Диссидент

— Кажется, ты всё-таки умудрился стать гостем Харумбы, незнакомец, — говорит Горда Ойян. Он чувствует, как «обрадованный» Город внутри него уже знакомо тянется к этому человеку, поэтому делает лицо и голос максимально бесстрастными. Чтобы не напугать ненароком. И тот действительно не пугается, только с интересом рассматривает кейифайя, полученную записку и снова кейифайя. Почему-то Хранитель кажется ему более занимательным, чем клочок бумаги, и Горда Ойян втихую наслаждается удивлённым и восторженным вниманием, которое с виду хрупкий парень, а в сущности сильный маг-Вершитель, обрушивает на него с такой непосредственностью. — Всего одну ночь, — мягко, но коротко бросает человек и пожимает плечами. Его физиономия при этом успевает сменить несколько выражений, одно за другим, и Хранитель задумывается: а нет ли в роду этого угуландского мага кейифайев — слишком уж подвижное и выразительное у того лицо, не такое текучее, как у него самого, но раскусить его сможет, наверное, даже тот, кто в физиогномике ничего не смыслит. — А может быть я просто спал и видел странный сон о белых мостовых Харумбы, сладкой воде её фонтанов и бесшумной походке её бессмертных жителей, как ты думаешь? — Может быть, — по-прежнему бесстрастно соглашается Горда Ойян, хотя изрядно удивлён таким предположением. В это место нельзя проникнуть в сновидении. — Имей в виду, если ты когда-нибудь захочешь скрыться от смерти за стенами этого Города, тебе не придётся платить деньги. — Спасибо, — слышит Хранитель искренний ответ, видит мягкую улыбку человека и впервые считает, что, наверное, чужаки в Харумбе — не так уж и плохо, если все они будут, как этот. — Но мне говорили, что Вершителям не светит такая разновидность бессмертия. «Почти ни о чём не думает, особо ничего не хочет. По-прежнему звонкий, но тихий и спокойный — совсем не такой, как вчера», — размышляет Горда Ойян Цан Марай. Он внимательно наблюдает за человеком, «читает» его и вдруг чувствует, как в его собственном сердце поселяется сожаление. Смутное, непонятное, и от того раздражающее, как назойливое насекомое. — Скорее всего тебя обманывали, — как можно спокойнее возражает Хранитель, делая маленькую, почти незаметную попытку переубедить молодого мага, и добавляет: — Вершители не так уж отличаются от прочих людей, что бы ни думали на сей счёт суровые угуландские колдуны, — и только через секунду понимает, что сказал не то: этому парню нравится думать, что он отличается от всех, нравится отличаться и не нравится, когда его приравнивают к остальным, и тем самым как бы делают незаметным. Таким достаётся меньше любви. Хранителю неожиданно неприятно думать, что после того, как этот парнишка улетит на своём неуклюжем летательном аппарате, он его больше никогда не встретит; понятно же, что этого разговора на берегу моря ему явно мало, знакомства такого рода, тяжёлые, в каком-то смысле, но интересные, хочется длить как можно дольше. «Ты никогда не будешь незаметным, даже не надейся. Это ж Великий Хранитель знает что такое!» Горда Ойян Цан Марай удивлённо всматривается в поминутно меняющие цвет глаза угуландца, видит в них какие-то невероятные обещания: свободы от правил, принятых кем-то, жизни вне стен, свежего воздуха, постоянных перемен. Эти мысли и образы для Хранителя Открывающего Врата новы и ему чужды, но чрезвычайно привлекательны. Ему хочется побыть рядом с этим человеком, задержать его разговором ещё хоть на какое-то время. Не слишком долгое — такой роскоши у Хранителя нет — потому что ещё немного, и Харумба внутри него окончательно взбушуется. Что подумает этот парнишка, если он, Горда Ойян, попытается околдовать его, чтобы тот согласился войти в Город, или вдруг станет учащённо дышать, покроется испариной и попытается якобы незаметно подойти к нему поближе? Вероятнее всего, примет за недоброжелателя или чокнутого, или за... за кейифайя, в общем — Горда Ойян в курсе, какой репутацией пользуется его раса в Мире. — А теперь уезжай, — почти резко говорит Хранитель, и неудовлетворённое любопытство человека глухим нытьём отдаётся в его собственной груди. — Харумба сейчас взволнована, как живое существо, как женщина, встретившая мужчину своей мечты. Не стоит испытывать её терпение. Ещё, чего доброго, решит поторопить события. «И не только Харумба». Кейифай еле заметно кивает, «слыша», как испугался его слов парень в чёрном. — Зачарованные города Уандука ко мне почему-то неравнодушны, — ворчит тот, но всё-таки послушно лезет в свой Пузырь Буурахри. Горда Ойян следует за ним и останавливается на некотором расстоянии от корзины. Тот, подняв за собой небольшой трап-дверцу, добавляет: — Так и норовят навеки запереть меня в лабиринтах своих переулков. «И я их прекрасно понимаю», — думает кейифай, не выдерживает и поддаётся своему эгоистичному желанию побыть рядом с ним подольше, а потому приковывает внимание человека рассказом об обычае его, кейифайя, предков замуровывать в фундаменты новых городов живых птиц; рассказывает о том, что при возведении Харумбы, как и прочих зачарованных городов, птичьих жертв не приносили. «Может, поэтому Харумба так жадна до всякого, кто попал в её пределы? Может, поэтому она так тянется к этому молодому магу? Может быть, мы с ней — оба чувствуем одно и то же». — А ты немного похож на такую перелётную птицу. Ты уже давно забыл, где твой дом, у тебя круглые глаза, всегда открытые для чудес, и обрывки лихого ветра спрятаны в твоих рукавах, — говорит Горда Ойян Цан Марай, не отрывая глаз от угуландца, и на миг ему хочется стать точно такой же перелётной птицей, как он. Но только ненадолго: чтобы улететь и снова осесть, свив непрочное гнездо, которое при случае не жалко будет бросить. Хранитель советует ему держаться подальше от зачарованных городов, почти что гонит его прочь и сразу же зовёт обратно, в Харумбу. Разрывается сам, но не позволяет эмоциям хоть как-то показаться снаружи. «Не прилетит». Однако парень в чёрно-золотых одеждах что-то такое замечает во взгляде кейифайя, что-то странное, что никак не может соотнести с его бесстрастным тоном и каменной физиономией и пугается ещё больше. Торопливая фраза «Ладно, будем иметь в виду» звучит как-то уж слишком невнятно, рассеянно. «И это его "будем"... Как будто кто-то ещё, кроме него, решает, как ему жить и где ему умереть! Хотел бы я посмотреть на того человека. А такие, как этот, всегда решают только сами. Даже если кажется совсем иное». Пузырь Буурахри ещё долго виден в ярком утреннем кораллово-розовом небе, сначала отчётливо, потом всё более теряя ясные очертания, пока не схлопывается в постоянно уменьшающуюся точку. Но ни на него, ни на неровный глубокий след, оставшийся в песке от плетёной гондолы, смотреть уже некому: Горда Ойян Цан Марай разворачивается и уходит обратно в свой Город сразу же, как только угуландский маг начинает подниматься в воздух. «Он не прилетит. Конечно, нет». Хранитель привычно углубляется в охотно разверзшийся перед ним портал в стене Живых Пещер, оставив позади внешний мир, а с ним всё и всех, что и кто этот мир наполняет и населяет. С собой он уносит лишь мысли и воспоминания, в первую очередь об этом удивительном молодом колдуне, который умудрился «увидеть» Город Бессмертных, просто переночевав под его стенами. Харумба, с которой Горда Ойян Цан Марай, как и любой другой её обитатель, связан крепче, чем думают люди непосвящённые, настойчиво обнаруживает своё присутствие в нём, в его груди и руках, ногах и позвоночнике привычным текучим теплом, даже лёгким свечением, время от времени пробивающимся сквозь тонкую кожу. Она тоже помнит об угуландском маге в чёрно-золотом балахоне и живо откликается на мысли о нём своего одного из самых молодых Хранителей. Горда Ойян спокойно идёт по коридору в тишине, которая была бы полной, если бы не постоянные шорохи и шепотки целых стен и отдельных камней, раздвигающихся перед ним по мере его продвижения, формирующих для него удобный высокий проход и смыкающихся за его спиной. Он почти жалеет, что так быстро ушёл с пляжа, а мог бы постоять там, понаблюдать за заинтересовавшим его человеком и его хрупким транспортным средством подольше. «Ну вот ещё!» — вслух фыркает кейифай, представив себе эту сентиментальную и достаточно идиотскую картину, чтобы прогнать её из головы сразу же. Но вот он останавливается в недоумении: Пещеры снова чудят. Горда Ойян удивлённо смотрит на проросший тоннель, который сейчас, когда внутри только он, должен быть прямым, без единого поворота. Просто проход сквозь стену. Поэтому ответвление вправо никак не вписывается в представление кейифайя о нормальном и слегка беспокоит его. «Надо бы сказать об этом Заботящимся о Нуждах Харумбы. Пусть разбираются. Это их работа», — благоразумно думает Горда Ойян, проходя мимо бокового коридора, уже через несколько метров оканчивавшегося глухой стеной. Хранитель точно знает: войди он туда, мнимый тупик «провалится» прорастающим вглубь проходом и пропустит его дальше. Но кейифай туда не входит, продолжая свой обратный путь в Город по основному коридору. Через несколько дюжин метров он обнаруживает, что боковое ответвление перемещается вслед за ним, будто преследует, настойчиво намекает ему свернуть. Он снова останавливается и холодеет от неприятных предчувствий. С одной стороны, у него нет намерения следовать намёкам, с другой — игнорировать ясные указания Харумбы, а это была, без сомнений, именно она, себе дороже. Горда Ойян Цан Марай всё же пробует продолжить свой путь дальше, но, охваченный беспокойством, подходит к стене, которая даже не думает расступаться перед ним. Тупик настоящий. Ноги будто сами собой разворачивают его вправо и подводят к боковому коридору. «Иди туда», — как будто различает внутри себя тихий шёпот Горда Ойян. Это, конечно, не так, Харумба не общается с ним (да и ни с кем, насколько он знает) голосом. Зато Хранитель вполне мог облечь в понятные для себя слова намерение, побуждение, образ действия, которое зачарованный Город помещает в его разум и тело. И он, глубоко вдохнув и медленно выдохнув, входит. Однако тупик боковой ветви тоже не расступается перед ним. Горда Ойян разворачивается так быстро, как только может, уже понимая, что не выйдет обратно. И точно. Стена за его спиной смыкается без единой щели. Более того, тесная, замкнутая со всех сторон комнатка, наполняется оглушительным ворчанием, тресками и шорохами: это ворочаются, передвигаются, подбираются к кейифайю всё ближе белые и серые камни. Он стоит, не смея шелохнуться. «Не бойся. Не бойся», — пульсирует в голове не его мысль, и он послушно ожидает, когда комнатка превратится в глубокий тесный колодец с ним на дне, и даже почти не вздрагивает, почувствовав прикосновение камней сразу ко всему телу. Они оказываются мягкими и тёплыми. Они обволакивают и обтекают его подобно вязкому молоку уандукской ашиге[1], «заливают» с головой, оставляя ему возможность свободно дышать и моргать. Горда Ойян Цан Марай немедленно погружается в приятные воспоминания о путешествии, в которое он в детстве ездил со своим отцом и двумя старшими братьями. «Каждый кейифай, прежде чем станет Хранителем Харумбы, должен хотя бы раз покинуть её пределы дальше однодневного пешего перехода», — говорил его предок, собирая в дорогу своих сыновей, самому старшему из которых как раз подходил срок посвящения. Они тогда побывали на заливе Ишма, где и обитали эти ашиге, которые очень понравились Горде Ойяну. Он катался на их широких спинах верхом, пил их вкуснейшее молоко, играл с их жеребятами. Не обошлось и без несчастного случая: один детёныш нечаянно ранил его, копытом в бедро, довольно глубоко и болезненно. Отец тогда очень хорошо залечил ногу сына, даже шрама не осталось, но сразу запретил ему уходить гулять без кого-нибудь, кто постарше и поумнее. Молодой кейифай тогда в первый раз в жизни испытал ограничение своей свободы, и ощущение ему не понравилось. Это было так давно. Горда Ойян Цан Марай теперь и сам Хранитель, но по-прежнему не выносит, когда кто-то любым способом покушается на его свободу. Более того, это качество характера развилось и окрепло в нём до такой степени, что он отселился от своей семьи в отдельный дом на противоположном краю Города, среди резиденций других кейифайских родов. И вот теперь Харумба. Ловит и замуровывает его в своих Живых Пещерах — куда уж больше несвободы. И ошеломлённый Хранитель не знает, что ему позволить себе чувствовать: досаду и злость на любимый Город или покорность его желанию, готовность услышать его волю. «Что ты хочешь? Что ты хочешь от меня, Харумба?» — догадывается спросить Горда Ойян, заставив себя не обращать внимания на камни, со всех сторон окружившие его. Они прилегают к его телу очень плотно, держат в своих не то твёрдых, не то мягких — сразу и не поймёшь — объятиях так крепко, что порой ему кажется, что он сам — один из них, камней, уложенный и тщательно притёртый искусной рукой каменщика на точно подходящем ему месте. Слова кейифай произносит не вслух, а мысленно, и ему кажется, что он задал самый верный вопрос из всех возможных. «Не бойся. Не бойся», — снова звучит в его голове «голос» Города, и Хранитель решает последовать его совету. Он глубоко вдыхает, благо доступ воздуха ему не перекрыт, и пытается вчувствоваться в эту живую субстанцию, прочно державшую его. Он понимает, что Харумба по сути поступает точно так же, как кейифайи, её основавшие и хранящие, когда желают быстро и полно узнать о настроении и мыслях человека — устанавливает наиболее полный из возможных тактильный контакт, «обнимает» его... тем, чем может обнять. «Хранитель, помоги мне, Хранитель. Помоги. Помоги. Помоги», — отчётливо слышит Горда Ойян повторяющуюся просьбу, словно много, много раз переотражённую в пустом каменном коридоре-тоннеле. Кейифай замирает. Он слегка напуган, так как никогда не общался с Харумбой напрямую, считая это прерогативой Великого Хранителя, но продолжения ждёт, затаив дыхание. И не дожидается. «Я помогу», — говорит Хранитель, не думая, что случится, если помощь потребуется выше его сил и возможностей. «Это важно. Твоё намерение важно, Хранитель Открывающий Врата. Я запомню его. Запомню». Горда Ойян Цан Марай хочет возразить, сказать, что Открывающим Врата ему осталось быть недолго, что совсем скоро очередь семьи Абуан Найя сменится, и следующие несколько дюжин лет он будет занимать должность Хранителя-Опекуна. Но он не успевает ничего «произнести», как его буквально сотрясает неожиданно сильное незнакомое чувство; оно скрадывает дыхание, выхолащивает голову и тут же наполняет её совершенно новыми, незнакомыми, чуждыми мыслями и эмоциями. Ощущение, что он вдруг стал сразу всем Городом. Одномоментно кейифай осознаёт своё раскинувшееся на колоссальной площади каменное «тело», каждый дом, каждого жителя. Морской предел Харумбы — опущенные в воду ноги; районы, где живут покупатели бессмертия, — желудок, страдающий вечным несварением; родовые особняки Хранителей — голова, полная забот, и вечно занятые руки. И слабое, но постоянное колотьё в груди. Боль почти незаметна. Почти. Жить не мешает, но избавиться от неё было бы неплохо, — так чувствует Харумба, а теперь и один конкретный её Хранитель. «Что это? Где?» — спрашивает кейифай, скорее, самого себя, пытаясь определить, где у Города «болит». Но результатов его старания не приносят: место недуга почему-то постоянно ускользает, как будто блуждает по телу, но каким-то образом всё равно ощущается Хранителем в груди. Зато окна домов, булыжники тротуаров, листья деревьев — всё это становится глазами и ушами Горды Ойяна. Он видит Нуфлина Мони Маха, гуляющего с почти довольным лицом в компании двух старожилов Харумбы, Аккен Гару, соединившегося с Великим Хранителем в любовном экстазе. Последнее против воли завораживает его, и он даже несколько секунд наблюдает за своим иллелийеном, находящимся в процессе столь интенсивного обучения. Не смотря ни на что, настроение у Горды Ойяна Цан Марая приподнятое, но эмоции, вместо привычных улыбки и смеха, находят совершенно неожиданный для него выход. Словно сам собой разливается по улицам и переулкам мягкий жемчужный свет, зажигаются камни мостовых — так проявляется игривая радость Хранителя. Защитный купол вдруг расцвечивается крупными частыми волнами, на которые так любит смотреть Горда Ойян — это Хранитель-Харумба от избытка чувств играет широким радужным зонтом, внезапно обнаружившимся над головой. Должно быть, Обходящие Границы, отвечающие за целостность и обновление охранительных барьеров, в этот самый момент недоумённо смотрят вверх и не понимают, с чего это прихотливые узоры купола вдруг так оживились. Кейифай, внезапно помещённый в шкуру Харумбы, ещё долго мог бы так развлекаться, по-новому открывая для себя этот Город, но его внимание снова неожиданно сосредотачивается на Аккен Гаре. Он обнаруживается во внутреннем дворике дома, возле белого фонтанчика, из которого утоляет жажду с такой же жадностью, с какой чуть раньше отдавался Великому Хранителю. Алиаскар Ниса Цан Куэна обнаруживается поблизости, и первые секунды Горда Ойян не может услышать, что тот говорит. — ...это пустота. Её не следует бояться, она не плоха и не хороша, — говорит Великий Хранитель, строгой прекрасной статуей с сырыми после купания волосами возвышаясь позади склонившегося над водой Аккен Гары. — Пустота просто есть. Она — первая характеристика любого объекта. Всё, в первую очередь, состоит из пустоты, и уже потом из оболочки, её окружающей. — И вода — лишь пустота? — спрашивает выпрямившийся Аккен Гара, отстранённо рассматривая мокрую лужицу в своей ладони. Он поворачивается к своему наставнику и прямо смотрит ему в тёмно-серые глаза с необычными светлыми кольцами вокруг зрачков. Горде Ойяну вдруг кажется, что подслушанный разговор имеет какой-то подтекст, второй смысл, известный только этим двоим, и он не может сопротивляться своему любопытству. — Самые древние из нас утверждают, что перед умеющим смотреть на неё с нужной точки зрения вода предстаёт колоссальным количеством мельчайших частиц, каждая из которых состоит из ещё более мелких и огромного количества пустоты. Вода мнима, Аккен Гара Цан Тебел. И ты мним, как и всё в этом Мире. — А он... — Он наполнен пустотой в ещё большей степени, чем я и ты. Он слишком молод и пока до конца не определился ни с чем. Он — как оболочка, которую можно наполнить подходящим содержимым. — Когда мы вместе, — говорит Аккен Гара, кивая и присаживаясь на край бортика фонтана, не замечая, как обмакивает кончики своих длинных волос в воде, — иллелийен порой даже свой переменчивый внешний вид не может удержать постоянным. То он похож на себя привычного, то на глубокого старика, то на женщину. Говорит, что контролирует своё лицо и тело, только когда спокоен. Но это бывает так редко... — Вот поэтому ты можешь помочь ему в этом, — произносит, неуловимо улыбаясь, Алиаскар Ниса Цан Куэна, приближается к молодому кейифайю вплотную, выуживает из бассейна его волосы, отжимает их и сразу высушивает заклинанием. — Аккен Гара Цан Тебел Ида Магейна, я, как глава рода Абуан Найя, даю тебе официальное разрешение сделать всё необходимое, чтобы магически закрепить женский пол Горды Ойяна Цан Марай и заключить брак. Он молод, но тянуть всё равно нельзя. К тому же тебе требуется основать свой род, и если ты настаиваешь на его кандидатуре... — Да, настаиваю, — тут же отзывается Аккен Гара, но вдруг с беспокойством осматривается по сторонам, как будто во внутреннем дворе их фамильного особняка за ними может кто-то подсматривать. — Мне не нужен никто, кроме него. Если бы Горда Ойян услышал подобное, находясь в своём обычном теле, он отшатнулся бы в ужасе, оттолкнул говорившего от себя, возможно, даже убежал подальше. Но в данный момент он — Харумба, и попытка отстраниться вызывает лёгкое сотрясение стен дома. Бортик фонтана трескается, и из бассейна начинает тонкой струйкой сочиться вода, окрашивая белый камень в серо-розовый цвет. Ошеломлённого кейифайя куда-то несёт, он, чувствуя себя обманутым и преданным, уже не различает улиц, не узнаёт встречных людей. Он даже забывает, что сейчас он — не совсем он, и приходит в себя, только когда оказывается окружённым странными существами. Внешне вроде бы узнаваемые фигуры его сородичей, животных и птиц, они, в то же время, выглядят ненастоящими и ведут себя так, как будто быстрые движения им совершенно недоступны, словно бы они находятся в вязкой субстанции или с ног до головы опутаны стеблями амитолы — прилипчивой и очень крепкой лианы. И Хранитель вдруг понимает, что сейчас он — часть ограждающей стены, которую Харумба вырастила вокруг себя, часть её узорчатых барельефов. Горда Ойян Цан Марай с удивлением обнаруживает, что он сохранил способность дышать, а если и нет, во всяком случае, у него есть эта иллюзия. Поэтому он глубоко вдыхает несколько раз и успокаивается. Мысли приходят в относительный порядок, и в голове воцаряется относительное хладнокровие. Вдруг та самая боль в груди — еле заметная, но лучше бы её не было — снова напоминает о себе. Горду Ойяна осеняет, он внезапно понимает, от чего болит и где искать очаг болезни. Понимание это сходит на него неожиданно и исчезает так же быстро, как пришло. Он не успевает зафиксировать его в памяти. Ему кажется, что не успевает. Быть Городом Горда Ойян перестаёт постепенно. Долгое время он просто молчит, постепенно возвращаясь в свои собственные границы, скрупулёзно сортирует своё восприятие мира и Харумбы. И Город до поры его не беспокоит, великодушно позволяя ему собраться с мыслями. «Ты больна, — говорит, наконец, кейифай, невольно прикладывая ладонь к груди: то ли он сам преодолел сопротивление каменного плена, то ли Харумба дала ему некоторую свободу действий. — Почему ты обратилась ко мне? Почему не к Великому Хранителю? Почему Заботящиеся о твоих нуждах не исполняют своих обязанностей?» «Великий Хранитель не хочет. Он не желает исправлять. Он не знает, как. Он хранит это в секрете. Он передаст секрет следующему. А ты справишься. У тебя есть всё, что нужно, и даже больше». Харумбе не нужен ответ Хранителя и его обещание помочь — он уже дал своё согласие раньше, и она это помнит. Горда Ойян Цан Марай почти не замечает, как выходит из Живых Пещер и оказывается в Городе. Ему нужно подумать, а этот процесс обычно лучше всего идёт там, где повыше. У него есть одно такое место, любимое и «насиженное», — верхняя площадка Четвёртой Северной башни, вокруг которой так любят завиваться вихрями ветра, прилетавшие в Харумбу погостить. В каждой непонятной и эмоционально тяжёлой ситуации Горда Ойян Цан Марай поднимается туда. Плохо только, что теперь и Аккен Гара знает об этом убежище своего иллелийена, и Хранитель догадывается, каким образом тот так быстро его обнаружил: близкое общение с Великим Хранителем имеет свои преимущества. Однако Горда Ойян осматривается и понимает, что находится вовсе не там, где хотел оказаться. Он в своём доме, тихом и пустом. Устало вздохнув, кейифай скидывает с плеч свою мантию и направляется во внутренние комнаты. Башня подождёт, а желающих обрести бессмертие по рецепту Хранителей Харумбы на сегодня нет. Значит, он может расслабиться сейчас и продолжать это несомненно умиротворяющее занятие весь день, ну а завтра получить новую должность и новые обязанности. — Тиилийен[2]! Ты куда это подевался? Тебя обыскались все, начиная от Великого Хранителя и заканчивая моей сверхъобязательной сестрёнкой! — раздаётся за спиной воодушевлённый возглас, и на Хранителя налетает сзади нечто, на первый взгляд неопознаваемое, а на второй оказавшееся очень обрадованной Ханвэй Това. Горда Ойян от неожиданности валится на пол собственной гостиной и, притиснутый к ковру с неженской силой, смеётся. — А ну как конфет принесла? — спрашивает он, насилу переворачиваясь на спину под её тяжестью. Он предпочёл бы более удобную позу для разговора, но и текущее положение их тел в пространстве его нисколько не смущает. — Откуда ты знаешь? — интересуется опешившая Ханвэй и даже приподнимается на руках, давая кейифайю вздохнуть свободней. — Вообще-то, йямми притащила Виджай, сказала, что бесплатно, так как ты в какой-то степени пострадал от предыдущей, неудачной, партии. Хотя я считаю, что виноват ты, — она прищёлкнула языком и тыкнула в него пальцем. — Но так как она тебя не дождалась, на смену ей... — ...пришла ты? — буркнул Горда Ойян, кладя ладони на её бока и осторожно обнимая её. — Нет, — смеётся Ханвэй Това, — Цхай пришла. А я тогда была занята в кондитерской. Я здесь караулю тебя только... да, всего лишь пару часов. Твой дом по тебе тоскует, ты знаешь? Бывай здесь хоть немного чаще. — Постой-ка, — быстро говорит Хранитель, проходясь руками на спине прекрасной кондитерши и игнорируя её последний вопрос, — как это — все ищут? Почему? С утра не должно было пройти много времени. Я ненадолго выходил за предел и... и всё. Сам не понимая, почему, Хранитель молчит о своём «разговоре» с Харумбой в Живых Пещерах. Зачем тревожить Ханвэй Това, если можно этого не делать? Не просто же так Алиаскар Ниса Цан Куэна тоже хранит секрет «недуга» этого Города, значит и он поступит так же. — Смена очереди семей прошла ещё вчера, — со странным взглядом говорит Ханвэй Това и в подтверждение коротко кивает головой, а потом вдруг нежно гладит Хранителя по щеке и сочувственно продолжает: — а ты на неё опоздал. Аккен Гара Цан Тебел чуть не чокнулся, начал искать тебя уже к вечеру того дня, когда вы расстались. Тебе бы поскорее с ним встретиться... Ну а когда ты не явился на церемонию смены очереди, встревожился даже Великий Хранитель. — Прошло два дня, пока я мотался в Живых Пещерах? Так что ли? Не может быть! — удивлённо восклицает Горда Ойян. — А ты всё это время был там? — спрашивает, быстро входя в гостиную, Цхай Валлер и с интересом разглядывает обнимающуюся парочку на полу. Хранитель прикусывает губу, поняв, что зря он упомянул об этом. Ох, зря. Он не хочет ничего рассказывать и как-то объяснять своё долгое отсутствие, и поэтому решает сменить тему: — Ну и где же мои йямми, которые вы так любезно мне принесли? — Эти идеальны, — мурлыкает младшая сестра и демонстративно поднимает мешочек с конфетами откуда-то с пола. — Именно такие, какие тебе нравятся, сладкоежка. — Кто бы говорил, Цхай Валлер, кто бы говорил. Горда Ойян Цан Марай снова переводит лукаво-тёплый взгляд на Ханвэй Това, чуть тянется вверх и, слегка улыбаясь, мягко захватывает сухими губами мочку её уха — именно так, как девушке обычно нравится. Она еле слышно стонет и с ладоней опускается на локти, заставляя Хранителя снова улечься на спину. В который раз он удивляется, как быстро сдаёт свои бастионы средняя сестра Фааху Айдо. Младшая, сейчас пристально наблюдающая за его действиями, обычно более стойкая, но и она, Горда Ойян знал это по опыту, после двух-трёх поцелуев с Ханвэй или Виджай у неё на виду, обычно присоединяется к ним. Обычно, но, видимо, не сегодня. — Ханвэй Това! Сестра! — шипит Цхай, мгновенно подскакивая к ним. Хранитель смотрит на неё и искренне не понимает, почему та так возмущена. — Эй, не злись, — мягко говорит ей Горда Ойян, вынужденный отпустить вдруг начавшую выдираться из его объятий девушку. — Как будто я впервые благодарю вас за конфеты невинными поцелуями... — ...и затем приглашаешь в свою постель, — незло язвит младшая. — Сам ведь понимаешь, что ты милый и трогательный, словно детёныш омакаки[3]. Как тут, метафорически выражаясь, не почесать тебе пузико? Совершенно невозможно удержаться! — мечтательно закатывает глаза Цхай, но тут же хмурится и выплёвывает: — Но сейчас, ты и сам должен понимать, вообще не время для этого! — Извини её, тиилийен. Она не злится, — смущённо говорит Ханвэй и встаёт на ноги, попутно признавая тот неоспоримый факт, что этот Хранитель, до сих пор распластанный на ковре, выглядит очень соблазнительно. — Она испугалась... — Испугалась? Чего?! — не выдерживает Горда Ойян, чувствуя, как мир вокруг него медленно, но верно начинает сходить с ума. Впрочем, не так уж и медленно. Он-то привык совсем к другому — к тому, что сёстры Фааху Айдо, питающие к нему слабость, никогда не отказываются лечь с ним. — Не тебя. Я ничего не испугалась! — натянуто улыбаясь и тут же нападая, говорит Цхай Валлер. — Ты и сам должен понимать, в чём дело. Помеченный же! С тобой не только мы — никто не рискнёт теперь заняться любовью, — быстро говорит она, судорожно оправляет растрепавшуюся одежду сестры и спешно тянет её под локоть к выходу из дома. — Никто? — упавшим голосом спрашивает Горда Ойян. — Кроме того, кто пометил, разумеется, — резко отвечает Цхай Валлер и добавляет: — Нам очень-очень, просто срочно надо идти. Виджай там одна в кондитерской. Велела нам не задерживаться. — Нам правда очень жаль, — добавляет Ханвэй и смотрит на него с таким непередаваемым выражением лица, что Хранитель невольно задумывается, о чём же конкретно она жалеет. — Ай! — непроизвольно вскрикивает Ханвэй, сталкиваясь в дверях с Аккен Гарой, неслышно вошедшим в дом, и Горда Ойян вдруг понимает, что Фааху Айдо воскликнула вовсе не из-за столкновения или, там, отдавленной ноги. Она тоже испугалась, причём не чего-то неопределённого, а его, Аккен Гару Цан Тебела. И тем сильнее, чем неожиданнее было его появление. Примечание: [1] Млекопитающее животное, напоминающее обычную лошадь, но имеющее один или два рога. Это крупные и очень сильные животные, обладающие покладистым нравом. Несмотря на эти полезные качества, разводят их неохотно из-за очень твёрдых и острых, как бритва, зацепов, которыми они разрушают любые, в том числе и мощёные, дороги. Из-за этих их особенностей анатомии войско Ульвиара Безликого планировало использовать уандукских ашиге как немагическое оружие в ходе завоевания Хонхоны. У них ничего не вышло: животные оказались слишком добродушными и не желали причинять людям вред. К тому же крейи, умевшие обращаться с животными, эффективно сводили на нет каждую попытку амфитимайев заколдовать ашиге. [2] Обращение, принятое среди Хранителей Харумбы, которое они используют по отношению к друзьям, с которыми лишь изредка вступают в интимные отношения. [3] Некрупные водные животные, обитающие как в реках, так и в морях, покрытые переливающейся на солнце сине-зелёной чешуёй. Их детёныши, покрытые тонкими недоразвитыми чешуйками, похожими на длинный белый мех, имеют «очаровательную, сладкую» внешность. Они большую часть жизни проводят, дрейфуя на поверхности воды, подставив животы и мордочки солнцу, которое им жизненно необходимо. Считается, что встретить «плывущего» детёныша омакаки и погладить ему живот — хорошая примета.