет на крючок, кладет руку — пальцы приятно прохладные — на мое бедро и медленно вверх, по кружевам, по коже, под халат, а меня ведет, как бухую малолетку. — Ждал меня, да, горюшко?       Смотрит, улыбаясь одними уголками ярко накрашенных губ и поглаживая мои ягодицы под халатом обеими руками. Соски под лиловой тканью его платья проступают сильнее — завелся, мой хороший, в то время как я почти теку.       В спальне он как-то незаметно опрокидывает меня на кровать, нависает сверху, подтягивает за бедра к краю, разводит полы халата, целует в живот — под поясом и сверху, над пупком. — Свет выключить?.. Выключить. В темноте лучше расслабишься. Будем в нежность. Ты сегодня моя девочка.       Девочкой я еще не был — ну и похуй, ему все можно, потому что он умеет так — в нежность, чтобы мозги отшибло надолго и к члену было больно прикасаться.       Я уже знаю, что сегодня меня нагнут раком, поскольку задница в стрингах эффектнее смотрится сзади. Сегодня Егора клинит на этой блядской нежности, от которой у меня растекается все внутри, и только ребра не дают этому всему выплеснуться наружу. Он целует меня всего — странно, кстати, целует, не так как до этого, а как целовал бы мужчина. Блять, он же и так мужчина. По крайней мере физиологически, о чем я все время благополучно забываю. А вот кто я — это уже под вопросом, но главное, наверное, кто я в жизни, а не в постели.       В постели я сейчас девочка — так уж вышло, и не сказать, что я был против. Совсем не против. Егор — так вообще только за, он меня дразнит специально, целуя и трогая везде, но только не там, где хочется больше всего. Похлопывает по бедру, я переворачиваюсь, а он подсовывает мне под живот подушку — нахуя? — и давит на плечо, чтобы я лег.       Отлично, теперь я лежу, оттопырив свою задницу и не понимая — нахуя? Все становится предельно ясным, когда он сдвигает стринги и прижимается губами к моей, простите, дырке, и я задыхаюсь от неожиданности и какого-то сумашедшего удовольствия.       Вообще-то я таких вещей не понимал никогда и всегда перематывал подобные сцены в порнухе, особенно когда это делали телки мужикам. Ну как можно, вот так вот, языком в… Можно, оказывается, если предварительно сходить в душ и пахнуть только гелем с ебаными лесными ягодами и теплой кожей. Я бы и сам это сделал, если бы знал, что это так охуенно, что это расслабляет не хуже тайского массажа и часовой ванны с морской солью.       Егор разводит мои ягодицы пальцами, отстраняется на миг, видимо, любуясь видом, затем снова обводит расступающиеся и пульсирующие мышцы, греет дыханием и мнет бедра. Когда он, разогрев меня до состояния покорной шлюхи, насаживает на себя, я даже дискомфорта не испытываю — настолько расслаблен и готов. — Сдвинь ноги, пожалуйста.       Сдвигаю, и кажется, что, сжатый внутри, он горячее и больше. У Егора свои представления о прелюдии — потому что раздеваться начинает только сейчас, стягивает платье, трусов под которым, как я понимаю, не было изначально, ложится сверху, царапая кожу своими подвязками, опирается на локти и дышит мне в шею. Целует в шею, и произносит едва слышно: — Хорошо с тобой…       Накрывает мои пальцы своими, и я понимаю, что самое интимное именно вот это — переплетенные пальцы, а вовсе не член в моей заднице. И не важно, сколько он меня собирается трахать и в каких позах, если мне это нравится.       А ведь долго и в разных — потом мы переходим к классике, по-собачьи, а потом, блять, я перебираюсь к нему на колени и пытаюсь двигаться сам. Ночник горит в коридорчике за моей спиной, и как раз таки лицо Егора мне видно прекрасно, и на миг я пугаюсь той же самой трансформации, потому что смотрит он на меня не томно и высокомерно, как обычно, а с трудом сдерживаемой страстностью, жарко, уверенно, нахально — как я сам на него иногда смотрю. Длинные волосы, что я сжимаю в руке, размазанная помада и длинные накрашенные ресницы со стрелками меня не обманывают ни на грамм — я ясно вижу, что трахаюсь с мужиком. Каким он был с самого начала, и не жалею, потому что сам так решил. Никто меня не принуждал, не соблазнял, не настаивал. — Когда приподнимаешься, одновременно двигайся немного вперед, так приятнее, и мне, и тебе, — ногти сдавливают горошины сосков, губы за ухом, вздох щекочет шею. — Вот так, да…       Рука натягивает так и не снятые стринги, передавливая яички, а вторая уже на бедре — спускает чулок ниже, растирая розовый след от резинки. За все то время, что сверху, как, в общем, и до этого, он ни разу не касается моего члена, поэтому я удивлен, что разрядка наступает без дополнительной стимуляции, от одних толчков и задевания простаты, и, когда меня отпускает, он гладит мою спину, помогая двигаться, пока не кончает сам. — Повторим попозже? — спрашивает хрипло, на пару тонов ниже, и эта его вторая натура, изначальная, альфасамцовая, проступает как базовый цвет сквозь серебро голограммы. — Повторим, — хмыкаю я. — Только слезть бы теперь…       Вот так и становятся подкаблучниками, думаю я, стоя на кухне и разогревая поздний ужин. Егор сидит тут же, закинув ноги на спинку стула, курит, рассматривает засосы на моих плечах, молчит и иногда откидывает голову, выдыхая в потолок. Впервые курит при мне за все время знакомства, хотя горьковатый вкус ощущался и до этого на его губах. Мокрые волосы перехвачены резинкой, косметики на остроносом лице ноль, глаза, окруженные такими же рыжеватыми ресницами, кажутся еще зеленее, и он похож на лису еще сильнее.       Моложе, звонче, опаснее. И как никогда похож на мужчину. — Егор, — говорю я. — Давай ты переедешь ко мне?       Он поворачивается, стряхивает пепел и щурится: — Как ты так решился? Поебушки сильно понравились? — Не хочу, чтобы ты уезжал. Ни сейчас, ни утром, ни вообще. Вот и вся причина, — отвечаю я. — Ах, в этом дело. Представляешь, Никита мне то же самое сегодня предложил.       Я замираю с недомытым стаканом в руке. — Ты согласился? — Я сказал, что подумаю. Теперь уж точно — подумаю.       Улыбается. Стравить нас решил, не иначе.