Диссидент

Когда плохо, страшно, обидно, когда возмущение и злость захватывают целиком и кажется, что из этого состояния ты не выберешься никогда, когда тошно в обществе даже самых близких, неизменно наступает момент, когда этого самого общества начинает иррационально хотеться. Ты ищешь — ну, или просто ждёшь — пару хоть каких-нибудь ушей, чтобы высказаться, пожаловаться, поделиться болью и гордо послать куда подальше, если начнут жалеть в ответ. И лучше бы они — эти уши — принадлежали кому-то, кто не способен дать отпор. К сожалению, такой подходящий человек, чудесная безропотная жилетка, бывает доступен очень редко. Горда Ойян Цан Марай, метавший спелые монгво в противоположную стену и с мрачным удовольствием наблюдавший, как они лопаются и размазываются по ней яркими пятнами, от удивления чуть не сваливается с дивана, когда слышит стук в дверь. Громкий стук в парадную дверь своего дома. Кейифай подскакивает на ноги, припоминая, какие заклинания использовал совсем недавно, чтобы запечатать её, и отменяет их. Дверь, к его недоумению, открывать не торопятся, в его гостиной никто не появляется. И тогда Хранитель, радуясь так вовремя подвернувшемуся под его горячую руку кому-то робкому и нерешительному, проследовал к двери сам. — Ого, — только и смог невежливо сказать он, когда увидел визитёра. Но вежливость сейчас не была его первоочередной заботой. «Это кто?!» — орнул кто-то в его сознании и ошеломлённо умолк. Горда Ойян не привык смотреть на кого-либо, задирая голову. Он был довольно высоким даже среди своих сородичей. И сейчас, когда перед ним так неожиданно возникает двухметровый внушительного вида великан и нерешительно переминается с ноги на ногу, чуть склонив голову набок, Хранитель впервые теряется. Впрочем, его изумление, та его разновидность, которая парализует тело, быстро иссякает, и начинается изумление деятельное, радостное. «Это кто?!» — Я заблудился, — кротко сообщает великан с такой непередаваемой наивностью в жёлтых глазах, что Горда Ойян не удерживается от улыбки. — Я — Вагош Тс Кизекочук. И я постучал в эту дверь, — помолчал и, подумав, повторил: — Я заблудился. «Какая прекрасная дурацкая ложь! Я и не знал, что можно так». Горда Ойян, прислушиваясь к доселе незнакомому, шуршащему и одновременно пульсирующему на низкой ноте звуковому фону, который тот создавал вокруг себя, медленно ведёт взглядом сверху вниз по статной сильной фигуре. А фигура эта, облачённая в переливчатую разноцветную рубашку и штаны из такого же материала, кажется кейифайю одной из многочисленных статуй, коих во множестве было на площадях и главных улицах Харумбы, ожившей и прикрывшей свою наготу кусочком её же защитного купола. Горда Ойян удивляется и босости незнакомца: голые шестипалые ступни у того выглядят так, будто никогда не были знакомы с обувью, знакомиться не собираются и даже не слишком страдают от этого. Венчалось всё это восхитительной беловолосой головой. «Это кто?!» — Вагош... — неуверенно начинает Хранитель и в упор смотрит на пришельца. — Тс Кизекочук, — напоминает тот своё имя и добавляет своим грудным гудящим голосом: — Но Хранителю разрешаю просто «Вагош». Не Тс Кизекочук. Просто Вагош. — Ты ведь арварошец, Вагош, — утвердительно произносит Горда Ойян Цан Марай, улыбается и, забыв на время свои печали, немного сторонится, безмолвно приглашая великана, что уж говорить, невозможного в Городе Бессмертных, войти в дом. Просто от растерянности, так как никто доселе, кроме его родичей, друзей и Аккен Гары в этот дом не входил. И — чего уж греха таить — от любопытства. — Арварох — мой дом. Но я здесь, — подтверждает Вагош Тс Кизекочук и делает шаг внутрь, не обратив внимания на легкое прикосновение, тонкий, невесомый мазок руки кейифайя по своему плечу. Горда Ойян Цан Марай долго смотрит на свою ладонь, казалось, удивлённую не меньше него такой красивой на вид, но такой грубой на ощупь одеждой арварошца. Впрочем, тамошние воины — все носят эти обманчиво великолепные власяницы, кейифай точно знает это. В свою бытность Хранителем Объединяющим, он часто обращал своё внимание на Арварох, подолгу и с интересом наблюдал за жизнью и обычаями обитателей загадочного материка. Так называемые дежурства в Башне Управляющей Солнцем и Ветром давали ему отличную возможность делать это. Потому он так легко и опознаёт этого странного человека, сейчас так доверчиво стоящего к нему спиной и, наклонив голову, медленно оглядывающего его скромное, по сравнению с большими родовыми резиденциями кейифайев, жилище. — И ты здесь тоже, Хранитель. Ответь мне, как устроен ваш город, — молвит он — именно молвит, и никак иначе! — ожидая, что ему охотно ответят, как будто никогда в жизни никто не смел игнорировать его вопросы. — Как он работает? Меня интересует всё про вас. И наши воины: могут ли они получить такое же бессмертие, как ваши гости? — Ты поэтому здесь? Столько вопросов, и никакого права знать ответы, — произносит Горда Ойян Цан Марай. — Но мне нравится твоя самоуверенность, Вагош. Она меня веселит. Хранитель скорее улыбается, чем нет, когда подходит к арварошцу сзади и крепко обнимает нечаянного гостя со спины, запустив свои руки под его и прижимая ладони к твёрдой груди. Ему очень нравится эта шуршащая пульсация, этот успокаивающий внутренний ритм арварошца, хотя не может не отдавать себе отчёт в том, что для тамошних воинов, коим этот, вероятно, является, такой звук не характерен. Слишком ритмичный. Слишком — не приносящий радость, нет — умиротворяющий, такой, какого не может быть у человека, пекущегося больше о войне, чем о мире, и с детства готового умереть молодым. «Кто же это?!» — Не надо. Пока не надо. Это не делает лучше, а потому лишнее, — громко тараторит пришелец, активно размахивая руками. Горда Ойян покладисто выпускает его, но того короткого времени, что он прижимается к арварошцу, ему вполне хватает, чтобы понять: беды от этого гостя не будет, он мирен и спокоен, он пока вполне удовлетворён результатом своих действий, в чём бы они ни заключались. А значит, и ему, хозяину, не нужно волноваться о чём-то прямо сейчас. Но... «Хорошо бы только, чтобы в мой дом всё-таки больше не попадали посторонние люди. Не так легко». — В Харумбе не живут выходцы из Арвароха, — уверенно говорит Горда Ойян Цан Марай, складывает руки на груди и преграждает путь белокурому великану. — Так как ты здесь оказался, Вагош? — Ты не боишься меня. Ты удивляешься, но не боишься, Хранитель. Ты стоишь на моём пути, не пускаешь. Ты хочешь знать что-то, но разве сам не видишь? Я — воин из Арвароха. — Не правда, — посмеивается Горда Ойян, поражаясь наивности гостя, который, видимо, всерьёз считает, что убедил его своими словами. — Настоящий арварохский воин, помимо своего имени, всегда называет свой клан, имя своего повелителя и все свои звания и регалии. Сдаётся мне, ты не тот, за кого себя выдаёшь, можешь даже не отрицать. И не подтверждать, я и так это вижу. — Ты проницателен и наблюдателен, Хранитель. Но и я тоже. Я вижу, что чёрную тяжесть ты в себе носишь, — парирует Вагош с видом важным и серьёзным, но при этом так уморительно наклоняет голову то в одну, то в другую сторону, что Горда Ойян не выдерживает и смеётся в голос. — Я решил, что дам тебе подарок, Хранитель. Одэкоту тебе подарю. Она умеет утешать и тебе непременно пригодится, — заявляет арварошец, коротко кивает, будто соглашаясь с каким-то своим внутренним решением, коротко взмахивает руками, будто что-то от этого движения должно произойти. Но, когда ничего не происходит, он вдруг слегка съёживается, начинает бледнеть, сначала медленно, почти незаметно, а потом просто исчезает, внезапно, в одну секунду. Только приятное шуршание гостя почему-то звучит некоторое время, но и оно постепенно затихает. «Был и нет», — растерянно и ошеломлённо думает Горда Ойян Цан Марай, не отрывая глаз от места, где только что стоял Вагош, словно не верит своим глазам, как будто те почему-то вдруг так избирательно ослепли, что перестали видеть этого конкретного арварошца. Просто поверить в то, что так запросто исчез, во-первых, человек, в магии не сведущий, во-вторых, прямо из хорошо защищённого Города, было ещё сложнее. Догадка, нет, скорее, безумное предположение, вдруг простреливает в его голове, и Горда Ойян понимает: о чужаке надо бы как можно скорее рассказать кому следует. Он — в первую очередь, Хранитель Харумбы, а личные обиды и претензии к родственникам, и к кому бы то ни было, можно отодвинуть на второй план. Не сейчас. Не время. — В Харумбе посторонние, — говорит он сразу же, вместо приветствия, буквально ворвавшись в свой бывший дом и отыскав Алиаскара Нису Цан Куэну в одном из его кабинетов. — Что-то случилось с защитными заклинаниями? — С защитными заклинаниями всё в порядке. Но почему ты так решил, объясни мне, — немедленно, но очень спокойно отзывается Великий Хранитель, внимательно смерив взглядом молодого кейифайя. — Обряд Обновления Защиты пройдёт только завтра, но и без него купол пока держится. — Откуда ты знаешь? — спрашивает Горда Ойян и тут же понимает, что сморозил глупость. Перед ним же Великий Хранитель: кому, как ни ему, знать обо всём, что происходит в Харумбе. Но, выходит, сведения у того всё-таки неполные. — Что тебя так встревожило, Горда Ойян Цан Марай? — тихо, почти ласково, и очень заботливо спрашивает старший и подходит к Хранителю Открывающему Врата на расстояние вытянутой руки. — Ты неспокоен и очень взволнован. И если про посторонних — это правда, то, сам понимаешь, знать подробности — моя обязанность. Горда Ойян не осознаёт, как делает шаг назад, — стремится уйти из зоны действия обволакивающего голоса Алиаскара Нисы Цан Куэны. Конечно, это не так-то просто: в замкнутом помещении, как сейчас, не слышать успокаивающий, расслабляющий, подчиняющий и, при желании, даже лишающий воли тембр собеседника невозможно. Это свойство — несомненно, полезная особенность каждого Великого Хранителя, дающаяся в придачу к высокой должности, — может умиротворить даже разъярённого противника, особенно если совместить его с каким-нибудь соответствующим заклинанием или зельем. И оно же всегда оказывает на него, Горду Ойяна, такой сокрушительный, почти непреодолимый эффект, что всякий раз, попадая под его влияние, он инстинктивно стремится от него спрятаться. Поняв, что точно так же на него совсем скоро сможет воздействовать и Аккен Гара, Хранитель испытывает ещё большее отторжение. — Сновидец, похожий на арварохского воина. Он просто не мог случиться в Харумбе, ведь этот Город нельзя увидеть во сне. — Ты уверен? Абсолютно? Это точно был сновидец? — голос Великого Магистра утрачивает большую часть гипнотических свойств и становится обычным, только как будто чуть обеспокоенным. — Мне прекрасно известны все шесть признаков, по которым мы отличаем сновидцев от бодрствующих, — фыркает Горда Ойян и застывает истуканом в центре кабинета. — Поэтому да, уверен. Он назвал своё имя — Вагош Тс Кизекочук, а такого точно нет в списках жителей Харумбы. Ему очень хочется сложить руки на груди или ещё как-то закрыться под этим, как ему кажется, покровительственным и несколько снисходительным взглядом. Впрочем, Великий Хранитель, прекрасно понимая чувства молодого кейифайя, милосердно отворачивается от него. Старый кейифай медленно, в полном молчании обходит комнату по кругу, будто забыв о существовании Горды Ойяна. А тот и рад постоять и понаблюдать за работой Великого Хранителя, послушать, как всё в помещении резонирует с его внутренним ритмом, вторит ему, что само по себе приятно, причем не только для хозяина, но и для наблюдателя. И Горда Ойян Цан Марай не разочаровывается. — Ты где-то забыл свою маску и на тебе нет мантии — значит, ты пришёл прямо из дома. Ты впускал его в своё жилище? Или он появился прямо там? — Очевидно, он очень талантливый сновидец, но при том поразительно прямолинейный и до неприличия наивный, — отвечает Горда Ойян, с улыбкой вспоминая открытое, довольно симпатичное, располагающее к себе лицо. — Его объяснение, что он заблудился и постучал в мой дом случайно, по меньше мере, неубедительны. Его попытки узнать устройство Харумбы безыскусны и больше походят на шутку. Алиаскар Ниса Цан Куэна грациозно опускается на пол перед широким квадратным столиком — как будто плавно стекает вниз тихий поток зелёной воды. Столик, настолько низкий, что под него, даже при большом желании, невозможно было бы просунуть ноги, привлекает особое внимание Горды Ойяна. Кучки разноцветного песка, рассыпанные по столешнице, Великий Хранитель выравнивает одним лаконичным движением ладони и так же, не касаясь пальцами сыпучей поверхности, чертит на ней знаки и фигуры. В узорах, получающихся в результате, Горда Ойян узнаёт обычные буквы, но в таком странном, хоть и красивом, начертании и расцвеченные тонкими и широкими цветными полосами, что от удивления отмирает и немного расслабляется. Молодой Хранитель подходит ближе и тоже опускается на пол рядом со столиком, не задумываясь особо о грации и изяществе, неосознанно копируя позу старшего кейифайя. Он с интересом наблюдает за действиями предка, не в силах оторвать глаз от перемещающихся больших и маленьких струек песка, складывающихся в перетекающие друг в друга медитативные узоры. Алиаскар Ниса не обращает на него внимания, внимательно читая причудливую вязь знаков, которая сама собой проявляется на песке после того, как исчезает его собственная. Но, как вскоре убедился Горда Ойян, если Великий Хранитель и обходит тебя своим вниманием, это ещё не значит, что он тебя не видит или не знает о твоём присутствии. — Красный песок был привезён из Красной пустыни Хмиро, синий — дроблёный урдерский камень, чёрный — с берегов острова Шихум, белый — опавшие и окаменевшие листья деревьев с нашего побережья, — поясняет старый кейифай и мельком смотрит на молодого. — Ты же об этом хотел спросить? Горда Ойян Цан Марай кивает, но взгляд от стола не отрывает. — С его помощью ты и общаешься с Хранителями, — говорит он. — Конечно. Иначе как бы я был в курсе всего, что творится в Харумбе, и отдавал распоряжения? Но!.. Алиаскар Ниса Цан Куэна вдруг стирает буквы и, так же не касаясь песка, начинает на нём рисовать, а не писать. Он смотрит и отмечает для себя, как молодой кейифай цепко следит за его пальцами и плавно изгибающимися красными и белыми линиями. — Ты рассказал, что видел сновидца, что кому-то приснился. Ты передал мне своё беспокойство. Теперь я тоже знаю это, — медленно, приглушённо говорит Алиаскар Ниса Цан Куэна, и в голосе его одновременно слышатся и крики чаек, и чьи-то нежные напевы, и осторожный песчаный шорох, и мелодичное бульканье воды, и голос Минаар Вияя-ун-Вэра, когда залётный ветер, как на свирели, играет на ней свою музыку. Алиаскар Ниса Цан Куэна уже не смотрит на стол — только на Хранителя Открывающего Врата, но ведёт пальцем поперёк разноцветных полос, смазывая их и нарушая чёткую гармонию. — Поведай мне то, о чём умолчал. То, что тебя гложет. То, что лежит на твоём сердце тяжёлым камнем. Тебе его не сдвинуть. А я могу. После этих слов Горда Ойян, видя, как Великий Хранитель вслепую смешивает разноцветные песчаные потоки, чувствует, как в нём появляется неудержимое желание рассказать всё, как было, до последнего слова, взгляда и жеста. Ему кажется, что это непременно восстановит гармонию узора, и чистые цвета сразу явятся незагрязнёнными посторонними примесями. — Я хотел и не хотел сюда идти и рассказывать тебе о нём. — Ты разрываешься между долгом и чувством. Он тебе понравился, и ты хочешь, чтобы он увидел тебя во сне ещё раз. — Вагош безобиден и доброжелателен. — Он мог ввести тебя в заблуждение. А вдруг он не просто так появился здесь именно накануне Дня обновления купола, когда защита Харумбы слабее всего. — Но может быть и так, — возражает Горда Ойян, — что он смог пробиться, только потому что она сейчас слабее всего. — И с какой целью? — Простое любопытство? Как бы оно ни было чуждо нам, для остальных любопытство — мощнейший побудитель к действию. Вспомни, как неудержимо тянуло Безликого туда, откуда он так и не вернулся. В кабинет тихо входит третий, и открывшаяся ему мизансцена — Алиаскар Ниса Цан Куэна за столом с говорящим песком и заворожённый им Хранитель напротив — озадачивает его. Их разговор выглядит слишком интимным. — Ты сказал мне прийти, Великий Хранитель, — говорит он, слегка бледнеет и отводит взгляд, когда тёмно-серые глаза старого кейифайя обращаются в его сторону. Горда Ойян вдруг понимает, что его высокопоставленный предок пытается поймать его сознание на крючок и даже почти преуспел в этом, хмурится, отрывает взгляд от движущегося песка, отстраняется и встаёт. Когда-нибудь он непременно отблагодарит коллегу за столь своевременное появление. — Ты много сделал всего за два дня в новой должности Хранителя Обходящего Границы, Кафиль Таир Вейо Джан, но ты и твои подчинённые должны ещё раз проверить защитные барьеры до того, как они будут полностью обновлены завтра, — говорит Великий Хранитель, мимоходом отмечая, что его молодой родственник почему-то передумывает уходить. Когда они вновь остаются вдвоём, Горда Ойян говорит: — Я пропустил церемонию смены очереди. Теперь у меня нет работы. — Я помню об этом, Горда Ойян Цан Марай. Не думаю, что она тебе ещё нужна. Идя по узкому проулку между двух садов, Горда Ойян Цан Марай пытается не думать. В этих садах — зачарованных, кейифайских — растут очень общительные деревья: как только они перерастают ограду, их ветви вытягиваются далеко за её пределы, переплетаются и раплетаются с ветвями «соседей» прямо на глазах прохожих. Обычно, лучше всего не думать кейифайю удаётся на дне моря, и он мог бы прямо сейчас свернуть на север и за час или около того дойти по мосту-переходу прямо до набережной, спуститься по одной из белых каменных лестниц под воду и попасть в ту часть Харумбы, куда не-кейифайи и носа не кажут. Там, там он смог бы погрузить себя в медитативное спокойствие и пережить неприятное, непривычное смятение чувств. И нужный поворот вон он, в двух шагах от него, но основная дорога уходит в другую сторону; по ней Хранитель дошёл бы до дома Аккен Гары минут за десять. Мысли Хранителя тоже поворачивают не туда, куда он хочет. «Что это значит? Что он имел в виду, когда говорил, что мне не нужна работа?!» Будь его воля, Горда Ойян Цан Марай остался бы Открывающим Врата до следующей смены очереди, пока вся его семья занимается бессмертными жителями Харумбы. Не по душе ему заботиться о еде, жилье, развлечениях — о невообразимом количестве бытовых крупных и мелких дел, о выполнении капризов и бесчисленных пожеланий тех, кто нравится ему лично через одного. А теперь он один. Единственный Хранитель, который не знает, где приложить себя, и мысль оставить Город Бессмертных навсегда уже кажется ему не столь отталкивающей. Ему кажется, что его несерьёзные поддразнивания Аккен Гары понемногу перестают быть шуткой. Он почти хочет этого. Но Харумба больна. Она, можно сказать, попросила его о помощи. Так как он может уйти отсюда, не сделав всё, что может, чтобы помочь ей? «Не это ли имел в виду Алиаскар Ниса Цан Куэна?.. Работа мне не нужна, потому что у меня уже есть задача — помочь Харумбе. Конечно, Великий Хранитель должен прекрасно знать, что произошло со мной в Живых Пещерах. По-другому и быть не может — слишком тесно, как ветви деревьев зачарованных садов, переплетаются энергии и магии Города и его главного Хранителя. А случайно ли Харумба выбрала меня? Что я знаю? Что я могу дать ей?» «Что я вообще могу?» Горда Ойян Цан Марай даже не удивляется, когда, наконец, добравшись до своего дома, снова обнаруживает в нём Вагоша. Он смутно чует в нём какую-то особенную силу, для которой, видно, преодолеть усиленный только что щит Города — совершенно не проблема. Хранитель не удивляется. Он радуется гостю. И хмурится. И боится немного. И получает удовольствие от этой мягко шуршащей пульсации. Но больше, конечно, радуется. — Прежде, чем ты что-то скажешь... — говорит Горда Ойян, выставляя вперёд ладонь, и проходит в гостиную, посреди которой неподвижно замер чужак в плотной, почти твёрдой разноцветной одежде. — Я думаю, ты не заблудился и не случайно постучал в мой дом. Я знаю, что ты — сновидец, знаю, что не человек, но... облик арварохского воина изобразил очень точно... и имя твоё довольно странно для людей... Видишь ли, я много знаю о сновидениях и кое-что о тех, кто практикует магию снов в этом Мире. Ты — буривух, замаскировавшийся под человека, так ведь? — Сейчас я что-то вроде провалившего испытание птенца, — отвечает Вагош с долгим вздохом, а Горда Ойян чувствует, как от него прямо-таки повеяло отчаянием с крохотной, почти незаметной, примесью надежды. — Не волнуйся, ты ни в чём не виноват, Хранитель. — Плохо ты знаешь кейифайев, если считаешь, что я буду чувствовать себя виноватым. — Мы все плохо вас знаем, — кивает Вагош, упорно глядя вниз, как будто не было сейчас зрелища интереснее пола. — Потому вы и интересны. Некоторым из нас. — Некоторым — это тебе? Арварошец вскидывает голову, коротко трясёт ею, живо напоминая повадками птицу. Блестящими глазами смотрит на хозяина дома и прикидывает, когда тот погонит его прочь: прямо сейчас или чуть позже. — За пределами Арвароха нечего изучать. Так думают самые старые буривухи. Самые старые из нас. И те, кто их слушает. Но не я. Я думаю иначе. Я хотел узнать о Харумбе больше. Что-то, что заинтересует мой народ. Но смог только проникнуть сюда. Это было легко. Я подумал, что и дальше будет легко. Я ошибся. Я совсем не сильный. — Никогда не понимал прелести самоуничижения, — говорит Горда Ойян Цан Марай, расслабляется, опускает взгляд ниже и расплывается в широкой улыбке, замечая, наконец, то, что держит арварошец. — Если это животное — и есть одэкота, про которую ты говорил, то лично я готов простить тебе почти всё, что угодно. Конечно, если бы ты просил прощения. Но ты не просил, значит, это просто подкуп меня. Чего ты хочешь за неё? Сказав это, он стремительно подходит к арварошцу, на руках которого, свесив задние лапы, дремлет премилое существо, похожее на кошку, но покрытое перьями. — Я обещал подарить тебе её, — с готовностью отзывается Вагош. — Я переместил её через сон из одного наяву в другое наяву. Только на это и хватило моего умения. На взгляд Хранителя, это умение, о котором чужак говорит так пренебрежительно, очень и очень высокого уровня. Горда Ойян осторожно снимает кошку с рук арварошца и обнаруживает ещё две лапы — передние — доселе полностью прикрытые мягкими меховыми ушами. Когда одэкота коротко лижет руку и почти оглушает его громким мурлыканьем, кейифай сразу понимает: он никогда никому не отдаст это животное, даже если кто-то захочет отобрать его у него. — Не очень-то верится в твою слабость — ты сумел увидеть Харумбу во сне, — хмыкает Горда Ойян Цан Марай, располагается на диване с одэкотой, которая тут же растекается, распределяется мягким ковриком по его животу и груди, и вытягивает ноги. — Таскаешь материальные объекты сквозь защитный купол... Кафиль Таир Вейо Джан и его ребята пришли бы в ужас, если бы я рассказал им об этом. — Это было несложно, — легко, видя, что подарок его пришёлся по вкусу, отвечает гость и с интересом приглядывается к потёкам жёлто-оранжевого фруктового пюре на стене. Нюхает. Слизывает немного языком, на пробу. Потом ещё раз, побольше. Смущённо улыбается. — Если бы ты решил заглянуть сюда завтра, у тебя ничего бы не вышло. А пока защитный купол не обновлён... — Ты не понял. Препятствий не было. Не было никаких. Твой город сам впустил меня. И завтра бы впустил. И послезавтра. — Я почти уверен, что это невозможно, — говорит, Горда Ойян, нежно поглаживая ушастую кошку по голове. Та тычется мордой сначала в его ладонь, потом в шею, от чего тот смеётся, уворачиваясь от шершавого языка и щекочущих вибрисс. Хранитель замечает, что его гость снова примеряется лизнуть стену, окликает его и указывает взглядом на полупустую вазу на столике. Арварошца не надо просить дважды. Он плюхается на диван рядом с кейифайем, ставит вазу с монгво себе на колени и с удовольствием впивается зубами в спелый фруктовый бок. И выглядит при этом, как ребёнок, дорвавшийся до сладостей — абсолютно счастливым и ничем не озабоченным. Впрочем, это скоро меняется. — Но если я не слабый, значит, я глупый, — говорит Вагош и поворачивает к хозяину своё лицо, перепачканное соком. — Это ещё хуже. К силе должен прилагаться ум. Горда Ойян Цан Марай внимательно наблюдает за трапезничающим гостем, смотрит на одэкоту, рапластавшуюся так, будто пытается обнять его туловище всеми четырьмя лапами сразу, и снова переводит взгляд на Вагоша. — Ты просто выбрал неудачный снооблик. Именно он подсказал мне приглядеться к тебе внимательнее. — Ты утешаешь меня, Хранитель? — Можно и так сказать, — хмыкает Горда Ойян, и мелко дрожит, когда кошка снова начинает мурлыкать, посылая вибрации куда-то в глубину его живота. — Твоё звучание изрядно портится огорчением и чувством вины — из последних сил рядом сижу. Ещё немного, и я выгоню тебя из моего дома. — Удивительное существо — эта одэкота. Умиротворяющее и успокаивающее, — говорит кейифай после долгой паузы — Вагош успевает прикончить все монгво в вазе. — Ты очень хороший подарок сделал мне. За это я, так и быть, покажу тебе Город. Это было против правил. Это было против всех законов их маленького сообщества Хранителей Города. Но Горда Ойян Цан Марай рассудил, что все их правила были созданы с одной целью — защитить Харумбу, сохранить магические секреты кейифайев. И раз Харумба сама впустила буривуха, пусть даже и спящего, в свои пределы, значит, и он не будет препятствовать её воле. Кто он такой, в самом деле. — Здесь вода тоже сладкая, — задумчиво говорит Вагош, вытаскивая голову из фонтана, куда минутой ранее сунул её в надежде напиться. Серьёзная физиономия со стекающими по ней каплями воды и облепившими её мокрыми патлами вызывает у Горды Ойяна приступ смеха. — И там была сладкая. И в первой бочке тоже. Здесь что ли другой не бывает? — Ты так и собираешься нырять в каждый фонтан, чтобы проверить? — А можно? — тут же спрашивает Вагош и смотрит блестящими от надежды и воды глазами, оглядывается и вдруг срывается с места, завидев на соседнем перекрёстке ещё один фонтан. — У нас есть ещё и специальные источники для утоления жажды, — отвечает кейифай, легко догоняя арварошца. — Но ты уверен, что тебе пойдёт на пользу так много пить? Вагош отмахивается — что де сновидцу волноваться о таких пустяках — и с любопытством оглядывает широкую длинную улицу, обрамлённую фасадами домов столь же роскошными, сколь и разномастными. Сам Горда Ойян не любит гулять здесь, среди жилищ обитателей Харумбы, заплативших деньги за своё бессмертие. Энтузиазм и любопытство Вагоша привели их сюда совершенно случайно. «Но пусть лучше так, — думает Хранитель, — чем если бы этот буривух начал выспрашивать у меня что-то, что я рассказать не готов». — Только не думай, что я много тебе покажу, — говорит Горда Ойян Цан Марай. — Уже одно то, что смертный гуляет по улицам Харумбы, заставляет меня тревожиться. — Нет в Арварохе людских городов, похожих на этот, — говорит Вагош, мимолётно улыбается и усаживается на траву в центре большой поляны. Кейифай оглядывается — парк, в который они забрели, обычно полон людей, но сейчас почему-то пуст — и усаживается рядом. — Но мне интересна не только Харумба. Интересно и что-то другое. Это не имеет к Харумбе никакого отношения. — Вот здесь тебе лучше остановиться. Не продолжай. Сомневаюсь, что смогу удовлетворить твой интерес, а он у тебя будь здоров. Не разжигай его вопросами, обречёнными остаться без должного ответа. Да и не хочется мне тебя чему-то учить, даже если и можно было бы. — Я думал... — озадаченно бормочет Вагош, но тут же встряхивается — остатки воды с непросохших волос попадают на Горду Ойяна — и, повернувшись к нему вполоборота, говорит громче: — Я думаю, ты сможешь. — Ты так думаешь? Интересно, почему. — Разные слухи ходят о кейифайях, населяющих Уандук, — туманно отвечает арварошец и упрямо поджимает губы. — Их много всяких. О каких слухах мы с тобой говорим? — снова спрашивает Хранитель, придвигается к Вагошу ближе и, не удержавшись, оплетает его руку своими, прижавшись щекой к крепкому, прохладному от влажной шевелюры плечу. — Твой дом. Я скажу об этом только там. Если ты пустишь меня туда ещё раз. — Чем они заняты? — после долгого сидения в полной тишине спрашивает Вагош, указывая пальцем на процессию кейифайев в зелёных мантиях и таких же зелёных масках. — Готовят Харумбу к завтрашнему обряду Обновления Купола. Кстати, он весьма зрелищный. Потом для всех жителей по традиции будет устроен праздник, — отвечает Горда Ойян, лениво посмотрев на дюжины две, не меньше, Хранителей Обходящих Границы. Они то рассредотачивались, то собирались вместе, не переставая синхронно шевелить губами, шёпотом читая специальные заклинания. — Но это точно не для тебя. Я не знаю, что станет с тобой, когда магические щиты Харумбы будут усилены до предела, а ты будешь внутри. Я слышал, Кафиль Таир Вейо Джан даже придумал, как улучшить нашу защиту. — А почему они закрывают лица? — И ты спрашиваешь это, проведя со мной полдня?! — удивлённо восклицает Горда Ойян Цан Марай, обхватывает руками свои ноги, подтянутые к груди, и укладывает голову щекой на колени. Его глаза улыбаются, одна бровь иронично приподнята. — Я не... я понимаю! — так же удивлённо вторит Вагош, не отводя взгляд от Хранителя. — Твоё лицо изменилось! И еще раз! Зачем ты это делаешь? — Внешность всех чистокровных кейифайев производит впечатление непостоянства и текучести при вполне узнаваемых чертах лица, — говорит Горда Ойян, втайне довольный тем, что, оказывается, уже некоторое время удерживал постоянный облик: не самое важное умение, но всё же — то, что раньше он почти не умел. — Неподготовленные люди и даже подготовленные, а таких много в Харумбе, пугаются наших меняющихся физиономий, поэтому мы носим маски. — Но ты не носишь. — Забыл, — смеётся Хранитель и разваливается на траве, раскинув руки, нисколько не огорчённый своей забывчивостью. Вагош наклоняется над ним, пристально разглядывая лицо, с интересом изучая как бы меняющиеся, но всё же постоянные черты. Ему и в голову не приходит задуматься, как он, нависший над кейифайем глыбой мышц и копной белых волос, выглядит со стороны. И Горда Ойян замирает, не отводя взгляда от жёлтых глаз любопытного буривуха в симпатичном облике арварошца. — Ты снова застыл. И так мне больше нравится, — говорит Вагош, и Горда Ойян мог бы поклясться, что ощутил на своей щеке дыхание своего спутника, хоть этого и не могло быть. Или могло? — Но тень от листвы покрыла твоё лицо пятнами. Они постоянно движутся. От этого ты тоже становишься изменчивым. — Удивительная атмосфера создаётся в лесах и парках в солнечный день, — тихо, но так, чтобы слышал Вагош, говорит Хранитель и осторожно накрывает ладонью пальцы руки, на которую тот опирается. — Она рябит и мерцает. Пляшущие блики и тени дают дневному миру недостающую ему зыбкость, нечёткость, непостоянство. А я по мере своих сил уравновешиваю мир — нравится мне это дело. — Но вот это не игра теней, — говорит Вагош, дотрагивается свободной рукой до лица кейифайя, ведёт большим пальцем по высокому лбу, прямому носу и мягким губам, прихватывает подбородок и чуть запрокидывает его голову, внимательно рассматривая открывшуюся шею. — Чудной узор вижу я здесь и здесь. Он только что проступил. Горда Ойян Цан Марай молча смотрит на Вагоша, удивлённо распахнув глаза. Одеяние Гээджии. Конечно. Он и забыл об этом. — Ты знаешь, что это такое? Тебя не пугает этот узор? — Почему я должен бояться? Это мудрёное, но преодолимое колдовство, — говорит Вагош так просто, будто для него преодолеть кейифайскую брачную магию ничего не стоит. — Ведь это ты боишься, а не я. Я могу убрать это с тебя. Если мешает. Горда Ойян смеётся так долго и заливисто — от счастья, от удивления, от восхищения этим чудным наивным птенцом буривуха, который всерьёз считает себя то ли слабым, то ли глупым, — что в конце почти захлёбывается воздухом. А Вагош уже прижимает ладонь к его макушке — там, где начинается и заканчивается плетение рисунка — зарывшись пальцами в густые кудрявые волосы. Ладонь арварошца настолько широкая, что он без труда удерживает голову кейифайя и не даёт ему особо шевелиться. Несколько долгих минут Горда Ойян терпит покалывание и зуд в коже по всему телу, потом, когда Вагош отпускает его голову, садится, переводит дыхание и вопросительно смотрит на него. — Я не знал особенностей этого заклинания. Не посмотрел на того, кто наложил его на тебя. Поэтому получилось грубо и неприятно. Зато я его снял. — Мы уходим, — бодро, но как-то внезапно говорит Горда Ойян, вскакивая на ноги и оглядываясь на арварошца. — Для тебя на этом экскурсия по Харумбе окончена. Самое время, как по мне. — Но... — растерянно бормочет тот, тоже встаёт и выжидательно смотрит на Хранителя. — Мне пора возвращаться? Уже обратно? — Конечно пора, — мягко говорит Горда Ойян Цан Марай и с ласковой усмешкой оглядывает великана-арварошца с ног до головы. — Это заклинание необычное, не каждый может обнаружить его присутствие. И то, что ты увидел на моём теле Одеяние Гээджии, кое что сказало мне о тебе. Поэтому, Вагош, сейчас мы с тобой идём ко мне домой.