Мой мальчик Том.

Но он только кивнул, отвернувшись и продолжая смотреть телевизор. Крис начал вылизывать его с затылка вверх, нюхал кудрявые волосы, сладко целовал вытянутыми губами, но больше лизал, так он не давил на мальчика, не делал неприятно. В течение дня Крис не отходил от своего мальчика ни на минуту. Отвел за тонкое плечо в ванну, целовал грубо молочную грудь оставляя бардовые цветы-следы на животе, бедрах. Затем медленно намылил его подмышки, пах и брил редкие волосы, развел широко длинные ноги, глотал слюну. Тело Криса было огромным, твердым, золотистые волосы по всему телу будоражили воображение Томаса, заставляя думать о рыжей листве в лесу и золотистой гриве льва с наглыми синими глазами. Его тело было слишком большим для Тома, руки слишком крупными, язык шершавым и твердым. Крис был во всем слишком, и казалось, что даже просто водя рукой по его ноге он сжимает его, перекручивает, не дает ступить без него, думать и жить без него. Возил в их любимое кафе, где усадил рядом, чуть не на колени, кормил и смотрел синими расплавленными в нежности глазами не отрываясь. Приехали они поздним обедом и Крис сразу отвел его в родительскую спальню, закрыл за ними дверь. Утром пришла мама со смены, сели завтракать вместе. Крис, совершенно не стесняясь Эннит, потянул за карман джинс Тома к себе и усадил на колени. Том сидел прямой, напряженный, а Крис вёл себя естественно, наложил ему ягод в утреннюю кашу и придвинул тарелку с панкейками. Эннит продолжала улыбаться, но уже застывше, смотрела в стол.       -Тебя довезти до школы? - Крисова рука жадно сжимала колено Тома, другой он тягуче гладил по спине, вверх и вниз, синие глаза впились в лицо.       -Нет. Я на автобусе. Том, не поднимая головы, начал есть. Рука Криса на спине напоминала ему, что надо было подрочить утром в ванне, чтобы не думать теперь весь день о сексе в школе.       -Я могу...       -Томас, -бодро и громко заговорила мать, улыбаясь. -Мы будем делать вечеринку по случаю возвращения отца. Позовём всех друзей. Ну, мальчики, будет весело. Они будут рады отметить твой приезд, дорогой. Барбекю и пиво, а для детей пироги и лимонад, и детскую дискотеку отдельно. И Том понял, что хочет день тишины и спокойствия только с Крисом в лесу. Он посвятит отцу весь полный весенний день памятуя тот, другой, осенний. Он будет рядом, исполняя все, что скажет ему Крис, на что намекнет. Несмотря на то, что Крис никогда не заходил дальше объятий и осторожных поцелуев, Том прекрасно понимал что на самом деле мучает мужчину, и что ему видится самым важным и сладким в его общении с подростком. Даже если этот день плавно перейдет в ночь, которой Том боялся до дрожи из-за той горячей песчаной жути, что залила стеклом его изнутри много лет назад, когда они были вдвоем в лесу. Даже если скребущее шуршание и шелк чужой шкуры будут вводить его в слепящий дикий страх, даже так он согласен оказать уважение мужчине, которого был счастлив называть отцом с того первого дня, когда тот заслонил собой свет с улицы, став ослепительным и золотистым и черным великаном его жизни. А после того как они вернутся в город он скажет Крису, что больше тот не должен его трогать и стеснять их жизнь своим лишним поведением. И если Крис выбрал его мать потому что у нее был сын, в таком случае ему придется ее бросить. А они, Том с Эннит, как-нибудь переживут его уход, даже если Том будет вспоминать всю жизнь его укусы и мелкие поцелуи, его горячие большие ладони и дрожащее дыхание в затылок, будет искать всю жизнь подобие Криса в других, чтобы всю жизнь разочаровываться и отчаиваться. Даже если так, он должен был подумать о матери, предотвратить ее ненависть, когда однажды она устанет делать вид, что ничего не происходит, или когда однажды она зайдет в комнату к сыну и увидит своего мужа, ласкающего его.       -Ма, я попросил Криса о кэмпинге на природе. Она судорожно мешает ложечкой в чашке и та мелко звякает, скребется, стучит, словно маленький потерянный мотылек в стеклянном ромбе светильника, то ли вырваться, то ли остаться рядом с слепящим светом и позволить ему жечь себя. Ладонь Криса на спине замирает, а затем Том пугается, что Крис, чье понимание нормы в их отношениях давно вышло за пределы чужого понимания, что он обнимет его и поцелует в благодарность за целый день вдвоем. Однако Крис не делает этого и Том внутренне вздыхает от облегчения, ставит в воображении крестик в квадрате этого дня. Том никогда не предпочитал дня в большом городе с Крисом. Крупного парка, головокружительных каруселей и лавочек с хот догами и мороженым, стрельбы в тире, львов и тигров в зоопарке, которых можно было бы сравнивать с Крисом. Не хотел щедрости его отца, который хорошо зарабатывал, тратя часы на выбор новой техники, одежды или очков виртуальной реальности, чтобы Крис обнимал его в толпе незнакомцев на публике с законным основанием, а ночью Том одел бы купленный костюм и темные очки, чтобы выглядеть старше для снятия брачного номера с огромной кроватью, но все равно администратору было бы незаметно уплачено с грозным оскалом и особым взглядом Криса, которым он пугал людей вокруг, а уже на этой кровати Крис до утра ласкал бы своего мальчика, вылизывал бы всего без остатка, целовал бы. Нет, он никогда не хотел большого дня в большом городе, потому что пределом его мечтаний навсегда остался день в лесу, куда его однажды привез Крис, и словно оставил его душу навсегда в нем. Запахи сырых листьев, мелких и крупных животных, которые избороздили ту лужайку, чуждый запах дыма и синтетический от палатки, а еще утренний туман от реки недалеко, который закружил ему голову своей вкусностью как и позолота неба с поющими птицами. В этом лесу Том готов был бы умереть, когда станет достаточно старым, он даже присмотрел удобную яму между сплетения корней дерева, где он мог бы лечь, сжавшись, и умирать абсолютно счастливым, абсолютно частичным этого мира. Не осознавая того Том познал единения с окружающим миром, жизнь и счастье быть частью его, но также и страх смерти и, в тот же день, покорность и умиротворение. Если бы Крис знал, как сильно он влиял на мальчика и какие глубинные темные эмоции пробудил в нем. Но Крис видел только длинную нежную шею и опущенный взгляд голубых глаз, а утренний сет освещал бархатную кожу лба и щек, густые ресницы, красные губы. И рядом же тяжело дышала раздраженная, но бессильная женщина.       -Мы уедем сегодня после обеда, Эннит. После завтрака он трахает ее, громко, напоказ. Этот секс как подделка золота, кричащая побрякушка, насквозь фальшивая. Но как ни странно, Эннит поверила фальшивке, кричала, стонала извивалась под ним, умоляла просила больше, а Том, меланхолично поедая чипсы, лежал на диване на первом этаже, аккурат под их кроватью сверху. По телевизору гоняли губку Боба, а Том вяло думал о лаборатории в школе, где они препарировали лягушек и ему все время хотелось спросить миссис Бобкинс куда они девают трупики, просто ли выкидывают в мусорное ведро или чем-то обертывают наподобие савана, и бросают ли в ведро с разлагаемыми отходами. Наконец мультфильм закончился, а Том уткнулся в мобильный, на втором этаже Крис ходил быстро и бесшумно, он обладал пугающей способностью сделать много дел за короткое время. Пока мама отходила от секса и, наверное, мяла замирающими руками простыни улыбаясь, Крис успел принять душ и собрать маленькую сумку с вещами, включая зубную щетку и пасту. Затем Том слышит, что мама тоже пошла в ванную, а Крис бесшумно спустился в подвал, открыл и перетряхивает, осматривает их прошлые вещи, палатку и спальники на двоих, ножи, посуду, жидкость для костра, бутылки, фонарь. Затем он поднимается на второй этаж (преодолел пролеты в пару секунд) и сам собирает вещи Тома. Отец знает его вещи наперечет, разбирается где какая вещь лежит лучше самого Тома. Затем он заходит уже с тремя сумками в гостиную где лениво лежит подросток. На втором этаже мать вышла из ванны и одевается, напевает. Крис наклоняется и аккуратно целует в губы, двигает ими и заставляет Тома раскрыть рот, аккуратно вылизывает жемчужные зубы, толкается своим толстым горячим языком внутрь, заполняет весь рот подростка, затем отстраняется не продолжая. Неодобрительно смотрит на него и вдруг говорит:       -Парень, ты что-то задумал. Поделишься? У Тома сердце екает, он боится посмотреть на отца, чтобы тот не заметил его испуга, чтобы не съежиться напротив этих синих глаз, ледяных, с злобным блеском, с наглой самоуверенностью.       -Томми? Но Томас молчит и не смотрит. Он как Гарри Поттер, который отказывался смотреть на Снейпа, чтобы тот не прочитал его мысли, который боится не самого мужчину, но оберегает тайну своих желаний и страхов. Крис нехорошо улыбается и наклоняется к нему, его длинные пряди волос падают и Том через внутренний спазм судорожно двигает грудью и заставляет себя дышать, и вдыхает привычный вкусный запах мужчины.       -Ты хочешь, чтобы наша семья была счастливой, так? Ты хочешь, чтобы мама была счастлива. Ты же знаешь, что с ней будет, если я уйду, правда малыш? Крис вкрадчив и уверен. Том жмурится в жути. А Крис уже не может себя контролировать, забывает ужасные свои слова, падает на беззащитную белую шею, целует ее, нюхает, посасывает ямочку между ключиц, возвращается к сладкой шее, облизывает ухо, зарывается носом в кудри. Крис лишь чувствует, как кружится голова от наслаждения, хочется целовать его сильно по-настоящему, не контролируя все время силу, не останавливая себя до жгущей постоянной боли в груди, в паху, во всем теле. Но руки аккуратны, мальчик хрупкий, тонко-стеклянный, легко сломать, можно нависать сверху, но не ложится на него, можно гладить лишь поверхностно, можно целовать лишь вытянув губы, слабо-слабо, словно мыльный пузырь ловишь, чтобы не лопнул. Мальчик что-то пискнул задушено и Крис отодвинулся в страхе, оказывается Том отталкивал его руками, светлые глаза смотрят на дверь гостиной в страхе. Крис расправляется и садится прямо, Эннит идет по лестнице медленно и четко, почти спустилась, ее каблуки вгрызаются в дерево лестницы напоминая, что идет хозяйка и жена. Кажется, эти раздражающие каблуки становятся все громче последнее время, словно предупреждая, чтобы все было правильным, когда она войдет в комнату. Крис нежно гладит щеку и подбородок Томми, а тот молчит, вроде смотрит телевизор, а сам хмурится и когда палец Криса двигается погладить губы, то резко отворачивает в сторону голову. Крис все равно гладит большим пальцем и подбородок и губы, а когда Эннит гремит-стучит каблуками омерзительно красных туфель и входит в комнату, то Крис уже тормошит подростка, заставляя встать.       -Дорогая мы уходим. Она замирает. Приехал два дня назад, ничего не говорил вчера, предупредил утром и вот, уезжает. Затем ее глаза яростно сверкают, и она смотрит на Томаса, ведь это он сказал про их поездку, а Крис лишь подхватил и вот, готов за час. Ее рот медленно раскрывается в безудержном желании выплеснуть на мальчика свои гнев и ненависть, но Крис уже целует ее в щеку, больно сжимает мальчишечье плечо, толкает в спину и Томми почти пробегает оставшиеся метры до двери. Он толкает и ведет его за плечо почти до машины, а там закидывает сумки на заднее сиденье, закрывает дверь за Томом, снова оборачивается к Эннит, широко идет обнимает за неинтересную крупную талию, снова целует, ярко блестит улыбкой, а она уворачивается, поджимает гневливо губы, прячет глаза, чтобы не выдать свои неуверенность и страх. Она снова мельком бросает взгляд в сторону машины и Крис чуть не сдавливает ее в объятиях, чуть пальцы ее в спину не вонзил от бешенства. Крис знал, что вокруг давно разрастается сырое сомнение, а его быстрый отъезд после долгого отсутствия это уже не хорошие отношения с сыном, а нечто темное, гнусное, что она между ними придумала. Неудивительно, если она заходила в комнату мальчика тогда, до его отъезда, шарила жадными руками по вещам, не зная, что искать, но чтобы ничего не найти и успокоиться. Вынюхивала запах сына на нем, как и обнимала она сына только чтобы незаметно осмотреть его шею, втянуть брезгливо его запах и тут же оттолкнуть. Она медленно закипала ненавистью и отчуждением к его маленькому мальчику, сладкому, нежному, меланхоличному. Начинала отвращаться от того, кто чудом прижился в ее матке, был вытолкнут из ее собственной вульвы, кто когда-то разорвал ее влагалище и которого она кормила грудями, заботилась и испытывала навязанные материнские чувства. Теперь внушенные нежные чувства отходили, ибо в сути своей она была просто человеком с инстинктом выживания, и этот инстинкт говорил ей, что без этого горячего, ненормально сильного мужчины она жить уже не сможет. Который улыбался ранним утром на кухне и мир замирал, взрывалось сердце внутри и выплескивало обжигающую желчь внутрь, которая заполняла изнутри грудь и стекалась вниз в живот, а затем к паху. Без этого мужчины, который работал молча и легко, покорял всех вокруг своей силой и добродушием, рядом с которым начинали порхать официантки и соседки, сотрудницы ее фирмы и просто проходящие мимо. Который улыбался усмехался и останавливал свой взгляд невероятно синих глаз на ней только, на их семье. Который не погрязал в играх и барах, не заигрывал с окружающим миром, не искал нового чужого. Который не имел никаких недостатков, присущие мужчинам, всем мужчинам этого мира. Не могла уже жить без него, который хватал за длинные волосы по ее просьбе, вжимал в кровать так, что дышать не могла, а между ног горело от ожидания быть проткнутой, быть наказанной, быть нанизанной. Который вбивал ее в кровать поместившись между ее раскинутых и поджатых ног так сильно, так больно, что она кричала и торжественно рассказывала всему миру какой у нее мужчина. Ее иссушенный крик звенел о его особенных способностях, о его достоинствах, о ее принадлежности ему. Он делал в постели и в обыденной жизни такое с ней, что она готова была жить трахом накануне еще полтора года и не помыслить о другом мужчине, ведь у нее был свой собственный особенный самец, с тяжелой гривой, с холодными глазами, с тяжелыми собственническими руками. Мужчина, который увозил сейчас ее единственного сына на машине и вел себя по-другому. Словно в нем вдруг пропадала жесткость, использовавшая машины, кофейники, диваны, жену, но просыпалась тягучая карамельная нежность, и он ее не расплескивал, а хранил нежно и покрывался этой нежностью приближаясь к мальчику. К ее мальчику! К этому отвратительно глупому, все время молчащему, ленивому отродью, у которого не было никаких достоинств, а было лишь маленькое лицо с острым подбородком и тонкими губами, с вечно взлохмаченными кудрями, в растянутом свитере, лениво висящем на гладком тонком, неинтересном теле. Что было в этом подростке для ее Криса?