Диссидент

По поведению людей часто можно многое сказать. Умельцы распознавать и интерпретировать жесты и мимику скажут, что не просто часто, а всегда. Кейифайи для таких умельцев тоже не загадка: этот любвеобильный народ вообще не склонен к сокрытию эмоций и чувств. Но Горде Ойяну не требуется особых умений и проницательности, чтобы понять: с сестричками творится что-то неприятное, и это «что-то» как-то касается его самого. Они отчётливо транслируют причудливую смесь жалости, сожаления, нежности и страха, которые кейифайю очень хочется расшифровать. Сестры исчезают из его дома, не прощаясь, как будто просто убегают в спешке, и хозяин дома заинтригован и озадачен. Но больше заинтригован. Горда Ойян, насупившись, молчит, пока не слышит звук закрывшейся за Ханвэй и Цхай двери, и только потом переводит взгляд серо-лиловых глаз на Аккен Гару. Тот стоит, статный, сильный и обманчиво спокойный, уж Горда Ойян-то это прекрасно слышит — что обманчиво — и неподвижно рассматривает своего друга. — Я почувствовал, что ты объявился в Харумбе, иллелийен, — медленно, с расстановкой говорит будущий Великий Хранитель, едва обратив внимание на спешно ретировавшихся девушек, — и сразу пришёл сюда. Я вижу, ты в порядке. — Я не знаю, как могло пройти столько времени, пока я просто возвращался в Город извне, — резко говорит Горда Ойян, не сумевший вовремя скрыть досаду и обиду, показывая, что прекрасно уловил недовольный посыл друга. Наконец, садится, правда, всё ещё на полу и скрещивает руки на груди. — Такого ведь и не случалось никогда. Ни с кем. Почему я должен был думать, что в этот раз будет иначе?! — Не надо, — вдруг, резко меняя тактику, мягко говорит Аккен Гара и присаживается рядом с другом, — не защищайся от меня, не надо. Я только хочу сказать, что волновался, когда вдруг перестал тебя слышать. Ты ведь по всем признакам исчез не только из Харумбы. Поиск тебя с Башни[1] тоже ничего не дал. Что я должен был подумать? Что ты умер? Или перенял у уандукских колдунов привычку шляться в непонятных жутких местах? Горда Ойян Цан Марай смотрит на друга и постепенно до него доходит, какое беспокойство тот, должно быть, испытал за последние два дня. Нежность и желание успокоить неожиданно переполняют его сердце, вытесняя оттуда раздражение и гнев. — Я же здесь! Здесь. Теперь-то я на месте, — успокаивающе шепчет Хранитель, размыкает руки и подаётся навстречу Аккен Гаре. — Но это ведь не всё, что тебя тревожит. Есть что-то ещё, о чём ты мне не говоришь. Скажи, — просит Горда Ойян, придвигаясь и тесно прижимаясь к нему. Он хочет лучше узнать, что чувствует и о чём думает его иллелийен, поэтому обнимает его, обхватив руками грудную клетку, не полагаясь просто на пристальный взгляд. Он бы обнял его ещё и ногами, если бы делать это на полу было хоть чуточку удобнее. — Даже не пытайся скрыть от меня эту дребезжащую нотку, я её уже услышал. — Пока тебя не было, — неуверенно начинает Аккен Гара и останавливается, словно не знает, как сказать то, что хочет. Горда Ойян целует его губы, рукой забираясь под длинные волосы партнёра и легко массируя кожу его головы, нащупывая знакомые мягкие впадинки, проходясь чуткими пальцами по средней линии до лба. — Прости, это выходит за рамки моего понимания, поэтому мне трудно сформулировать... — снова начинает Аккен Гара, чуть было не поддавшись и не расслабившись от ласки. — Ты исчез так внезапно, без предупреждения, и я поднял всех, кого мог, чтобы тебя нашли. — Это было необязательно, — шепчет Горда Ойян в ухо своему партнёру. — Объясни, почему ты так остро все это воспринял? — Так ведь я тебя... — начинает было Аккен Гара, но осекается и смущённо смолкает. — Ну а что там выходит за рамки твоего понимания? — не сдаётся младший кейифай. — Да есть кое-что, — с готовностью отзывается его друг, радуясь, что Горда Ойян, кажется, не заметил его заминки и вернулся к предыдущей теме. Хотя с такой чувствительностью к чужим эмоциям, как у того, надеяться на это было, как минимум, глупо. — Сегодня, незадолго до полудня, мне показалось, что ты вдруг объявился в Харумбе, но не обычным собой, а каким-то другим... не знаю, не могу сказать более точно. — Если бы это было так, — задумчиво, украдкой глядя на любовника, говорит Горда Ойян, — я бы знал. — Ты был будто бы сразу везде и всем, — не заметив последнего замечания партнёра, продолжает Аккен Гара, — как будто каким-то непостижимым образом стал самой Харумбой и... и наблюдал за мной каждой стеной, углом, окном, деревом, дорОгой. Горда Ойян вызывает в памяти ту мизансцену — Аккен Гара в крепких объятиях Великого Хранителя — и тонко улыбается. Он понимает, о чём говорит его друг, но не собирается ничего объяснять, надеясь, что и так пронесёт. Он позволяет воспоминанию длиться, и оно быстро стирает улыбку с его лица. Теперь ему хочется как-то задеть Аккен Гару. — Когда-нибудь я уйду из Харумбы. Надолго. Возможно, навсегда. Назовусь «Иллайуни»... — произносит он, отмечая, как перекашивает его друга при этих словах. Впрочем, тот быстро берёт себя в руки, держит удар. — Просто какой-то «Иллайуни»? Отбросишь своё теперешнее имя? — спрашивает Аккен Гара, явно не в первый раз слышавший эти бредовые идеи. Он не относится к ним серьёзно, но всякий раз они ощутимо и даже больно задевают его. Он проводит кончиком носа по щеке Горды Ойяна и тыкается ему в плечо. — Пфф, ты же сам называешь меня как покороче — «иллелийен». Да и люди моё полудлинное имя запоминать не станут, — равнодушно отзывается тот, но тут же улыбается и подставляет шею под поцелуй. — Ладно, назову себя «Мастером Иллайуни». Людям ведь нравятся всякие мастера? — Ты не сможешь бросить своё дело, — уверенно говорит Аккен Гара, позволяя себя дразнить. Это же иллелийен, ему можно это делать. Но только до какого-то предела, ему самому неизвестного, потому как Горда Ойян пока до него не доходил. — А ведь ты мне не веришь, Аккен, — усмехаясь то ли от щекотки, то ли ещё от чего, заключил Горда Ойян. — И не думаю, что мне так уж обязательно прекращать делать то, чем я занимаюсь здесь. Буду помогать людям, научу их жить без Смерти, хотя бы некоторых — тех, которые догадаются прийти ко мне за помощью. Может быть, даже найду симпатичного ученика, — заканчивает Хранитель и почти против воли думает о парне-угуландце в чёрно-золотом балахоне: хорошо было бы именно его сделать своим учеником. Но, кажется, он уже чей-то... Аккен Гара, лишь на миг представив жизнь в Харумбе без своего постоянного любовника, холодеет и в ответ лишь крепко сжимает его в объятиях. Очевидный для многих факт, но он осознаёт его только сейчас, вдруг: он, умудрённый годами и опытом кейифай странно, удивительно, необычно, мучительно влюблён. И не в кого-нибудь, а в другого такого же кейифайя, к тому же легкомысленного и взбалмошного, что только всё ухудшает. И это его, известного гордеца и бунтаря, он хочет удержать рядом, присвоить себе? А получится ли? Пустой желудок Горды Ойяна Цан Марая вдруг напоминает о себе голодным урчанием и спазмом. Кейифай настойчиво отлепляется, почти выдирается из рук своего друга и оглядывается. Ему не нужно долго искать — в этом доме он хозяин — в дюжине шагов от них, на низеньком столике бликовала жёлто-фиолетовым стеклом гигантская ваза, наполненная свежими фруктами. Кейифай ползёт к ней на четвереньках, прекрасно сознавая, какой провокационной должна была показаться его поза оставшемуся позади Аккен Гаре. — Ты хочешь есть? — спрашивает тот, тяжело сглатывая. — Я могу приготовить для тебя что-нибудь из... того, что у тебя есть. — Не надо. Монгво[2] пока будет достаточно, — коротко бросает Горда Ойян и хватает жёлто-оранжевый, мягкий и бархатистый на вид плод, разделённый неглубокой бороздкой на две почти одинаковые половинки. — Ты тоже угощайся. Он, лукаво поглядывая на застывшего Аккен Гару, не отрывающего взгляд от его губ, аккуратно выворачивает из монгво жёсткую плодоножку и нарочито медленно слизывает выступившие наружу капли сладкого сока. Чуть сдавливая плод пальцами и слизывая выступающий фруктовый нектар, Горда Ойян легко превращает процесс утоления голода в эротическое действо. — Иллелийен, — выдыхает Аккен Гара и неосознанно облизывает губы, — как так снова получается, что я не могу думать рядом с тобой ни о чём, кроме секса? Горда Ойян Цан Марай довольно молчит и продолжает есть, медленно, смакуя каждый кусочек. — Или ты поторопишься, или доедать придётся только через несколько часов, — продолжает старший кейифай, а его партнёр смотрит с возросшим любопытством. — Если, конечно, ты не собираешься кушать в процессе... Но и тогда ты будешь промахиваться монгво мимо рта. Впрочем, если хочешь, я могу покормить тебя сам. Горда Ойян внимательно оглядывает любовника. И молчит. Тот сидит на прежнем месте, но наклон его тела, взгляд, отражающий совсем иной голод, руки, пальцами упирающиеся в ковёр — вся его поза говорит о полной готовности сорваться с места и воплотить «угрозы» в реальность. Хранитель игнорирует настроение партнёра, неторопливо доедает первое монгво и невозмутимо берёт второе, ещё более спелое. Сок из дырочки от плодоножки неожиданно брызжет кейифайю на лицо и тяжёлыми каплями стекает по щеке в уголок губ. Горда Ойян едва успевает слизать его, как оказывается опрокинутым на спину с зафиксированными в запястьях руками. Младший кейифай, удовлетворённый своей маленькой местью, улыбается и урчит от той сумасшедшей приятной вибрации, которую его партнёр всегда издаёт, когда желает его любви. Чем сильнее желание, тем громче. Аккен Гара аккуратно вынимает из руки любовника монгво, которое тот так и не успел начать есть, и медленно разламывает его пополам. Так же, заворожённо, словно великое чудо, смотря на Горду Ойяна, мажет истекающим соком фруктом по его лбу, щекам, подбородку и, наконец, по губам, а затем так же методично вылизывает его лицо. Глубоко и медленно дышит, сдерживая своё нетерпение. Неизменно наблюдает за реакцией любовника, следит, чтобы тому всё нравилось и было приятно. И тому действительно приятно. Горда Ойян Цан Марай гладит своего партнёра по спине и опирающимся по обе стороны рукам, отодвигает его зелёную мантию и задирает тунику, намекая, чтобы тот разделся. Аккен Гара и сам рад это сделать. Он садится на пятки, чтобы не придавить бёдра любовника, прижатые им к ковру, размыкает застёжку плаща, отчего тот тут же стекает по плечам и спине, стягивает тунику через голову, являя миру и влажному взору партнёра великолепно сложенный торс. Но это тело может дарить не только эстетическое наслаждение, Горда Ойян знает это лучше, чем кто-либо. Воспоминания об их многочисленных жарких соитиях проносятся перед ним, сбивая дыхание. Вот Аккен Гара крепко фиксирует его лицо ладонями, чтобы тот не отводил от него взгляда, и ритмично, мягко, неутомимо, раз за разом вгоняет в него свою твёрдую плоть, и в то же время с помощью больших пальцев держит его рот широко открытым, прижимает его язык, чтобы видеть, как сокращаются мягкие стенки горла от сладких стонов, причиной которым его сильные движения. Горда Ойян не понимает, почему его любовнику нравится это, но позволяет делать так, как тот хочет. Вот Аккен Гара, обхватив его за грудь одной рукой, другой кормит своего партнёра питательными, энергетически насыщенными хлебцами, чтобы поддержать его силы. Горда Ойян, нанизанный на своего любовника, сидит к нему спиной с широко разведёнными ногами, и если случайно соскальзывает с него хоть чуть-чуть, оказывается тут же прижат и водворён на место. А после еды Аккен Гара берёт его возбуждённый орган и ласкает его обеими руками, не забывая толкаться в любовника, увлечённо высекать из него стоны и заставлять дрожать от возбуждения. Это была примерно середина неожиданного суточного секс-марафона, в течении которого старший партнёр возбуждался, изливал своё семя и снова возбуждался десятки раз, почти не выходя из тела младшего. А вот Аккен Гара, потратив большую часть флакона смазки и несколько часов времени, растягивает его пальцами, постепенно вводя в него кисть и далее погружаясь всё глубже. Аккен Гара непрерывно заботится о том, чтобы его любовник не испытывал боль сильнее, чем это было неизбежно, постоянно успокаивающе поглаживает его по крестцу и спине, проводя свободной горячей ладонью вдоль позвоночника, и неумолимо, но трепетно и нежно вторгается в тёплое тело своего партнёра, вклинивая руку меж плотно сомкнутых мягких стенок. Достигнув предела, он принимается за ягодицы, поглаживает, шлёпает и мнёт их. А когда они становятся розовыми от интенсивного «массажа», наконец, берёт в руку оставленный без внимания половой орган. Горда Ойян мог бы стоять в такой позе — на коленях, прижавшись грудью к постели — очень долго, позволяя Аккен Гаре испытывать пределы своей растяжимости. И он стоит, сам всякий раз удивляясь поразительной эластичности своих мышц. Но именно сейчас Горда Ойян не планирует заниматься чем-то подобным. Он тянется руками к широкой груди любовника, оглаживает живот, чувствуя, как напрягаются мышцы под его пальцами. Волоски, окружавшие пупок и дорожкой убегавшие под застёжку штанов, того же светлого оттенка, что и волосы на голове, и такие же мягкие. Он щупает и гладит всё, до чего может дотянуться, не обходя вниманием голову и лицо. Не смотря ни на что, ему всё так же нравится этот кейифай, сильный и красивый, нежный и немного властный, ласкающий и удовлетворяющий его именно так, как он любит. Горда Ойян Цан Марай всегда выделял и по-прежнему выделяет его среди всех тех, с кем когда-либо имел и имеет близкие контакты. Как жаль, что Аккен Гара оказался неспособным довольствоваться их нынешними отношениями. Горда Ойян вскакивает на ноги и тут же чуть не рушится обратно на ковёр — Аккен Гара, при резком движении партнёра, инстинктивно хватает его за пояс штанов, чтоб не убежал, и резко дёргает назад, от чего лопается застёжка. — Ай! — вскрикивает Хранитель, балансирует и сразу же восстанавливает равновесие. — Ладно, уговорил, я никуда не уйду. Но вообще-то я хотел просто раздеться, — саркастично замечает он и, приподняв одну бровь, смотрит на любовника. Тот быстро отдёргивает руку, слегка краснеет и делает глубокий вдох. Меж тем Горда Ойян показательно медленно проводит ладонями по собственной коже, прикрывая глаза, из-под ресниц следя за Аккен Гарой, неторопливо стягивает с себя тунику, демонстрируя партнёру своё стройное, но далеко не субтильное тело, выгибается, поднимает голову и, наконец, избавляется от верхней части одежды, оставаясь лишь в наполовину расстёгнутых штанах. Соблазняет, соблазняет и дразнит, хотя ни того, ни другого не требуется: Аккен Гара и так уже вполне готов за него хорошенько взяться. Но ему доставляет удовольствие видеть румянец на щеках своего друга, прыгающий кадык, когда он то и дело сглатывает выделяющуюся слюну, поэтому он запускает ладонь за пояс, подвигаясь вниз, чтобы коснуться своей эрегированной плоти. Аккен Гара не выдерживает и, подавшись вперёд, жарко обнимает Горду Ойяна за бёдра, не поднимаясь с колен. Он облизывает его гладкий живот, целует, трогает, снова облизывает. Он вылизывает каждый палец, которым тот коснулся себя. Он приспускает, на этот раз осторожно, его штаны, глубоко вдыхает запах и снимает их окончательно, тут же зарываясь носом в мягкие кудряшки в паху. — Иллелийен... иллелийен, — на выдохе выстанывает Аккен Гара, и слова его звучат, как молитва-причастие божеству. Преклонение. Служение. Он проводит щекой по гладкой напряжённой плоти партнёра и смотрит ему в лицо снизу вверх, одновременно сминая в ладонях напряжённые ягодицы. Смотрит, словно безмолвно спрашивая, чего тот хочет. А потом проходится губами вдоль члена, как будто играет свою любимую мелодию на лиуону[3], добавляя язык, только когда добирается до головки. И как только это происходит, Горда Ойян немного отстраняется от него, мягко и медленно, чтобы у любовника снова не сработал хватательный рефлекс, и опускается на широкий диван неподалёку. Хранитель хочет переломить привычный сценарий их интимных встреч, и потому уклоняется от ласк ртом. Не время. Он своему любовнику предложит совсем иное. А недовольный взгляд и мычание пока можно и проигнорировать. Аккен Гара, немного растерянный и непонимающий, но по-прежнему решительно настроенный, поднимается с колен и хочет последовать вслед за партнёром, но Горда Ойян жестом останавливает его. — Сегодня я хочу наоборот, — произносит он, и Аккен Гара всё, наконец, понимает. — Ты же не откажешь мне в этом, иллелийен? Хранитель нарочно использует это слово, зная, что любовнику невероятно нравится слышать его от него. Он без колебаний пользуется этим знанием, чтобы склонить того к пассивной роли, и у него это получается, правда, не сразу. Аккен Гара колеблется целую минуту — они не часто меняются ролями в постели — но в конце концов решает ублажить Горду Ойяна таким образом. Пока он возится с застёжками и снимает свои штаны, Горда Ойян Цан Марай любуется его переливающимися нежным цветом прямыми волосами, полностью скрывшими лицо кейифайя. Наконец, Аккен Гара, полностью обнажённый, выпрямляется и некоторое время позволяет партнёру любоваться собой, а потом подходит к нему и садится верхом на его вытянутые вперёд ноги. — Подготовь меня, иллелийен, — просит он. — Ты же не откажешь мне в этом? — и впивается в его губы своими, потираясь о его живот своим пахом. Горда Ойян обхватывает его тазовые косточки, проскальзывает ладонями между ягодиц и нащупывает в глубине заветный вход. На ощупь он оказывается гладким, как будто отполированным, очень мягким и податливым — просто ещё одно напоминание для Хранителя, что его любовник не так давно уже принимал в себя другого кейифайя. Значит можно не церемониться. Он проталкивает внутрь сразу указательные и средние пальцы обеих рук, от чего Аккен Гару подбрасывает вверх. Он вскрикивает, но почти сразу же он расслабляется и прижимается к любовнику всем телом, трётся об него, подставляется, чтобы тому было сподручнее. Горда Ойян мнёт и растягивает и так разработанное мышечное колечко, обильно смазывает его специальным составом, облегчающим скольжение, вгоняет пальцы на две фаланги, чтобы обработать его ещё и внутри. Аккен Гара не сдерживается: стонет в голос, и просит о чём-то невнятно, и поскуливает и иногда коротко кричит. Горда Ойян с удовольствием отмечает, как его партнёр, почти теряя контроль над собой, крепко хватается за его волосы и слегка приподнимает таз, чтобы тут же опуститься на пальцы. И ещё раз. И снова. Тогда Горда Ойян обхватывает свой половой орган рукой, чётко направляя его в нужную сторону, и прикрывает глаза от удовольствия, когда Аккен Гара плавно садится на него, легко и полно принимая в себя. Миг осознания. Один, растрепавшийся, переводит и восстанавливает дыхание, другой улыбается, но улыбка у него замкнутая, почти враждебная, хоть прикрыты в наслаждении глаза и по той же причине диванное покрывало стиснуто в кулаках. Движения возобновляются почти сразу, вверх и вниз. И приятно обоим. И томно, и остро порой. «Энергия воздуха, энергия сознания и сексуальная энергия тесно взаимосвязаны. Качественное изменение одной из этих энергий меняет качества двух остальных. Таким образом, дыхание тесно связано с сексуальной деятельностью, мыслью и воображением», — так гласит «Трактат о Четырёх Уровнях Любви», который каждый взрослый кейифай может процитировать в любом объёме, с любого места и в любом направлении. Горда Ойян наблюдает из-под полуприкрытых век, как самозабвенно отдаётся ему Аккен Гара и при этом дышит глубоко и медленно, синхронизируя с дыханием свои плавные движения, стремится не упустить ни одной возможности насладиться происходящим и совсем не замечает, как бесстрастно, без улыбки смотрит на него его любовник. Но вот Горда Ойян, словно что-то решив, внезапно подаётся бёдрами вверх, навстречу движению вниз Аккен Гары. Их тела резко сталкиваются, и каждый ещё более полно чувствует другого, и градус удовольствия резко подскакивает. Оседлавший его партнёр тяжёл, но Хранитель двигается снова и снова, сколько может, изо всех сил сдерживая себя, чтобы тоже вместе с ним не потеряться в ощущениях и чувствах. У него хорошо получается: он знает как минимум пять техник самоуспокоения в самый разгар акта любви. Поэтому он прекрасно замечает ту почти неуловимую грань, когда Аккен Гара переходит на финишную прямую: слипшиеся от пота волосы на висках, пальцы, ритмично сжимающиеся и разжимающиеся на его плечах, быстрое, но глубокое дыхание, дрожь во всём теле. Горда Ойян крепко хватает напряжённую плоть своего любовника и пережимает его у основания, ставя непреодолимую преграду на пути его оргазма. Громкий протестующий стон Аккен Гары и его резкая инстинктивная попытка отстраниться даже немного забавляют Хранителя. Они смотрят друг на друга, один недоумённо, другой холодно. Так холодно, что Аккен Гаре кажется, будто его любовник всю страсть и возбуждение, что были между ними, переплавил в лёд и снег. Приходить в себя сейчас для него мучительно и больно, но возможно. И он пользуется этой возможностью. — И когда же ты собирался мне это сказать? — спрашивает Горда Ойян, ни одним мускулом на лице не выдав свои далеко не светлые и позитивные чувства. — Что сказать? — вымученно и настороженно отзывается старший кейифай, вцепившись в сжатую руку партнёра. Его ослабленные руки дрожат, поэтому не могут разжать крепкие беспощадные пальцы Хранителя. — О своих планах на будущее! — выплёвывает младший и снова толкается вверх, вкладывая в своё резкое движение столько негативных эмоций, будто это акт казни, а не любви. — Не понимаю. Я тебя не понимаю, — тихо ответил Аккен Гара, хотя, не веря себе, не желая этого, он обо всём догадывается. — Моё будущее связано только с тобой, иллелийен. — Вот именно! — вскрикивает Горда Ойян Цан Марай и снова толкается в как будто одеревеневшее тело любовника, чуть не опрокидывая того на себя. — Что ты творишь, иллелийен? — немного переведя дух, в попытке овладеть ситуацией, спрашивает нахмурившийся Аккен Гара. — Ты понимаешь, что творишь? Он лихорадочно соображает, что говорить и что делать, чтобы его партнёр и любимый — да, любимый, он может уже смело называть его так хотя бы про себя! — ещё больше не навредил себе. Прежде всего себе. Но недобрый огонёк в глазах того почти не оставлял надежды на восстановление мира между ними. Поэтому Аккен Гара делает движение, чтобы встать и отойти, но Горда Ойян не отпускает его, ещё крепче сжав ладонь на его побагровевшей плоти, и почти силой водворяет на прежнее место. Это неприятно. И больно. Но прежде всего страшно. — Ты его чувствуешь? Чувствуешь меня внутри? — тихо, но звенящим от гнева голосом, спрашивает Горда Ойян и приближает своё лицо к лицу партнёра. — Я хочу, чтобы ты запомнил, Аккен, я такой же мужчина, как и ты, у меня есть всё то же самое, что и у тебя. И если ты хочешь изменить мой пол, ты должен спросить, хочу ли этого я! Меня спросить прежде всего, а не главу моего рода! — Я бы спросил, — тихо отзывается Аккен Гара, поняв, что его любовник разгневан не на шутку, но не понимая, откуда тот всё узнал. — Пожалуйста, иллелийен... Пожалуйста!.. — Когда бы ты спросил? Когда было бы уже слишком поздно мне что-либо поменять? Ты ведь уже начал цикл соответствующих заклинаний, если я не ошибаюсь? А я не ошибаюсь! — Это было бы временно, иллелийен! — горячо возразил Аккен Гара, почти задохнувшись от вспышки боли, когда Горда Ойян снова двинулся. — Приближается срок моего посвящения в Великие Хранители, и мне нужен свой род, который я хочу создать с тобой! Ни с кем другим не хочу. Подумай, какая это честь — основать род. Но если бы ты пожелал, наш союз был бы временным. Какое-то время спустя я бы снял с тебя все ограничения, и дальше ты был бы волен делать всё, что захочешь. Договаривает Аккен Гара совсем уже убитым голосом, так, словно бы вовсе не хочет произносить последние слова. Всё не то. Всё, что он говорит, — не то. И это чувствуют оба. — Ограничения, значит... — тихо и недобро говорит Горда Ойян, глаза его против воли увлажняются, лицо краснеет, а челюсти сжимаются так, что почти крошатся зубы. — Это следующее, о чём я хочу тебя спросить, иллелийен. Аккен Гара вздрагивает от едкого сарказма, который вкладывает Хранитель в мягкое нежное слово «иллелийен». — Что это за метка на мне, при виде которой Фааху Айдо заикаются от страха? Что ты со мной сделал, Аккен Гара Цан Тебел? — "Одеяние Гээджии"[4]. Я узнал о нём из старого трактата... — признаётся тот и опускает голову. — Отпусти меня, иллелийен, мне больно. — Постой-ка, я его читал, но ведь... — Горда Ойян замирает на пару секунд, не веря свои ушам и догадкам, — ведь это такая древность, даже для нас! Эти заклинания можно изучать, но запрещено применять! Так нельзя! Великая Вияя, ты с ума сошёл, Аккен! Что случилось бы с сёстрами, если бы они не знали о нём?! — Почему нельзя применять? — с нажимом спрашивает Аккен Гара, почувствовав, как спало его возбуждение, и стало легче. — Кто сказал? Где написано? Почему?! — Оно противоречит всему нашему укладу, — холодно отвечает Горда Ойян. — Мы же кейифайи! Нельзя ограничивать нас в разнообразных контактах, от них зависит слишком много. — Какое мне дело до противоречий укладу, если оно не противоречит моему желанию?! — дерзко отвечает старший и сильно сжимает плечи Горды Ойяна, заставляя того держать зрительный контакт. — И это — будущий Великий Хранитель, — горько говорит тот, молчит какое-то время и добавляет: — Если бы ты сразу сказал мне об этом, объяснил, я, возможно, на всё дал бы своё согласие. На всё. Но теперь... сними с меня это «Одеяние». — Нет, — выдыхает Аккен Гара, умоляюще глядя на своего иллелийена. — Я не могу. Я тебя... Я... Это случается так редко среди нас... Я тебя... Горда Ойян Цан Марай, я не понимаю, как меня угораздило, но я тебя... Я не могу вынести, я схожу с ума, когда думаю, что ты с кем-то другим или другой! Хранителя осеняет догадка, которая его совсем не радует. — Ты что... меня что... ты меня рев... — Да. — А может быть ещё и люб... — Ага, — покаянно соглашается Аккен Гара. Горда Ойян Цан Марай крепче, чем может показаться на первый взгляд. Горда Ойян Цан Марай не двигается, почти не дышит и не отрывает поражённого взгляда от лица своего партнёра — держит удар. Он видит, слышит, обоняет — понимает всеми своими чувствами, что Аккен Гара имеет в виду именно ту любовь, о которой так любят рассказывать редкие люди, сподобившиеся попасть в Харумбу, эти смешные удивительные существа, которым важна верность одному партнёру, любовь до гроба и прочие подобные глу... особенности. Но кейифайи не такие. Их природа подразумевает полигамность. Существа этого Мира, даже принадлежащие одной расе, — все энергетически отличаются друг от друга, и это разнообразие — то, что делает кейифайя полноценным, здоровым, живым, когда он вступает с ними в связь. Тем более, что она, эта связь, и для амфитимайев, и для упиатов, — непременно нечто большее, чем просто сексуальное взаимодействие. Это всегда полное взаимопроникновение, взаимопознание, взаимообмен. Это любовь, но по-кейифайски. Большую часть времени странная, непонятная, пугающая. И ей почти невозможно сопротивляться, когда она настигает тебя. Горда Ойян знает, что теперь между ним и его партнёром уже никогда не будет прежней лёгкости и непринуждённости отношений, которые так нравились свободолюбивому кейифайю. Аккен Гара, можно сказать, запятнал себя насилием над самой его, Горды Ойяна, сутью. Его собственный бунт на фоне поступков будущего Великого Хранителя, кажется ему детской забавой. А Вал Амиид Сингх Аккен Гара Цан Тебел Ида Магейна — вот кто по-настоящему странный. Неправильный. Урод. — Если не хочешь снять с меня «Одеяние Гээджии», тогда уходи, — наконец, говорит он и выпускает любовника из рук. И не просто выпускает, но ещё и толкает в грудь. — Иллелийен! — Нет. Уже нет, — качает головой Горда Ойян. — Уходи отсюда! Видеть тебя не хочу! Оставшись один в пустом доме, Горда Ойян Цан Марай не спешит одеваться и как бы то ни было приводить себя в порядок. Он сидит, откинувшись на спинку дивана, предварительно позаботившись крепко закрыть все окна и двери, и думает. О «сюрпризах» Аккен Гары, о своей нешуточной проблеме — этом проклятом «Одеянии», о собственной бурной реакции на предательство. Его реакции... Взяв уже подсохшую половинку разломленного монгво, он без колебания, почти не замечая, съедает её и тянется за следующей. Бархатистый бок фрукта напоминает ему о том, как он совсем недавно дразнил, соблазнял, соединялся с тем, кого только что выгнал. А что же произошло с ним самим? Произошли гнев, злость, обида, имела место месть и желание обидеть... и ни капли любви. «Без любви никогда не найдёшь жизнь», — короткая строчка из «Трактата о Четырёх Уровнях Любви» мгновенно простреливает в памяти Горды Ойяна. Он холодеет от осознания. Близость без любви. Совокупление в гневе и злобе. О, ему теперь кажется, что он уже стал немножко неживой. Он чувствует, что что-то потерял, упустил, что, хоть и ненадолго, но самолично перекрыл поток любви в себе. Он пугается неизбежной теперь, как он думает, цепной реакции, которая, конечно же, непременно приведёт его к краху, превратит в болезнь Харумбы, с которой той придётся бороться, в чудовище, от которого откажется даже Аккен Гара. — Что же я наделал? — тяжело вздыхает Горда Ойян Цан Марай, роняет из рук недоеденный монгво и закрывает лицо ладонями. Примечания: [1] Самое высокое строение Харумбы, расположенное примерно в центре Города. Просто «Башня» — самое краткое и самое употребительное его название среди Хранителей Харумбы. Реже употребляется «Минаар Вияя-ун-Вэра» и совсем редко — полный перевод с кейифайского языка на общий «Башня Управляющая Солнцем и Ветром». Также части этого названия фигурируют в ряде экспрессивных и идиоматических выражений. Башня внутри имеет особое устройство, она является «местом работы» Хранителей Объединяющих. С её самой высокой площадки, при помощи специальных ритуалов и заклинаний, можно услышать и увидеть любого человека, в какой бы точке Мира он ни находился. Это один из способов, которым Хранители Харумбы: а) собирают и проверяют сведения о кандидатах, ранее заявивших о своём желании обрести бессмертие; б) ищут подходящих людей, которым затем сами передают приглашение поселиться в Харумбе бесплатно. Также Башня Вияя-ун-Вэра используется в качестве концентратора магии Хранителей во время церемонии обновления защитного купола Харумбы. [2] Очень сладкий ароматный фрукт, внешне похожий на персик, только борозда у него идёт по всей окружности. Плод легко разделяется на две очень сочные половинки по этой границе между двумя долями, но кейифайи едят их в совсем другой манере... [3] Музыкальный инструмент, по внешнему виду напоминающий флейту, по принципу звукоизвлечения — губную гармонику. [4] «Гээджии» на кейифайском означает «вОрон». В Мире ворон — одна из самых верных своему партнёру птиц. «Одеяние Гээджии» — специальное заклинание, которое один любовник накладывает на другого, в результате которого на теле второго появляется сложный рисунок, идущий по лицу, шее, груди, животу, паху, между ног, и по спине поднимающийся до головы, смыкаясь со своим началом в районе темени. Он становится видным только человеку, который смотрит на заклятого с вожделением, и является отпугивающим знаком, своеобразным поясом верности. Тот, кто не знаком с «Одеянием Гээджии» хотя бы теоретически или игнорирует его, всё же пытаясь совершить акт любви с заклятым, имеет потом очень неприятные последствия. Какие именно, трактаты умалчивают, чем ещё больше увеличивают страх перед ними. Сам же заклятый не страдает.