Ректорская дочка

Воздух в просторной светлой палате был пропитан ароматом цитрусов. Широкая кровать у окна, небольшой диван и кресло напротив, плазменный телевизор на стене, миниатюрный холодильник в углу, свежие цветы на тумбе — высший класс чувствовался даже в мелочах. Устроившись на стуле возле кровати мужа, Ольга чистила второй по счету апельсин. Прокручивая его в руках, она ловко отделяла кожуру от мякоти и изредка уворачивалась от сока, брызгавшего из-под толстой шкурки. Час назад, на рынке, крупные и яркие апельсины выглядели многообещающе, а на деле оказались невкусными — водянистыми и кисло-горькими. Но Саше почему-то нравились, и Ольга, погрузившись в молчание, занимала руки чисткой фруктов вот уже двадцать минут. Протянув мужу дольку, Ольга отрешенным взглядом окинула его больничную пижаму. Сан Саныч с благодарностью принял апельсин и, удобнее устроившись на кровати, продолжил говорить — кажется, что-то про фильмы и Министерство образования. Как это было связано между собой, Ольга не знала: слова мужа она воспринимала с трудом. Пыталась, но не могла. А он этого будто не замечал, эмоционально жестикулируя руками и продолжая свой рассказ. Сама Ольга в этот момент вспоминала события двухдневной давности. Как они с Катей, пропустив три красных светофора, примчались домой. Как нашли Сашу на полу, около дивана — схватившись одной рукой за журнальный столик, вторую он держал на груди и тяжело дышал. Как он с трудом улыбнулся, слабым взглядом окинув прибывших жену и дочь. На столике стояла раскрытая аптечка, до которой он, видимо, безуспешно пытался дотянуться: сил подняться у него не было. Скорая, вызванная ими еще по пути, приехала лишь через пять минут. И пока Катя открывала дверь, Ольга сидела рядом с Сашей и, держа его голову на коленях, плакала. Слезы тогда сами хлынули из глаз, и контролировать их она была уже не в состоянии. Конечно, Ольга за него испугалась: слишком знаком ей был этот страх не успеть и потерять навсегда дорогого ей человека. Почти не моргая, Ольга даже не заметила, как съела три дольки кислого апельсина. Что она чувствовала, когда плакала, держа его голову на своих коленях? Что ею руководило в тот момент: любовь, жалость, привычка? Или, может быть, все вместе? Чувства эти настолько смешались воедино, что отличить их друг от друга не представлялось теперь возможным. Но одно Ольга знала точно — страх за Сашу полностью вытеснял обиду на него. Это происходило само собой, как бы против ее воли… Точно так же, как до этого она, совершенно безвольно и неосознанно, буквально таяла рядом с Иваном, теряла в его присутствии всякую бдительность и позволяла его дыханию согревать свои холодные руки. В сознании вспыхнул образ: их сплетенные пальцы, тогда, на столе, когда он осторожно коснулся ее руки, а она так же осторожно ответила. Что это было? Не признание ли самой себе? Но даже если так — что делать с этим признанием, Ольга пока не понимала. Быть может, ситуация с Сашей — это знак свыше? Гнев небес? Предостережение, которое изо всех сил пытается докричаться до нее: «Ольга, куда ты лезешь?! Остановись, пока не сделала хуже! Не смей разрушать ту хрупкую семейную гармонию, которую вам удалось построить еще вместе с Юрой! В конце концов, у тебя есть муж!». Неожиданно раздавшийся стук в дверь заставил ее вернуться в реальность, а Сашу — прервать рассказ. Берковичи машинально повернулись в сторону входа. Стук повторился, а затем, не дожидаясь приглашения, в дверь заглянул и сам гость. Он окинул палату изучающим взглядом и, заметив на Ольгу с Александром, уверенно зашел внутрь. — Ну, привет, родственники. Ольга выпрямилась на стуле и, отложив апельсин, доброжелательно улыбнулась: — Иван Степанович, какими судьбами? В бахилах и белом халате, накинутом поверх бежевых брюк и жилетки, он выглядел смешно и даже несколько нелепо. Подходя к кровати, Иван объяснил: — Да вот, Валюха вещи ваши сказала привезти. Ну, и недомогающего нашего решил навестить заодно. Здорово, Саныч, — он протянул Александру руку для приветственного пожатия. — Здорово, старик. Сделав шаг назад, Иван кивнул в сторону Ольги: — Ну, как оно лежится под присмотром Ольги Николаевны? Плешь не выедает, не? — на губах его появилась фирменная улыбка, предвещающая скорый смех. — А то смотри, она за две недели наверняка у Валюхи пару дельных уроков взяла. — Да нет, что ты, все хорошо, — с плохо скрываемым смущением ответил Беркович. — А, ну раз, хорошо… — Иван обернулся и, заметив у стены диван, направился к нему. — Слушайте, вот шо значит, эти ваши элитные больницы, ешкин дрых. Не пройти прямо! Причепились ко мне на входе: а вы к кому, а вы куда, а где халат, а где бахилы?! Еле к вам вообще пробрался! Вытирая салфеткой оранжевый сок с пальцев, Ольга сложила брови домиком и покосилась в сторону свата: — Ну, право слово, Иван Степанович, что вы как маленький? К вам просто проявили внимание и обходительность, как к любому посетителю медучреждения. — Ага, — Иван громко усмехнулся. — Без вниманья не оставят: удалят, зашьют и вправят. И отправишься домой, пусть беззубый, но живой! Следующие пятнадцать минут они провели за непринужденной беседой. Иван, как всегда, отвечал за повышение градуса настроения: щедро сыпал шутками, не преминул подколоть Сан Саныча, рассказал несколько баек о новых достижениях Валентины в хозяйственно-огородных делах. Ольга невольно улыбалась, а время от времени даже отвечала ему бодрым смехом. Но зачастую смех этот был почти машинальным. Она сидела неподвижно, закинув ногу на ногу, и неотрывно смотрела на свата, устроившегося на краю дивана. Подавшись вперед и уперев локти в колени, он крутил в руках светлое хлопковое кепи. Иван продолжал беззаботно шутить, но то и дело бросал взгляд на Ольгу. Иногда их глаза встречались, и в такие моменты слабая улыбка Ольги была адресована только ему. Но чаще взгляд ее блуждал чуть ниже: на секунду замерев на легкой щетине, спускался на воротник рубашки в светло-зеленую клетку, скользил по галстуку — на два тона темнее, а затем опускался на занятые кепкой руки. Правая все время совершала неосознанное движение вверх, будто пытаясь скинуть ненавистный Ивану халат, но вовремя останавливалась и вновь опускалась на колени. Раз за разом Ольге хотелось перехватить его руку, прижать к себе. И, несмотря на усердные старания Ивана сделать вид, что он сосредоточен на происходящем, Ольга понимала, что он тоже с трудом удерживает себя на месте. — Оль, ты вообще с нами? Слова мужа, произнесенные со слабой усмешкой, вдруг стряхнули с Ольги оцепенение: — А, да? — она обернулась к Саше. — Иван Степанович уже уходит, — пояснил тот. Ольга поспешно кивнула и отвернулась, пытаясь скрыть растерянность. Но тут же очень кстати вспомнила об основной цели визита Ивана в больницу: — Иван Степанович, а вещи-то где? — Какие? — сват оглянулся с озадаченным видом. — А, ваши вещи? Ха, это я, видно, так к вам с Санычем торопился, шо в машине их оставил. Но ничего, сейчас прогуляюсь, — Иван поднялся с дивана и, подойдя к кровати, покосился в сторону Ольги. — Кстати, не хотите составить компанию? Ну, шоб я уже сюда второй раз не поднимался. А то дамочка на входе опять меня с этими вопросами загрызет. Не дожидаясь ее согласия, Иван попрощался с Сашей и направился к двери. Уверенная походка его говорила сама за себя: что Ольга пойдет за ним, он не сомневался. Ольга закусила губу. Ее разрывали противоречивые чувства: она хотела хоть немного побыть с ним наедине, и в то же время ужасно боялась предстоящего разговора, которого им теперь было не избежать. Но все же она поднялась со стула и молча последовала за Иваном. Два коридора и лестницу они преодолели в полной тишине и даже ни разу не поравнялись друг с другом. Лишь на первом этаже, когда до выхода оставался один поворот, Иван неожиданно свернул налево. Ольга замерла в растерянности: — Иван Степанович, вы куда? Нам прямо! — он молчал, уверенно продолжая идти по коридору. — Иван Степанович?.. Слова ее остались без ответа: кажется, Иван прекрасно знал, куда шел, и даже не собирался останавливаться. Поправив сползающий с плеч халат, Ольга торопливо засеменила следом. Впереди показалась стеклянная дверь и характерная табличка. Догадка Ольги подтвердилась — сват шел в курилку. И откуда он только узнал, где она находится? Или курильщика всегда и везде тянет к ней интуитивно, как преступника к месту преступления? Иван остановился, открывая тяжелую дверь и пропуская сватью вперед. В курилке было пусто, лишь стойкий запах сигаретного дыма и заваленные окурками пепельницы говорили о недавнем присутствии здесь людей. Ольга встала у стены и, нервно теребя на шее бусы из мелкого лазурита, развернулась к Ивану лицом. Мгновенно преодолев расстояние до Ольги, Иван раздраженно скинул с себя халат и отбросил на лавку. Прислонившись спиной к стене, он принялся выуживать из кармана брюк зажигалку и пачку сигарет. Затянулся, выпустил резкую струю дыма и наконец посмотрел на сватью. — Ну как ты? — несмотря на рваные движения, в голосе его слышалась мягкость. — В смысле? Поднося сигарету ко рту, Иван кивнул куда-то в сторону палаты и покачал головой, как бы показывая, что вопрос его касается не только ситуации с Сашей. Еще несколько глубоких затяжек он сделал в полном молчании. Дождавшись, пока рука его начнет опускаться, Ольга осторожно перехватила ее, забирая сигарету. Иван не изменился в лице, спокойно наблюдая за действиями сватьи. После первой же затяжки Ольга закашлялась. Столько лет без курения. — Могло быть и хуже, — она кротко улыбнулась, еще раз глубоко вдохнула ядовитый дым и отдала Ивану сигарету. Теперь уже она облокотилась на стену, заложив руки за спину. А Иван, стоя к ней вполоборота, продолжал нервно курить. — А если честно? Ольга без лишних слов понимала, что он имел ввиду. Протяжно вздохнув, она закрыла глаза. Поправила челку, достающую ей практически до глаз, кончиками пальцев почесала лоб, как бы давая себе время подумать, и наконец подняла на Ивана решительный, но болезненный взгляд. — Чего ты от меня хочешь? Да, я уехала тогда: я должна была уехать… Я просто за него испугалась, понимаешь? — Испугаться можно и по привычке. Но это не доказывает любви, — делая очередную затяжку, Иван помотал головой. Голос его прозвучал твердо и уверено — таким он обычно утверждает: «Это не важно, главное, шо я не пьяный».* Ольга отстранилась от стены. — Пожалуйста, — поправив Ивану галстук, она приложила руку к его груди. — Прошу тебя, не делай мне больно, не доказывай ничего… Иван сделал шаг в сторону, нервным движением затушил сигарету, и снова прислонился к стене плечом. Остановив взгляд на Ольге, он уверенно взял ее за руку: знал, что ему можно, что она не станет протестовать. На языке у него вертелся один-единственный вопрос, озвучивать который он пока не спешил. Иван сжимал ее тонкие пальцы и ловил себя на мысли, что готов любоваться Ольгой бесконечно — такой родной, такой любимой. На ней было три слоя одежды: темно-синее платье прямого кроя, шелковый шарф с легким цветочным рисунком, небрежно накинутый на шею, и больничный халат, — и все равно она казалась ему невероятно беззащитной. Серьги с медовым отливом легонько покачивались в такт ее движениям, волосы были убраны в высокую прическу. Одна прядь трогательно выбивалась сзади. Поглощенный созерцанием любимых черт Иван осознавал только одно: как же она была прекрасна. Будько горько вздохнул, прищурил глаза и наконец спросил: — Ты его любишь? Доказывать Ивану, что вообще-то Беркович — ее законный муж, было сейчас бесполезно, а оскорбляться на подобный вопрос — давно уже поздно. Знал бы он, сколько раз Ольга задавала его себе сама за эти две недели, и как бы она хотела найти хоть какой-то ответ. Ее глубокий вздох на мгновение прервал тишину. Как будто оставленные всем миром, они стояли в маленькой прокуренной комнате, прислонившись боком к грязной стене и пристально глядя друг другу в глаза, а рука ее покоилась меж его широких ладоней. Иван и сам не знал, зачем ему так нужен ее ответ, что он с ним будет делать дальше, почему так упорствует сейчас. Но тем не менее ждал. — Даже если я скажу «нет», ты думаешь… это… — неуверенным голосом начала Ольга, но, оборвав себя на полуфразе, прикрыла глаза и замотала головой, не в силах продолжать. — У нас с ним семья. Иван скептически усмехнулся, а следующий вопрос задал уже более решительно: — Оль, если бы не этот его сердечный приступ, сколько еще недель ты собиралась прожить у нас? Три? Четыре? Ольга высвободила руку. Он будто по глазам читал ее мысли и вытаскивал их наружу — озвучивал в виде вопроса и ждал ответа, которого не существовало. Ее взгляд судорожно метался, то хватаясь за черты лица — прямой нос, темные глаза, широкий лоб, тронутый несколькими глубокими морщинами, — то, опускаясь ниже, бесцельно останавливался на галстуке. Иван чувствовал, что его хождение с козырей делает Ольге больно, но он наконец-то признался себе, что желал от нее одного — взаимности. Иван хотел убедиться, что его чувства — не ошибка, не выход за пределы дозволенного, а простая человеческая потребность, что он, в конце концов, не одинок в своих ощущениях. Его взгляд в этот момент был сосредоточен на ней одной и выражал скорбь всех ужиков мира. Ольга глубоко вздохнула: — Неужели недостаточно того, что ты сам все видишь и понимаешь? Или тебе обязательно надо, чтоб я сказала это вслух? — в голосе ее слышалась смесь отчаяния и мужественности. Иван посмотрел куда-то в сторону: слова ему были уже не нужны. Да, он был не одинок. Пусть он заставил Ольгу переживать сейчас, но убедился, что она чувствует то же самое. Волна нахлынувшей нежности от ее признания вдруг отдалась тупой болью в груди. К горлу подступил предательский комок. Иван горько хмыкнул. Он снова поднял взгляд на лицо сватьи: в глазах ее стояли слезы. Одним движением Иван притянул Ольгу к себе. Она молча прижалась к нему и сцепила руки на его спине, под жилетом. Крепко зажмурившись, Иван глухим голосом произнес ей на ухо: — Прости, я просто хочу, чтобы ты была рядом. Ольга замотала головой и только крепче к нему прижалась. — Я и так всегда буду рядом… Мы же одна семья. А большее… Ну пойми, мы не можем… Это ни к чему не приведет. У нас же… — Знаю, знаю, — Иван кивнул, прижимаясь лицом к ее виску, — семья, дети, внуки, — он замолчал на несколько секунд, а затем неожиданно тихим голосом добавил: — Ты только не гони меня. Ольга обхватила руками его голову и в нежном порыве прижала к себе; зарыла ладони в редеющих волосах и практически прошептала: — Вань, ты слишком много лет был ближе, чем все остальные, чтобы я тебя сейчас гнала. Чувствуя на своем плече его тяжелое дыхание, Ольга продолжала гладить Ивана по голове. В курилке воцарилась тягостная тишина, лишь из приоткрытого окна напротив иногда слышались далекие голоса рабочих. В таком положении они простояли несколько долгих минут. Затем Ольга подняла лицо и ласково провела по Ваниным щекам тыльной стороной ладони: — Нам пора. До машины шли тихим, напряженным шагом. Никто из них не проронил ни слова, но каждый чувствовал витающую в воздухе недосказанность. Уже у машины Иван отдал ей сумку с вещами, после чего они обменялись скромными «Пока». В тот момент, когда Ольга уже готова была развернуться, Иван неожиданно перехватил ее свободную руку. — Оля, — он привлек ее к себе за талию. Сумка с вещами полетела вниз. Она поймала его болезненный взгляд. Иван сжимал ее руку почти до боли, как будто пытался сдержать самого себя. Ему было крайне тяжело сейчас — Ольга чувствовала это буквально кожей. Она видела, как он мечется, как пытается перебороть свои чувства, а точнее их осознание. Ей невероятно хотелось помочь Ивану, облегчить эту тяжесть. Но в то же время Ольга осознавала, что бессильна. Ей было безумно мучительно отпускать его, но так было нужно: если у кого-то из них двоих и хватало мужества признать всю безнадежность ситуации, то у нее. — Пожалуйста… пожалуйста, миленький мой, родной, не мучь ты меня, не заставляй выбирать между невозможным, — обхватив его голову руками, шептала она сквозь слезы и параллельно покрывала мелкими поцелуями его щеки, нос, лоб. Губ она избегала сознательно. — Потом будет больней… Не мучь меня и себя не мучь… Ольга знала, что врет, прежде всего, самой себе. Больно было уже сейчас — до такой степени, что прикуси она себе губу до крови, со всей силы, ничего бы не почувствовала. Физическая боль просто бы растворилась в огромной душевной ране. Она медленно убрала руки с его лица, он также медленно выпустил ее из объятий. Их взгляды пересеклись на прощание. Весенний ветер раздувал светлый шарф на ее шее, будто подгоняя к расставанию. Но стоило Ольге развернуться, как Иван наклонился над ее ухом с фразой: — И запомни: мне больше нравится, когда ты настоящая. Чего ему стоило сказать это самым обыденным голосом, Ольга не знала. Но его интонация — спокойная и практически смирившаяся — только оттенила всю безысходность их положения. Она ушла, даже не оборачиваясь. Иван остался стоять у машины, облокотившись правой рукой на раскрытую дверцу. На автомате потянулся к пачке сигарет и до самой двери провожал взглядом ее уверенную и статную походку, в которой, наверное, только он один на свете мог различить боль и надломленность. Иван никогда не узнает, что от его слов Ольга сначала искренне улыбнулась, а затем уходила, глотая в этой улыбке слезы. Слишком сложно стало все в последнее время, слишком запутано. Обстоятельства давили, а сложившаяся картина угнетала своей несправедливостью: так много мыслей и желаний и так мало возможностей.

~

Густые корабельные сосны за окном автобуса с периодичной монотонностью сменялись полями и голой трассой, то заслоняя солнце, то вновь открывая его слепящие лучи. Так же и мысли Кати беспорядочно прыгали с сегодняшнего дня на предыдущие. Отталкивались от Сережи, нехотя перелетали на Лешу, а затем снова рикошетили в сторону первого. В институте она не появлялась вот уже второй день, игнорировала Сергея — третий. Последний раз они виделись в четверг, перед тем как она уехала с Лешей в Кучугуры. С пятницы она просто перестала ходить на пары и отвечать на Сережины сообщения, а в субботу весь день сбрасывала его настойчивые звонки. Катя сама не знала, зачем устраивает эти «кошки-мышки», зачем так резко начала избегать Сергея и насколько это правильно с ее стороны. Он ведь не виноват, что все так сложилось: сначала они с Лешей поссорились, а затем сама Катя дала слабину и позволила себе увлечься. Возможно, прямо сейчас своим молчанием она не просто делала Сереже больно, но разрушала светлое чувство, которое начало между ними зарождаться. Запах машинного масла в автобусе становился навязчивым и, смешанный с пылью, щекотал горло. Женщина на соседнем кресле то и дело перекладывала на коленях огромные сумки. Катя уперлась головой на оконную раму и раздраженно вздохнула. Боже, почему тогда, в столовой, она не отбрыкнулась от Сергея? Не убрала его руку? Зачем позволила себя покормить?.. Получается, сама же дала ему надежду своим поведением, а теперь просто не выходит на связь. Глупая. Глупая. Глупая! Да, с того дня она не виделась не только с Сергеем — с Лешей тоже. Но в этот раз его молчание почему-то не выводило из себя, не обижало и даже почти не задевало — скорее вызывало легкое недоумение. Катя сама не понимала, что творится у нее внутри. Она ведь уже была почти готова порвать с Лешей, переступить черту невозврата в отношениях с ним. Но разговор с Женей немного остудил ее пыл и, несмотря на то, что заострил неразрешимое противоречие, все-таки позволил посмотреть на происходящее чуть со стороны. Поэтому Катя была даже рада, что Леша пока не звонит — у нее хотя бы появилось время подумать и немного разобраться в себе. Тогда, после больницы, они с Ольгой завезли Женю, а сами поехали домой. Убрали таблетки, разбросанные у дивана, попили чай в тихой кухне и уставшие разбрелись спать. На следующий день тетя Оля взяла отпуск за свой счет, и два дня они по очереди дежурили у папы. Хотя он и чувствовал себя лучше, оставлять его одного не хотелось никому из них, и в первую очередь Ольге. Катя мысленно держала кулачки, наблюдая, как заботливо тетя Оля поправляет папе подушку. Она очень надеялась, что теперь у них все наладилось и можно спокойно выдохнуть. В другое время папа, конечно бы, убил Катю, узнай о ее пропусках, но как раз сейчас он сам был слабее мухи и не мог позволить себе таких нагрузок. И язык не поворачивался сказать «к счастью». Однако сложившиеся обстоятельства оказались неплохим поводом не появляться в институте, а значит, не видеться с Сергеем. Пятницу и субботу Катя провела в разъездах между больницей и домом, а сегодня у нее была другая уважительная причина — Ольга попросила ее съездить в Кучугуры и забрать от Будько свои вещи. Катя готова была победно хлопать в ладоши, радуясь, что тетя Оля возвращается насовсем, и ехать хоть на другой конец земли по такому случаю. Ведь, чем быстрее она бы передала папу на попечение Ольги, тем быстрее и спокойнее смогла бы заняться своей личной жизнью. Екатерина вздохнула и с легкой улыбкой на губах провела пальцем по пыльному стеклу. Хотя бы одной проблемой станет меньше. — Кучугуры! — неожиданный крик водителя спугнул ее задумчивое состояние. Они затормозили у остановки. Катя схватила сумку и поспешно выскочила из автобуса. Знакомая улица встретила ее сухой наклонившейся акацией и зарослями травы вдоль широкой дороги. Не менее знакомый за поворотом виднелся ларек, слышался ленивый лай собак, гул людей с автовокзала. Продолжая блуждать мыслями по прошедшим дням, Катя не заметила, как три квартала остались позади. Слева уже виднелся Будьковский дворик, а справа… Лешин забор. Не успела Катя поймать себя на смятении, как заигравшая мелодия вдруг отвлекла ее. Она вытащила из сумки телефон — звонила Ольга. — Але, — Екатерина приняла вызов и вдруг услышала на другом конце упавший, какой-то безжизненный голос мачехи. — Катюш, тут такое дело… В общем, Иван Степанович уже привез вещи. Прости, что дернула тебя… Можешь ехать домой. — Окей, — Катя насторожилась. — Теть Оль, у вас все в порядке? Вы что, плакали? — Нет, все хорошо… давай, — Ольга поспешно завершила звонок. Катя посмотрела на погасший экран и чуть не выронила телефон из рук, когда рядом раздался мужской голос: — Привет. Она обернулась. Как по заказу, перед Катей стоял один из виновников ее путаных мыслей. Леша виновато улыбнулся и почесал макушку. С пакетом в руках — он явно возвращался из магазина. Екатерина успела подметить на Леше свежевыстиранный и тщательно выглаженный батник, ревностно надеясь, что поухаживала за ним мать. — Ты как тут? Катя растерянно кивнула на телефон: — Да вот, тетя Оля попросила вещи ее забрать. Леша тоже кивнул, угукнул и, явно не желая отпускать Катю, указал на деревянную лавку: — Шо, может, это… присядем? Не отвечая ни слова, Беркович подошла к забору и опустилась на лавочку в тени виноградника. Леша поспешно сел рядом и снова заговорил: — Вообще-то я сам хотел тебе звонить. — Только звонить? — Да не, разрешила бы — шо, и приехал бы, конечно, — Леша осторожно улыбнулся, будто нащупывая грани дозволенного. — И с чем же хотел пожаловать? — Катюнь, ты это, прости меня. Шо-то конкретно тупанул, признаю. Леха запустил пятерню в короткие волосы. Руки и лицо у него подзагорели, и теперь мягко и приятно отливали на солнце бронзой. Катя проморгалась и фыркнула как можно пренебрежительнее: — Ага, причем аж два раза. Лех, на одни и те же грабли!.. — она осеклась и вдруг не сдержалась от продолжительного вздоха. Ее пренебрежение сдулось вмиг, как воздушный шарик. Грустно усмехнувшись, она подняла к Алексею глаза. — Скажи, ты вообще как ко мне относишься? — В смысле? Люблю, конечно. Катя поджала губы и задумчиво потупила голову. Спокойно смотреть на Алексиса она не могла — к ее намерению казаться строгой примешивалась какая-то неопределенная тоска. Былое оскорбление почему-то сменилось огорчением, обида улетучилась, и Катя даже не знала, где ее искать. Она с удивлением осознавала, что просто рада его видеть. — Любишь… А тебе не кажется, что твои косяки — это устойчивая закономерность, а не просто случайность? — Шо? И снова прозвучала невеселая усмешка. Катя махнула на Леху рукой. — Катюнь, — он поймал в воздухе ее руку и притянул к себе, — Катюш, я знаю, шо вел себя как последний дурень, шо обидел тебя сильно и вообще, как это… неправильно расставил приоритеты, во. — Рада, что ты это понимаешь. Катя вдруг поймала себя на том, что говорит не свойственными ей, слишком что ли взрослыми фразами — неужели нахваталась у тети Оли? Интересно, а Леха про приоритеты от себя говорит или тоже Женька уже успела грамотно промыть ему мозги? Она оперлась спиной на забор и ковырнула каблуком сухую землю. Леша поднял ее руку, прежде покоившуюся меж его ладоней, и начал поглаживать. Еще недавно Кате казалось, что Сергей стал в ее жизни теплым цветом, а Леша наоборот — холодным. Но сейчас его прикосновение отзывалось настолько приятным теплом и светом внутри, что она не могла совладать с собой. И просто чувствовала, как медленно тает. — Катюнь. С трудом сдерживая улыбку, Катя лениво отозвалась: — Чего тебе? — Ну, Катюнь, — промурлыкал Леша, — давай мириться, а? Катя прекрасно знала эту его елейную интонацию, которой Леха всегда вымаливал у нее прощение, и Алексис так же безошибочно знал, когда ее уже можно пускать в ход. — Эх ты, Леха-Леха, — она пригрозила ему указательным пальцем и все-таки коснулась бронзового плеча. — Учти, ты на испытательном сроке. Алексис бодро выпрямился и приложил руку к воображаемому козырьку: — Yes, мадам! Не подведу вас. Будто радуясь примирению вместе с ними, в такт Лешину возгласу зашелестел виноград за спиной. Ветер потрепал Кате волосы, и она привычным движением откинула длинные пряди назад. И тут же словила на себе застывший взгляд Алексея и медленное движение кадыка, повторившее его вязкое сглатывание. Уголки ее губ дрогнули — Катя обожала, когда Леха — вот так, как сейчас, — замирал от восторга и явного желания, обожала производить на него впечатление и благодарила себя, что надела сегодня блузку на бретельках, в которой чертовски выигрышно смотрятся ее оголенные ключицы. Леша не выдержал и, закинув руку Кате на плечо, притянул ее к себе. Крепко чмокнул в макушку и потерся кончиком носа о мягкие пряди. Катя улыбалась как дура. — Катюх, — вдруг услышала она над своим ухом, — а раз такое дело… поехали на море? Беркович удивленно вскинула бровь и слегка приподняла голову, стараясь разглядеть в Лешином лице признаки шутки или же правды. Заметив недоверие, Алексис тут же напустил на себя гордый вид. — А шо, я, считай, деньжат поднакопил. Квартиру ты все равно пока не хочешь, а эти проблемы с родней тебя по-любому утомили. Но ее скептичный взгляд не исчез, а казалось, напротив, стал еще тяжелее. И Леха поспешил заверить: — Да не, я не в том смысле. Я в плане того, шо тебе отдохнуть не помешает. Съездим на три дня, покупаемся, фруктов пожуем, шведский стол, все дела. — Море? — только и спросила Катя. Она помнила Женькины слова в больнице и раскрытый ею сюрприз. Но услышать сейчас то же из уст Леши как-то не ожидала. Катя по опыту знала, что Лехины слова нужно делить на два и вычитать еще пятьдесят. — Ну, там не совсем море, конечно… лиман скорее, — предчувствие ее не подвело. — В смысле санаторий на берегу лимана… Леша замолчал и горестно вздохнул, судя по всему, опасаясь, что его сюрприз вышел не таким уж и крутым. Катя еле сдержала смех — теперь она точно узнавала своего парня. — Я уже и путевку забронировал, и отгулы взял, — будто невзначай произнес он куда-то в сторону. — Ага, то есть, что я соглашусь, сомнений даже не было? — она изо всех сил старалась придать голосу серьезную интонацию, а лицу — важное выражение. Ей ужасно хотелось помучить Лешу. Он виновато заулыбался, искоса поглядывая на Катю и тут же переводя взгляд. Он стиснул Катину руку в своих ладонях, а затем начал еще активнее ее наглаживать. — Молодец какой, а у меня вообще-то универ. Леха вдруг выпрямился и со свойственной ему прямотой и простодушием заявил: — Ну, прогуляешь три дня, шо там? Эта его простоватость всегда сбивала Катю с толку. Сбивала и обезоруживала. Еще тогда, на поле для пейнтбола, в шестнадцать лет. Она неосознанно, каким-то задним числом, понимала, что сама точно такая же — сумасшедшая, ветреная, легкомысленная. Что-то, необъяснимое словами, роднило ее с этим жизнерадостным и безбашенным… Алексисом. В это мгновение он казался ей таким родным. И Катя согласно вздохнула: — Ну прогуляю… Хотя я и так там второй день не появляюсь. Она снова устроилась на его плече, заменив желанный визг радостным вздохом. Леша продолжал неторопливо поглаживать ей запястье большим пальцем. Катя посмотрела на их сплетенные руки — настолько хорошее и знакомое ощущение. Ведь точно так же Леха гладил ее и держал за руку, когда еще не смел надеяться на большее. Она редко возвращалась к воспоминаниям того — их первого — лета и даже себе не признавалась, что помнит все до мелочей. Помнит, как нелепо он пригласил ее на первое свидание, и как они в итоге всю прогулку заливались смехом. Как весело ездили вдвоем на речку поздним августом, как ржали на весь кинотеатр. Смех стал их спутником и в дальнейших отношениях: они смеялись, когда первый раз целовались, когда она поступила в институт, когда завалила первую сессию… У нее столько всего с ним было в первый раз — поход в клуб, настоящая пьянка, первый секс. Их столько всего связывает, что даже не объять словами. Воспоминания стали всплывать одно за другим. Как Леха ради нее приехал в Буковель, притащил этого огромного медведя — он до сих пор сидит в ее комнате, на квартире у матери. И чего ей тогда стоило уговорить родных переть этого медведя домой, через полстраны! Вспомнилось, как они с Лехой лазали по заброшкам где-то на окраине Кучугур, как убегали от собак, и как на следующий день она скрывала от папы свои первые в жизни засосы… И как она может променять эти драгоценные воспоминания, эти три года, полных жизни и восторга, на одно мимолетное чувство влюбленности… И к кому? К какому-то почти незнакомому парню. Хотя и очень хорошему, доброму, ласковому, семейственному… Катя мотнула головой, отгоняя непрошенные мысли. Подняла на Лешу глаза и вдруг сама потянулась за поцелуем. Удивленный, он затем начал что-то спрашивать. Шевелил губами, вскидывал брови на ее странное молчание, но перед Беркович мелькала сцена из немого кино — ни одно слово не долетало до ее сознания. Все-таки Женя была права. Разрушать легче, чем строить. А построить они успели немало. Кате впервые стало страшно от мысли, что этот смешной кучугурец может исчезнуть из ее жизни. Она никогда не думала, что привязалась к Леше так сильно. — А? — ощущая, как Леха трясет ее за плечо, Катя наконец вынырнула из воспоминаний. — Как там папа, говорю? Она задумчиво пожала плечами: — Уже стабильно. Но в больнице придется недельку полежать, — Катя сорвала листик винограда, щекотавший ей шею. — Тетя Оля даже отпуск за свой счет взяла. Она покрутила в руках лист, провела пальцем по его узорчатым венам и чуть шершавой поверхности. Оторвала боковой усик и машинально выкинула на землю. — Леш, а квартиру обязательно откладывать? Может, и вправду переедем? — спросила Катя настолько тихо, что даже сама с трудом различила в своем голосе радость и надежду на положительный ответ. Леха выпрямился и замер. Проморгался пару раз и растянулся в глупой улыбке, на манер коня Юлия. — Шо серьезно? — Леша будто не верил своим ушам. — Катюшенция моя! Да я это шо… в смысле того… это хоть завтра! Он вдруг спрыгнул с лавки, хлопнул в ладоши и станцевал пару нелепых движений, чем поднял всю пыль в округе и вызвал у Кати улыбку. А затем плюхнулся рядом и переполненный эмоциями, умудрился наступить ей на ногу. Беркович ойкнула и посмотрела вниз. Его старенькие синие кеды, тоже ужасно ей знакомые, все еще приплясывали от радости, а ее лаковые босоножки от Амедео Тестони покрылись слоем пыли. Раньше она всегда спешила отвесить Лехе подзатыльник, если он пачкал ей обувь. Но сейчас Кате впервые хотелось смеяться. — Лех, вот как это у тебя получается? Он пожал плечами: — Ну, вот такой крутой мачо тебе достался.

~

Прежде чем возвращаться в палату, Ольга заглянула в туалет на этаже. Стараясь не задеть макияж, влажными ладонями охладила лицо. Усердно проморгалась, глядя в зеркало. А потом позвонила Кате, сообщив, что вещи уже привез Иван Степанович. И все равно, заходя в палату, она чувствовала, что сердце ее не на месте. Мысли витали в районе курилки, ладони ощущали шершавость его щетины, на губах медленно таял привкус сигарет. Ольга посмотрела на сумку в своих руках и замерла — перед ее глазами снова стоял тоскливый взгляд Ивана, в ушах звучал его прощальный шепот. Все это было как в тумане, и, казалось, происходило не с ней и вовсе не десять минут назад. Нахмурившись, Ольга одним движением кинула сумку на диван и машинально улыбнулась мужу. Отвечая на Сашины расспросы рассеянным кивком, она снова села на стул возле его кровати. Чтобы отвлечься и забить сигаретный запах, взяла последний апельсин. — Олечка, — позвал он в третий раз, и она так же в третий раз кивнула. — Да, Саша, я тебя слышу. Сухость в глазах от недавних слез мешала видеть перед собой четко. Она не решалась поднять на Сашу красноватые глаза, и потому нарочито усердно занялась апельсином, да и тот чистила почти на ощупь. Со стороны казалось, что все вернулось на круги своя: Ольга снова сидела возле больничной койки супруга и, как любящая жена, чистила ему цитрусовые. Только за этот час в душе Ольги успело в очередной раз все перевернуться, да и апельсин на сей раз предназначался не Саше. — Оль, я тебе тут рассказывал, как собирался ехать в Министерство, как ко мне Заболоцкий заезжал… — Заболоцкий? — знакомая фамилия на сей раз вырвала Ольгу из собственных мыслей. — Его еще тут не хватало. Когда заезжал? — В среду, я же тебе рассказывал, — немного растерянно протянул Беркович. Ольга надеялась, что уже пережила самые сложные моменты сегодняшнего дня. Но ощущая теперь в голосе Берковича настораживающие нотки, постаралась сосредоточиться на происходящем. Александр протянул руку к тарелке, но Ольга импульсивно отправила в рот все три дольки. Не чувствуя вкуса и не замечая недоумения на лице Саши, она кивнула, показывая, что готова слушать дальше. — Собственно, мне нужно еще кое-что тебе сказать. Что-то важное. Оставшись без апельсина, Сан Саныч сложил на груди руки и вздохнул. — Собственно, есть информация, что моя голова под угрозой и вот-вот может слететь с плеч. — Ольга замерла с полным ртом, весь ее непонимающий вид невербально говорил ему: «Беркович, твои метафоры меня напрягают. Либо выражайся яснее, либо я тебя сейчас покусаю». И Беркович сказал прямо: — Оля, меня хотят снять с должности. — Еще чего не хватало. Это точно? — Ну ты же знаешь, Дима к нам просто так не заезжает. Собственно, я поэтому в Министерство и собирался, наведаться к Миллеру. Собственно, — у Ольги начинало резать слух от количества вводных слов в его речи, но она постаралась сдержать раздражение, — я и переживать из-за этого начал, — Саша указал рукой в область сердца. — Господи, это когда-нибудь закончится? — прикрыв глаза, умоляюще кинула Ольга куда-то в пространство. Сан Саныч виновато улыбнулся и слегка развел руками: — Ну, Олечка, всякое в жизни бывает. — Да уж, покой нам только снится, — Ольга лихорадочно провела рукой по лбу и волосам. — Давай рассказывай, что там случилось. Что Заболоцкий говорил? И Сан Саныч, удивленный, что Ольга прослушала всю предысторию, которую он так долго готовил, принялся рассказывать все с самого начала.