Мой мальчик Том.

Крис замирает, цепко смотрит ему в глаза. Зрачки у него колкие, взгляд неулыбчивый. Как бы Крис не обманывал всех своим добродушием и открытой улыбкой, на самом деле в душе он черный исполин, хмурый, жадный, только скалится умеет и хватать руками свое. Том его знает лучше всех. В первый же день, как Крис переступил порог, а Том задрал кудрявую голову он понял кто такой Крис, заслонивший весь искрящийся свет с улицы он выглядел огромным, поразившим своей массивной великаньей фигурой ребенка, темный, безглазый, массивный, немой. А затем он склонился и свет упал на его золотистую голову, вспыхнул, а синие глаза сияли ярче, чем летняя улица. Он протянул аккуратно руку и пожал ему пальцы. И затем, уже вечером, так быстро, он прибрал Тома к себе, усадил на колени, развернул лицо и сладко целовал его мягкие кудряшки, вдыхал глубоко запах, касался губами пухлой щеки. Эннит накрывала на стол рядом с ними, говорила. И на ночь Том упросил прочитать ему сказку, а мама, громко хихикая (он раньше никогда не слышал такого смеха от нее), убежала на кухню, убирать посуду после их первого совместно ужина, а Крис читал, рокотал как далекий гром и Том замирал, слушая мужской низкий голос, которого никогда не было так близко возле его уха. Когда Крис дочитал, он наклонился к нему близко-близко, Том мог разглядеть его бороду во всех подробностях, как и его нос, и губы, и синие глаза.       -Ты будешь называть меня папой, сладкий малыш?       -Да. – замирая ответил он. Не было ничего более искреннего в этом мире, чем его счастье называть этого человека отцом.       -Можно я поцелую тебя в губы? Он не помнил, что он ответил тогда, но помнил губы, которые накрыли его и пошевелились мягко, целуя его как целовались взрослые в кино, он пососал его губы своими, такими большими, такими взрослыми. Мальчику казалось, что все вокруг взорвалось, щеки его пылали, его лихорадило, и когда Крис ушел, мягко прикрыв дверь, Том таращился на ночник в виде маленького корабля и все не мог понять, спит он или бодрствует. Затем Крис быстро исчез и Том испугался, что этот красивый черный великан пропал, как пропадали другие мужчины. Но если уходу тех он радовался, то Криса терять он не желал. Его удивила реакция мамы, она не печалилась, что великан пропал, пела, много смеялась и часто теребила ему волосы, и никогда не называвшая его сладким малышом, стала говорить ему так после Криса. А затем тот вернулся и принес всякие вещи, которые они распаковывали и пробовали целую жизнь. Печенье и смешную еду в маленьких тюбиках, пистолет и пахучий ремень. Палатку большую, как маленький дом, в которую Крис принес горячее какао и просил однажды Тома напоить его, а сам тихо постанывал после каждого глотка изо рта в рот, высасывал какао до капли, до боли. Еще они валялись теперь каждую ночь в палатке и Том был счастливей маленького щенка, резвился, хохотал, задирал Криса, уворачивался от щекочущих рук, засыпал в его тесных объятиях. Кажется, он вырос в этих объятиях и в этой палатке, иногда просыпаясь от тяжести Криса, чья пятерня или рука до локтя бывало лежала на нем пока они засыпали вместе. Еще у Криса были ножи, которые он пытался учить Тома метать во дворе, целясь в поставленные мишени, но Эннит быстро оборвала забаву. У Криса были гантели, которые казались ему гигантскими, но Крис часто использовал самого Тома как гантели, он ложился на его спину, а Крис отжимался без устали и Том замирал от восторга, словно на огромном слоне лежал, или плыл в лодке по морю. Еще у нового отца были свечи, и они лежали часто в джакузи втроем расставив горящие свечки вокруг, взрослые задирали ноги, и их коленки торчали холмами из воды, Эннит бывала в купальнике, Крис в плавках, он без зазора забирал Тома к себе между ног и мыл его спину с торчащими лопатками, мылил голову, смывал, тер пятки и целовал пальцы ног. Эннит всегда поощряла их близость, но когда она льнула к нему Том знал, что это неправильно, хотя внешне и по размерам они подходили друг другу намного больше, чем кто-либо. Он также знал, что Крис ощущает, как он. Но это был билет в их счастливую жизнь, втроем всегда и везде. И только в лесу, куда Крис повез его с палаткой и едой на день, большой, уверенный, злой и собранный, только там они остались абсолютно одинокими. Это был нормальный светлый день отца и сына, Крис рассказывал, что делать, чтобы не потеряться в лесу, рассказывал о деревьях, учил разбивать палатку и правильно распределять продукты. Вечером они зажгли костер и Том упал на траву от полного счастья. Но ночь перестала быть нормальной и Тому с трудом удавалось связать воспоминания. Он точно помнил, что они поужинали и расслабленно сидели, а затем Крис куда-то ушел и его не было так долго, что Том забеспокоился. Затем Крис пришел с темным огоньком в глазах, молча поднял Тома с коряги, которую они приволокли днем к палатке, и начал также молча его раздевать. Том не был испуган этого, в его обнаженности перед родителями не таилось ничего пугающего, но молчание Криса его насторожило. Затем Крис развернул его и оставил смотреть в темноту. Он тоже раздевался, судя по шороху. А затем он сильно шлепнул Тома по голой спине и Том завизжал, помчался в темноту леса, сперва спотыкаясь и готовый завыть от страха, а потом ускоряясь все больше, ловя запахи, привыкая к темноте, чудом избегая в ночи деревья. Крис побежал за ним, темный и неслышный и Том чуть не завопил от ужаса, когда тот его настиг и повалил на землю со всего размаху. Его зубы вцепились в мальчишье плечо и сжали, предупреждая, чтобы он не кричал и Том подчинился, замер с открытым ртом, тяжело дыша и ощущая как над ним навис черный великан. Затем он помнил тяжелые ладони, растирающие его голую кожу, такие грубые что казалось кожа сдирается в кровь, и сладость горячего рта там, где его раньше никто не трогал, его ноги гибко задирали до головы и вылизывали чувствительную кожу сводя с ума от всего жуткого вокруг, от болезненного страха. На него смотрели звезды в мраке и громко кричали птицы, а Том затем завыл или заплакал, а Крис прижался к нему ртом, и они впервые поцеловались по-настоящему, как взрослые. И Том был неимоверно горд этому, а сам корчился под ним, истекал последними каплями, которые Крис же и высосал, вылизал потом. Затем кто-то кружился рядом и отпугивал темноту рычанием, а Том пытался вжаться в темноту. И долго-долго он находился в чаше этой ночи, в ее черной воронке среди деревьев и чужого треска, ощущая как Крис его иногда переворачивал и обнюхивал, вылизывал, кусал, шлепал. Затем он жутко хрустел чем-то в тишине и Том замер, зная, что именно сейчас ему нельзя издавать ни звука. Четко он помнил уже костер, который сперва вспыхнул маяком, а затем увеличивался всем более и шел к нему навстречу, такой живой, такой настоящий, напоминающий, что телевизор и дом и мама, это все существует и он, огонь, отдаст ему назад его жизнь, как и вернет его маме. Крис принес его к костру на руках, мягко говорил о рыбалке и скаутах, о чем-то нормальном и обыкновенном и Том устало зевал, все еще содрогаясь от приснившегося кошмара, привычно прижался голым телом к огромному великану, а Крис, внесший его в палатку и уложивший под теплое одеяло, содрогаясь, прошептал ему в ухо:       -Пососи немножко, как младенец. И Том, сонный и невероятно согревшийся после промозглого сиденья в ночи на коряге, присосался к маленькому соску, тянул его старательно, а Крис дрожал сильно, мягко трепетно гладил его по голове, дышал громко в волосы. Сосок был нежный и вкусный, но очень твердый и скоро Том уснул, почти лежа под горячим телом, отпустив маленькую бусинку из усталого рта. Утром они ходили к речке и умывались, брызгались. Том настроил радиоприемник, но Крис быстро шикнул на него, ругая что он портит естественные звуки мерзким бормотанием человечества, которое они доносят всюду через механизмы. Тому пришлось подобрать откинутый радиоприемник и спрятать назад в рюкзак, сетуя, что так оплошал. Затем он валялся и живо улыбался несмотря на серьезный урок, Крис трогал части его тела и спрашивал две вещи, как анатомически называется и что делать, если телу в этом месте будет урон. Когда Крис перевернул его на живот то не сдержался, прикрыл телом целовал аккуратно и быстро в шею, но Тому было неприятно, он оказался придавлен к земле и желтый листок больно ткнулся в нос. Затем они завтракали медленно и торжественно, а ярко желтые тимберленды Тома лежали на животе у Криса и видно было, что он позволит мальчишке все, что угодно. Однако после завтрака он не дал ему валяться смотря равнодушно-лениво в небо, чуть не за волосы затащил его в палатку, раздел в прохладном осеннем воздухе, закуклил палатку закрыв молнией, уложил и лег рядом, в рубашке и джинсах. Он закрыл их с головой, что Тому стало тяжело дышать, а Крис, не трогая его, зашептал:       -Назови меня как я хочу.       -Как?       -Томми. Перестань. Назови меня, прошу.       -Не понимаю. Том возился под горячим одеялом задыхался от малости воздуха, а Крис злился уже:       -Парень, ты все прекрасно понимаешь.       -Крис, не надо, ай. Мне больно. Он чувствительно кусал его за хрящик уха, жевал его не давая отодвинуть голову, прикусывал зубами нежную мочку.       -Ай, Крис, пожалуйста, - тянул плаксиво Том, отталкивая уже руками в широкую твердую грудь, но сдвинуть с себя он его, естественно, не смог. И когда горячий взрослый рот обхватил вобрал в себя все ухо, то испугавшись, что ему съедят всю раковину, Том вскрикнул. – Папочка не надо, пожалуйста. Папочка! Крис стонал долго, мычал, тянул низким басом, дрожал. В какой-то момент он схватил за мальчишечью руку и сильно сжал ее, Том снова вскрикнул от боли и быстро исправился, застонал заверещал в длинные светлые пряди, завел сладким голоском:       -Папочка, сладкий, папулечка. Крис замер тяжело дыша. И затем застонал в горячий душный воздух, в самую глубину уха мальчика. И в этом воздухе под спальным мешком запах Криса был ненормально тяжелым, мутным, а дыхание изо рта жарким и острым, словно в самые легкие маленького Тома проникающим и режущим. Когда Крис наконец отпустил его, потому что рука его ослабла, а все тело дрожало, то Том взбрыкнул и резво выбрался из палатки, уселся испуганно на коряге и сидел там, готовый убежать. Впрочем, вылезший следом спустя время Крис был обыкновенным. Простым и спокойным. Он усмехался как всегда, красивый, уверенный, неопасный. Том уже спокойно позволил обнять себя за хрупкие плечи, позволил большому лицу с колкой бородой прижаться к его лицу, а горячим большим губам прижаться к его. Это была предпоследняя ласка. Последняя была в его большой машине, куда были свалены все принадлежности путешественников. И перед въездом в город Крис отъехал в сторону и припарковался подальше от дороги. Нежно прижал к себе вялого мальчика, а Том ощущал, как много всего бурлит в большом и сильном муже мамы, который просит называть его папой. Мальчику казалось, что Крис может по случайности сломать его пытаясь утолить свою желание обнимать или целовать. Однако нежные объятия, которые приносили терпимую боль успокаивали его и давали понимание, что отец ему не причинит настоящей. Это осознание сделало его счастливым и уверенным, и он решил, что позовет папу Криса в лес, как только появится такая возможность. Теперь, по возвращении его с долгого отсутствия, Том решил не оттягивать свое решение. Крис улыбался широко, затем сильно поцеловал Тома, сосал больно его рот пока не вытянул розовую жвачку, а руки мягко настойчиво гладили хрупкое тело.       -Может ты болеешь? Том ударил мужчину в бок, но тот ничего не почувствовал.       -Ты болеешь Том, у тебя температура и болит животик. Тебе нельзя в школу. Мальчик представил, что с ним будет делать мужчина целый полный день после стольких месяцев отсутствия, и ему стало так страшно, что поджались пальцы на ногах.