Диссидент

Аккен Гара и Горда Ойян молча идут по белому мостику на высоте чуть больше дюжины метров над городом. Воздух свеж и прозрачен, по тёмному предутреннему небу «плывут» еле заметные радужные разводы защитного купола, далеко внизу синеют в темноте белокаменные стены домов да светятся оранжевым и жёлтым редкие окна горожан, не желающих спать. Хранители и сами сейчас для какого-нибудь случайного наблюдателя с земли выглядят как два маленьких сияющих зеленоватых пятна, медленно парящих в темноте и плавно спускающихся где-то на юго-востоке — в районе особняков со множеством башенок и знаменитых на всю Харумбу зачарованных садов. Здесь стоит родовой дом Аккен Гары Цан Тебела, сюда он настойчиво ведёт своего иллеийена, не желая в эту ночь снова отпускать его от себя. Желание его понятно и объяснимо, но Горда Ойян рассеян и задумчив. Он очень старается не смотреть по сторонам, особенно вправо, где высится трёхэтажный роскошный дом[1] с громадными овальными окнами с зеркальными стёклами и витражами, плавно изогнутыми карнизами, напоминающими наплывы густого фруктового крема на ярусах сладкого пирога чочмо[2]. Это особняк его семьи, где под одной крышей живут представители всех поколений Абуан Найя, начиная с самого Великого Хранителя Ра Райяна Кави Алиаскара Ниса Цан Куэны. Горда Ойян Цан Марай и сам обитал там ещё совсем недавно, но однажды пожелал отселиться и впредь жить отдельно, желательно, на другом краю города. А между тем, вон за теми тремя окнами — в его бывшей малой спальне — как будто кто-то ходит, а на лазурно-белом балконе выставлен цветок с пышными кудрявыми соцветиями — своего рода приглашение, знак для него, Горды Ойяна, что его ждут в родном доме, зовут вернуться, если вдруг он будет проходить мимо. Хранитель Открывающий Врата зажмуривается на секунду, отгоняя непрошеные мысли: он не хочет думать, что Аккен Гара, никогда не одобрявший импульсивного решения своего протеже жить отдельно от семьи, специально повёл его этим путём. — Ты идёшь не туда, иллелийен, — слышит Горда Ойян, недоумённо смотрит на друга и понимает, что свернул и стал спускаться слишком рано, немного не дойдя до жилища Аккен Гары. — Я заметил, как ты посмотрел на свой прежний дом. Тебя там ждут. Хочешь вернуться? — Ни в коем случае, — тут же, не задумываясь, отвечает Хранитель. — Мне же не придётся ещё и тебя убеждать в том, что я отселился от них навсегда? Они считают, что лучше знают, как и где мне жить, — не скрывая недовольства, говорит он, немного думает и добавляет: — И почему ты думаешь, что меня ждут? — Ну так — цветок на балконе... — Откуда ты знаешь про это? Я не помню, что рассказывал тебе о том, что значит цветок на балконе. — Ты и не рассказывал, — осторожно отвечает Аккен Гара, приближается к другу и переплетает свою руку с его. — Я не от тебя узнал об этом, а от Алиаскара Нисы Цан Куэны. Знаешь, я навещаю твоего родственника чаще, чем ты. — Ух ты, сам Великий Хранитель осведомлён о моих делах! — ехидно комментирует Горда Ойян и вдруг подозрительно взглядывает на своего партнёра. — Я не знаю чего-то очень важного? Зачем ты к нему ходишь? Сговариваетесь о чём-то за моей спиной? Аккен Гара быстро отводит взгляд, прикусывая губу и явно соображая, что ответить. — Опыт перенимаю. Алиаскар Ниса Цан Куэна успел накопить его немало, за пятьсот-то лет, — натужно усмехается он. — Надеюсь, ты помнишь, я стану следующим Великим Хранителем. Моя очередь уже через полгода. — Про «великого хранителя» слышу впервые. Мне, как самому младшему в семье, эта должность, скорее всего, не светит — поэтому и за очередью не слежу. Аккен Гара отворачивается. Он слегка обижен на невнимательность иллелийена к нему и не отвечает. — Сделаю вид, что поверил про опыт, — тихо бурчит Горда Ойян себе под нос, поняв, что друг не ответит, но тот его всё равно слышит. — Хорошо. Тогда, может, ещё сделаешь вид, что ты рад здесь быть? — просит, взбодрившись, Аккен Гара, впускает гостя в свой дом и показывает ему дорогу в личные комнаты, хоть тот и так её прекрасно знает — не в первый раз здесь. — А я рад? — спрашивает Горда Ойян, снимая и откладывая в сторону свою зелёную мантию. — Если пока и нет, то скоро определённо будешь, — выдыхает Аккен Гара на ухо другу, подойдя сзади, и кладёт ладони ему на бока, сжимает их чуть-чуть и вызывает у любовника тихий короткий выдох. Он знает, что Горда Ойян не любит щекотку, но ничего не может с собой поделать — иногда, очень редко, ему хочется подцепить несносного Хранителя, заставить его обратить на себя внимание, когда тот начинает хмуриться или отвлекаться. — Я воспользуюсь твоими купальницами, — поспешно говорит Горда Ойян Цан Марай и ловко выскальзывает из рук друга, которые уже успели забраться под его тунику и удобно улечься, левая — на солнечном сплетении, правая — на животе. — Нет, иллелийен, нет, — умоляюще говорит Аккен Гара, снова хватает вывернувшегося из объятий любовника и крепко притискивает к себе, сам прижимаясь грудью к его спине. Он мысленно умоляет его не уходить, не отталкивать. Он абсолютно уверен, что Горда Ойян прекрасно чувствует его желание. Он даже готов настаивать, чтобы его друг и партнёр сейчас остался с ним. — До утра три часа. Это время я хочу потратить на то, чтобы любить тебя. Медленно. Глубоко. Как тебе нравится. Ты всё ещё хочешь уйти? — Я устал, — тихо отвечает Горда Ойян. — Я даже во сне работал — сон у Фааху Айдо за отдых не считается, поэтому... Хранитель, конечно, возражает, но почти сдаётся на уговоры друга, потому что очень хорошо знает, как Аккен Гара любит. Его любовь — это восхищение, это преклонение перед любовником, почти как перед божеством, это такие ласки, от которых можно забыть не только всё вокруг, но даже себя самого. В моменты близости он может высекать из партнёра искры, если пожелает, и может плавить и разбирать его на части, каждая из которых будет стонать от удовольствия и страстно молить, чтобы всё это не кончалось никогда. — Аккен Гара, ну правда!.. — смеётся Горда Ойян Цан Марай, когда друг поворачивает его к себе лицом и поочерёдно приникает губами к макушке головы, рту, глазам, носу, ушам, прижимает ладони к его паху и ягодицам, одновременно шепча шипящие слова защитных заклинаний — как бы опечатывает их, чтобы разбуженная энергия сексуального возбуждения не растрачивалась, не «вытекала» впустую. Хранитель не рыпается, спокойно наблюдает, хоть и понимает: если его любовник начинает ставить ему психическую защиту — это прелюдия, это значит, что он настроен серьёзно и намерен идти до конца. По-хорошему, ему и самому надо бы сделать то же самое для Аккен Гары, но он не хочет. Горда Ойян медленно оседает на ковёр и опирается поясницей на низкую кровать друга. Аккен Гара опускается следом за ним и медленно снимает с него тунику, стягивая её через голову. Покрывает лёгкими дразнящими поцелуями его грудь, с удовольствием улавливая еле слышный, протяжный стон. Младший кейифай невольно подаётся телом навстречу ласкающим губам, но тут же отстраняется, словив недоумённый и недовольный взгляд старшего. Каждый раз после близости с Аккен Гарой, Горда Ойян чувствует себя переполненным, не столько соками любви, которыми тот щедро делится с ним, сколько радостью, штормящей энергией, переживаниями такого порядка, что самые могущественные угуландские маги описали бы их, скорее всего, как слияние со Стержнем этого Мира, если бы оно было возможным. Его руки, ноги, лицо сияют, как будто изнутри; глаза видят одновременно и девственные леса Суммони, и массивные, величественные замки-острова; уши слышат и рокот бубна арварохского шамана, и музыку синего урдерского камня; нос обоняет и ванильные запахи кондитерских самого большого города Угуланда, и даже зловоние стойбищ энго на границе пустыни Хмиро. Такой силы и остроты ощущений Горда Ойян Цан Марай не достигает ни в каких других случаях. И обычно ему это нравится. Но не сейчас. Сейчас всё, что он хочет, так это лечь и уснуть без сновидений. Хранитель закрывает глаза, но тут же снова открывает их — Аккен Гара стягивает с него штаны. Горда Ойян опирается локтями на кровать и приподнимает таз, чтобы любовнику было проще избавить его от последнего предмета одежды. Даже оставшись полностью обнажённым, кейифай не смущается и не закрывается, позволяя Аккен Гаре широко развести его ноги и усесться между ними. Раздевшись сам, какое-то время старший восхищённо рассматривает любовника, откинувшегося спиной на кровать и предоставившего ему всего себя, не подозревающего, как возбуждает такая доверчивость Аккен Гару. И он, конечно, возьмёт его. Возьмёт всё, что захочет, откроет, исследует и снова закроет. Он наполнит своего партнёра наслаждением, он сыграет на нём симфонию, он снова утвердится в нём — и тогда этот своевольный, шебутной кейифай не сможет забыть его, Аккен Гару, даже если ляжет к кем-то другим. — Так о чём вы там часто беседуете с Алиаскаром Нисой Цан Куэной? — как бы невзначай вдруг спрашивает Горда Ойян и хитро прищуривается, глядя на растерянное лицо любовника. Аккен Гара не понимает, что у него спросили, целых десять секунд, а потом собирается с мыслями, хмурится и честно пытается ответить, усмиряя недовольство другом: тот снова отвлёкся, причём намеренно. — Что ж, — ехидно говорит Аккен Гара, уставившись между ног партнёра, — по крайней мере, при мысли о Великом Хранителе ты тоже не возбуждаешься. — Буду, — смеётся Горда Ойян и кладёт руки на свои разведённые колени, — когда им станешь ты. — Значит, ты перестал грезить о внешнем мире? — спрашивает Аккен Гара, убирая руки от живота любовника — стратегическое отступление, не более, пусть почувствует мучительность незавершённой фигуры страсти, которую он начал выдавливать легкими нажимами на определённые точки на его теле. Старший кейифай улыбается уголком рта, наблюдая, как вскидывается младший, поняв, что ему чего-то не хватает. Только Горда Ойян быстро разгадывает эту хитрость и, фыркнув, решает сам завершить начатое. Он не собирается уступать партнёру, находит нужные места на себе и сам нажимает на них подушечками пальцев. Это крепкий живот, это гладкая внутренняя поверхность бёдер, это горячие подколенные впадины и углубления между пальцев ног — всё то, до чего не добрался Аккен Гара. — Я же уже говорил... ох... что слишком люблю Харумбу, чтобы уйти отсюда. А! — каждое прикосновение к себе Горда Ойян сопровождает шумным выдохом, сводя с ума любовника, смотрящего на это соблазнительное зрелище. Собственно, ему и притворяться не нужно: удовольствие, которое стремится показать старшему, он испытывает на самом деле. — Существует Устав Великих Хранителей, ты это хотя бы знаешь? — упрямится Аккен Гара, поддерживая глупую, затянувшуюся игру в провокацию и выдержку. И чтобы прямо сейчас не наброситься на любовника, он начинает медленно и глубоко дышать, одновременно проводя руками вдоль своего тела, сверху вниз, концентрируя силу в животе и ногах, опоясывая защитой ещё и себя. Горда Ойян коротко сдавленно хмыкает, заметив приготовления партнёра. Если до сих у него и оставались сомнения, то теперь он точно знает, что не сможет только подразнить любовника и уйти. Всё будет. Три неполных часа — это, конечно, маловато для того, что Аккен Гара Цан Тебел обычно делает с ним, но он это как-нибудь переживёт. — Так вот, я должен этот Устав выучить наизусть, хотя некоторые пункты меня, мягко говоря, озадачивают. Великий Хранитель этот Устав мне, можно сказать, преподаёт, — улыбается старший кейифай и придвигается к младшему так близко, что ноги у того вскидываются, а половые органы обоих тесно соприкасаются. Пальцами одной руки Аккен Гара надавливает на щёки партнёра, размыкая его губы, второй — мягко массирует где-то под его челюстью. Горда Ойян чувствует, как его широко открытый рот наполняется вязкой слюной, которую Аккен Гара тут же выпивает всю без остатка, всасываясь в него, словно он — единственный источник влаги в пустыне. «Какие пункты тебя озадачивают?» — хочется спросить Горде Ойяну, но его рот всё ещё в плену пальцев любовника, поэтому он ограничивается только вопросительным взглядом. — Вот вчера, например, Алиаскар Ниса Цан Куэна разъяснял мне суть требования быть родоначальником. Он сказал, что так как я не основатель Ида Магейна, но всё равно выбран следующим Великим Хранителем — значит, должен основать свой собственный род. «Значит, ты скоро начнёшь... о, да! дотроньсятамещераз!» — связные мысли у Горды Ойяна заканчиваются сразу же, как только Аккен Гара начинает целовать его в своей обычной манере — глубоко, с нажимом и настойчивостью. Но и возвращаются так же быстро. — Постой-ка! — непослушным языком, с кривой улыбкой говорит Хранитель, когда любовник, наконец, отпускает его лицо. — Это ведь значит, что тебе нужно будет придумать новую фамилию и сменить место жительства. Без нового родового дома род не получится. — Разумеется, — усмехается Аккен Гара и добавляет: — Не получится без фамилии, дома и детей. — Ну, насчёт последнего я тебе не помощник, — поморщившись, бросает Горда Ойян. Для него, как и для всех его сородичей, потомство не было ни смыслом, ни целью жизни. В сообществе Хранителей Харумбы они появлялись только по крайней необходимости, если, скажем, кто-то основывал новый род, как Аккен Гара, а это случалось очень редко. — Наоборот, иллелийен. Я никак не обойдусь без тебя, — шепчет тот, распускает свои волосы и укрывает ими обоих, словно плащом. Он прижимается к телу партнёра, непрерывно лаская его всем собой, лёгкими движениями бёдер задаёт ритм, который всегда, неизменно располагает того к ещё большей близости — физическому и духовному слиянию. Он знает, куда следует нажать, где надо погладить, потереть, что поцеловать или ущипнуть, чтобы извлечь из Горды Ойяна восхитительные звуки наслаждения и страсти, чтобы заставить его пожелать и, может, даже самому сделать следующий шаг. Но Хранитель Открывающий Врата остаётся если и не равнодушным, то весьма спокойным. Ласки пускают по нервам волны приятной дрожи, но отклик утомлённого тела не достигает своей обычной силы. И тогда Аккен Гара решает сменить диспозицию и отодвигается от любовника. — Развернись, иллелийен. Горда Ойян нисколько не удивлён, он знает, что делать. Он становится на колени спиной к партнёру и ложится грудью на постель, растягиваясь во весь рост и широко разводя ноги — удобная поза, несмотря ни на что. Аккен Гаре нравится, когда его друг так послушен, доверчив и открыт. Единственное, что смущает именно сейчас, так это то, что тот абсолютно не заинтересован в сексе. Очевидный сей факт не останавливает Аккен Гару, и он, снова придвинувшись к любовнику, проводит ладонями по его спине, по ходу отмечая, что релаксирующий массаж не нужен, — Горда Ойян и так расслаблен больше некуда. То ли сказывается богатый опыт и практика, то ли Фааху Айдо так качественно зарядили, точнее, разрядили, его своими техниками. Горда Ойян Цан Марай урчит от удовольствия, когда любовник массирует его вдоль позвоночника, начиная от лопаток, через поясницу и постепенно переходя всё ниже. Крестцу тот уделяет особенно много внимания, надавливая пальцами таким образом и в таких местах, что, не будь Горда Ойян сильно утомлён, он бы уже извивался в руках партнёра от прошивающих тело игл наслаждения, стонал бы в голос и, возможно, даже плакал. Этот массаж был таким безотказным приёмом, после которого Горда Ойян позволяет любовнику делать с ним вообще всё, что тому угодно. И Аккен Гара это знает. «Иллелийен...» — стонет младший, и в глазах Аккен Гары на миг темнеет, как от любого проявления нежности со стороны упрямого кейифайя. Он разводит ягодицы партнёра широко в стороны и несколько мгновений рассматривает открывшуюся картину — пока что крепко сомкнутый вход в тело любовника. О, он прекрасно знает и помнит, на что способно это узкое колечко мышц, так хорошо спрятанное в глубокой ложбинке между крепких ягодиц. Горда Ойян может сжать его так, что не выпустит любовника из себя до тех пор, пока тот не изольётся внутрь столько раз, сколько хочет он — практика, занимающая очень много времени, но в результате дающая чувство запредельной близости с другим кейифайем. А ещё это колечко, при должной подготовке — долгом массаже, втирании специальных составов и тщательном растягивании — может пропустить сквозь себя даже всю кисть партнёра целиком. Аккен Гара делал так трижды, всякий раз ловя себя на мысли, что готов так глубоко осязать и познавать своего любовника хоть каждый день. Но сейчас нельзя, потому что пока он продвигается в тёплое нежное нутро, обычно проходит много часов, потому что Горда Ойян долго приходит в себя после такого проникновения, потому что это слишком сильный опыт доверия и самоотдачи. Последнее — это именно то, что им нужно сейчас, Аккен Гара совершенно убеждён в этом. Он уже давно чувствует лёгкое отчуждение между ним и его другом: тот проводит с ним меньше времени, чаще уклоняется от близости, приводя причины, больше похожие на только что придуманные отговорки. Старший партнёр не понимает, что творится с младшим, но хочет это исправить. Очень хочет сказать ему «Смотри, как доверчиво ты впускаешь меня. Так почему ты избегаешь просто обычных встреч?» Когда Аккен Гара нежно дотрагивается до его входа, когда начинает методично разминать его снаружи, иногда погружаясь внутрь на одну фалангу, когда осознанно и неосознанно посылает ему определённые эмоциональные сигналы, Горда Ойян Цан Марай понимает, что именно тот хотел бы сделать. Он бы и не против, но... — Знаю, знаю, иллелийен, — в другой раз. Слишком мало времени, поэтому сейчас этого не будет, — слышит он тихий голос Аккен Гары, без труда уловившего направление мыслей партнёра. — Иначе ты везде опоздаешь. Каждый раз после близости его любовник, друг, наставник, покровитель в одном лице помогает ему укротить, усмирить бьющие через край эмоции, уложить их в мощные кольца энергии, свить из них тугую раскалённую пружину в груди, учит его, как использовать эту неисчерпаемую силу в повседневной жизни и направлять её на окружающих, располагая и привлекая к себе людей. Но сейчас выхолощенные эмоции не нуждаются ни в выражении, ни в укрощении, их, можно сказать, вообще нет. Есть лишь одно всепоглощающее желание, и это точно не желание предаться любви. — Ни этого... ничего не будет, — бормочет Горда Ойян и закрывает глаза, укладывая голову на согнутые руки. — Что ты сказал? — переспрашивает старший, наклоняясь ниже, чтобы на этот раз расслышать слова друга лучше. — Ничего не бу... — только и может повторить тот и, наконец, крепко засыпает, прежде чем Аккен Гара вынимает из него пальцы. Несколько секунд старший озадаченно смотрит на уснувшего любовника, и это обстоятельство совсем ему не льстит. Он размышляет, почему так получилось. То ли тот действительно слишком устал, то ли это он, Аккен Гара, сам поленился создать своему партнёру полноценную защиту, ограничившись беглой. Впрочем, результат был один и тот же: посапывающий во сне Горда Ойян, с которым он готовился сделать кое-что поинтереснее, чем просто поспать рядом. Бережно уложив друга в нормальную позу, Аккен Гара некоторое время любуется им. Он представляет, как его тело как будто растворяется, превращается в глаза, чтобы видеть, видеть, видеть, раз уж ничего другого не остаётся. Он мысленно выглаживает и выцеловывает эти руки, ноги, шею, вспоминает, как они пахнут и какой у них вкус, где эта золотистая кожа обычно прохладная, а где горячая, где почти просвечивает, а где светится ярким атласным сиянием. «Он всегда пахнет так сладко», — ловит себя на мысли Аккен Гара и поднимает с пола мешочек, в котором иллелийен носит конфеты. Тот почти пуст, и он понимает, почему его друг пошёл сегодня к Фааху Айдо. Если бы Аккен Гара этого захотел, то смог бы совокупиться даже со спящим партнёром, но все любовные техники, которые он знает, неизменно предполагают обязательное сознательное состояние всех участвующих сторон, сколько бы их ни было. Иначе это просто похоть — то, чего страшится каждый кейифай. Аккен Гара ложится рядом с Гордой Ойяном и вытягивается на широкой постели во весь рост. Он уже спокоен и умиротворён — всего пара минут дыхательных упражнений и кружка горячего чая из листочков и цветков дилияры[3] творят чудеса. Он отстранённо вспоминает строчки из давным-давно прочитанного и зачитанного трактата[4], почему-то пришедшего на память именно сейчас. «Нельзя быть похотливым. Надо уметь любить. Без любви никогда не найдёшь жизнь, а с похотью никогда не сможешь насладиться жизнью». Быть Хранителем Харумбы означает ежедневно, непрерывно ощущать на себе не просто благосклонное внимание Города, но нечто гораздо большее, стекающее и обтекающее широким тёплым потоком незримой энергии. Оно впитывается каждой клеточкой кожи, становится частью тела, крови — самой сущностью. Любовь к Хранителю места, где он рождается и живёт. В конце концов, она переполняет его, и он встаёт перед необходимостью передать её дальше, иначе... ну, понятно, что случается с сосудами, которые непрерывно пополняются, но никак не «тратят» своё содержимое. Поэтому каждый кейифай искренне любит каждого своего сексуального партнёра, даже если их набирается несколько за короткое время. Без этого никак. Без этого нельзя. Иначе он перекрывает путь энергиям, которые непрерывно текут в нём, сквозь него. Незавидна участь того, кто становится препятствием на пути любви. Он превращается в то или иное, в зависимости от того, каким образом нарушил поток: если обманул и предал — в законченного циника и мизантропа, если умертвил ради выгоды — в особо жестокого бессмысленного убийцу, если поддался похоти — в ненасытного насильника. Кейифайи верят, что, если сознательно и очень долго избегать любовных контактов, можно стать даже воинствующим асексистом — состояние души и тела столько далёкое и чуждое их природе, что они боятся даже говорить о нём. Кейифайев, перекрывших в себе потоки энергии, Аккен Гара лично не знает, но читал о них в Хрониках, но и там эти упоминания крайне редки. Если верить историческим записям, таких кейифайев было немного — всего двое, правда, в одно время. Очень давнее время. Харумба — живое существо — и она страдала тогда не меньше своих обитателей. Это была самая настоящая болезнь, но однажды Город Бессмертных справился с нею и, если и не выздоровел полностью, то как-то обезвредил тех двух кейифайев. И тогда же, сразу после, изъявил волю своим Основателям и Хранителям, чтобы теперь они селили в его пределах не только кейифайев и их потомков, но и представителей других рас Мира. Никто так точно и не знает, почему Харумба так захотела. Лишь Великие Хранители, много раз сменившие друг друга с тех пор, могли предполагать и догадываться, что Город просто ищет кого-нибудь, кто сможет его избавить от где-то как-то существующего очага болезни. Да, те двое не были убиты — нигде в хрониках об этом не сказано, и не были изгнаны — Аккен Гара знает это точно, со слов Алиаскара Нисы Цан Куэны, но точно. Великий Хранитель врать не станет. А если не захочет о чём-то говорить, то просто промолчит. Так и в этот раз: Великий Хранитель говорит, что это тайна, которую он, Аккен Гара Цан Тебел узнает, только когда сам займёт его пост. Не раньше. И следующие пятьсот лет он будет хранить скорее её, а не что-то или кого-то другого. Конечно, его любопытство остаётся на месте, да и недоумение — тоже. Сколько раз он за свою жизнь успевает побывать в должности Хранителя Заботящегося о Нуждах Харумбы! Сколько раз, с дюжиной других таких же, он регулярно обходит весь Город, находит и исправляет нарушения в его жизни, восполняет любой недостаток, снимает любой избыток — работа, становившаяся тем тяжелее, чем больше селится здесь чужаков. Но ни разу он не обнаруживает даже намёка на то, где находятся кейифайи-отступники и что с ними происходит. «Без любви никогда не найдёшь жизнь», — снова всплывает строчка трактата в голове Аккен Гары, и он вдруг понимает, что те двое в любом случае мертвы. Конечно, если с ними действительно произошло то, о чём говорят Хроники Харумбы. «Иллелийен», — с нежностью думает Аккен Гара, ласково уставившись на спящего друга, Горду Ойяна Цан Марая. Он очень надеется снова сблизиться с этим своевольным шебутным кейифайем так, как оно было в самом начале, когда энергия любви курсировала между ними почти осязаемыми и обоняемыми потоками. Он очень хочет ОСТАВИТЬ ЕГО ПРИ СЕБЕ НАВСЕГДА. Желание это, в общем-то, нехарактерно для кейифайев, и Аккен Гара на миг пугается его, прислушиваясь к себе: не чинит ли он препятствия потокам любви в себе. И ничего такого не обнаруживает. Зато осторожно накрывает своего друга собой, опираясь на локти и колени, какое-то время любуется мягко очерченным скуластым лицом, очень похожим на лица всех женщин семьи Абуан Найя, а потом нежно целует его в тонкий нос, в трепетные веки, под которыми скрываются удивительные глаза серо-лилового цвета, в изогнутые упрямо губы с глубокими тёмными ямками по бокам, благодаря которым было непонятно, улыбается тот или нет. Проходит чуть больше двух часов, и Горда Ойян просыпается, обнаруживая себя не совсем свободным. Его иллелийен крепко держит его правыми рукой и ногой и тихо посапывает ему шею, укрывшись с головой его длинными кудрявыми волосами. Спит. То, что это именно Аккен Гара вцепился в него мёртвой хваткой, Горда Ойян знает точно: никто больше так по-собственнически не относится к нему. Да и находятся они, на минуточку, в его, Аккен Гары, доме. — Мне пора навестить нового го... Нуфлина Мони Маха, — говорит Горда Ойян Цан Марай, бесцеремонно расталкивая своего друга и вытягивая свои волосы с него, из-под него и, кажется, даже из его пальцев и зубов. — Нового Нуфлина... — задумчиво повторяет проснувшийся Аккен Гара слова Хранителя. — А ведь и правда: он, в каком-то смысле, действительно стал новым. Интересно, этот человек испытывает по этому поводу хоть какую-нибудь радость? — Я знаю лишь то, что вестей о нём ждёт тот смешной парень на берегу, — быстро заявляет Горда Ойян, смотря сверху вниз на всё ещё лежащего партнёра, за легкомысленностью пряча напряжение от мыслей о предстоящем деле, намеченном им ещё вчера. — Спасибо тебе за кров и мягкую постельку. И за то... — кейифай прислушивается к своим ощущениям и тут же расплывается в улыбке, — что дал мне на этой постельке отдохнуть. Аккен Гара ещё некоторое время смотрит на дверь, захлопнувшуюся вслед за стремительно убежавшим по делам любовником, и улыбается тому, как мимолётно, но очень многозначительно, с обещанием, тот вжался пахом в его бедро перед тем, как вскочить с низкой кровати. В пору было подумать и составить план предстоящей интимной встречи, который Горда Ойян, конечно же, полностью проигнорирует: либо заведёт его до невменяемого состояния, не дойдя до дома всего пару кварталов, либо сам овладеет им, вёртко выскользнув из-под него в самый неподходящий момент. В этом случае неподходящим момент остаётся совсем недолго, потому что, когда иллелийен активничает, Аккен Гара быстро теряет голову, и сразу забывает о том, что у него вообще был какой-то дурацкий план. Но, как ему ни нравится размышлять и мечтать на эту тему, впереди важная встреча с Великим Хранителем и очередной урок от него же. С Алиаскаром Нисой Цан Куэной Аккен Гара видится чаще, чем его прямой потомок Горда Ойян Цан Марай. К новому дому Нуфлина Мони Маха Хранитель Открывающий Врата подходит в смутном, но всё-таки приподнятом настроении — так же себя «чувствует» и Харумба. Горда Ойян очень ясно это понимает. И это при том, что он пока ещё не занимает должность Заботящегося о Нуждах Харумбы. Тех-то ребят из-за магически повышенной чувствительности к состоянию Города, должно быть, сейчас вообще обуревают необъяснимая радость, взволнованность и неуёмная жажда действий. А у него — просто хорошее настроение. От того, что белые камни мостовой тихо, но звонко смеются и искрятся, едва ступишь на них, что игривые фонтаны брызгают в лицо ароматной сладковатой водой, стоит к ним приблизиться, что деревья и кусты в изгородях шалят, легонько хлестая ветками по икрам и ягодицам любого, проходящего мимо. Но Открывающему Врата нужны не Хранители Заботящиеся о Нуждах Харумбы. Он ищет кейифайя, который вчера занимался Нуфлином Мони Махом после него — Хранителя-Опекуна. Его он находит быстро, узнаёт, какой дом выбрал себе старый угуландец, и через полчаса уже лицезреет довольного Мони Маха. Тот, наверное, впервые за долгое время мог пройти от одной стены своей гостиной до другой, не полагаясь ни на чью помощь. — Удалённая во всех смыслах смерть и здоровые колени — великое дело, Хранитель, — скрипит Нуфлин, встречая кейифайя если и не с улыбкой, то с чем-то очень на неё похожим. — Вы хотите что-нибудь передать человеку, с которым прилетели на Уандук? — спрашивает Хранитель, уже не чувствуя себя рядом с этим бывшим колдуном так паршиво, как вчера, но и особого комфорта тоже не испытывая. Всё радостное нетерпение, разлитое нынче утром по улицам Харумбы, куда-то вмиг девается в доме, в котором живёт теперь угуландец. — А, этот мальчик всё ещё здесь? — хмыкает Мони Мах и несколько секунд молча смотрит на кейифайя, потом словно о чём-то вспоминает, разворачивается и подходит к столу: — Я сегодня рано проснулся — стариковская привычка. Записал тут кое-что. С этими словами он вручает Хранителю вчетверо сложенный листок настоящей бумаги, запечатанный сразу аж несколькими печатями, раз уж приходится обходиться без магии. — Это для него. Передайте. Пожалуйста. Мне было бы интересно узнать, как он воспользуется моей благодарностью... Горда Ойян Цан Марай ничего не отвечает на завуалированную просьбу старика, решив, что не его сейчас это дело — опекать горожан. Он пока что Открывающий Врата, а записку вызвался передать — чтобы иметь оправданную возможность вблизи рассмотреть и расслышать того паренька в чёрно-золотом балахоне. На подступах к Живым Пещерам его перехватывает Хранительница, отвечающая за связь Города Бессмертных и Мира. Именно она и такие, как она, принимает первое решение, кто из людей получит «приглашение» стать горожанином Харумбы с приятным бонусом в виде бессмертия. Именно она разъясняет Горде Ойяну Цан Мараю, почему фонтаны, растения и дороги этим утром так странно себя ведут: Харумба радуется и волнуется, потому что тот мальчик-маг на берегу ей чрезвычайно нравится. «Передай ему, Горда Ойян Цан Марай Абуан Найя, что он может прийти к нам за бессмертием в любое время». Примечания: [1] Прототипом родового дома Абуан Найя является так называемый «Дом Гауди» в Барселоне, Испания, в оформлении которого практически полностью отсутствуют прямые линии. [2] Традиционный многоярусный «свадебный» пирог, внешний вид которого должен соответствовать множеству правил, традиций и условностей сообщества Хранителей Харумбы. Диаметры ярусов пирога чочмо, от нижнего до верхнего, строго подчинены гармонической пропорции; количество «этажей» и, соответственно, высота пирога определяется суммой рангов семей жениха и невесты. Ранг семьи, в свою очередь, определяется занимаемым местом в очереди на должность Великого Хранителя. В Харумбе, на момент повествования, обитает двенадцать кейифайских родов, следовательно, самый высокий пирог чочмо мог бы иметь двадцать один ярус. Приготовить и тем более сохранить в целости такое кулинарное сооружение сложно, без магии не обойтись. [3] Кустарник, выведенный Хранителями Харумбы, встречается только в зачарованных садах Города и является одним из секретов, которые хранят тамошние кейифайи. Чай из его листьев и цветов в разных пропорциях имеет разные свойства: если листьев в «заварке» больше относительно цветов, напиток очень хорошо успокаивает; с увеличением количества цветов успокаивающие свойства усиливаются; чай только из цветов дилияры может притупить боль даже в сильном горе или трагедии. Мёд, добавленный в чай, придаёт напитку бодрящие свойства, порошок из пэпэо — галлюциногенные. Все рецепты с использованием дилияры собраны в «Книге Спокойных Размышлений», которая есть в личной библиотеке каждого Хранителя. [4] «Трактат о Четырёх Уровнях Любви» — самый распространённый труд древних кейифайев, объясняющий фундаментальные основы их существования. Своего рода пространное философское рассуждение и естественнонаучное исследование «в одном флаконе», в верности выводов которого каждый кейифай убеждается ежедневно.