In the dark of the night

      Поздний вечер в парке Сент-Джеймс вообще не располагал к пешим прогулкам. Октябрь стойко пах суровой прохладой. Мрачные силуэты деревьев растворялись в туманной дымке, густой мрак ночи уже давно укутал засыпающий город. Следы недавно прошедшего дождя везде — на мокрых тротуарных дорожках, на скамьях и в блёклых фонарных столбах.       Барбара еле лапы переставляет, но упрямо вперёд идёт, — по привычке, это с рождения вшито в генетический код, во вредный кошачий характер. Хриплое дыхание из чуть приоткрытой пасти прерывистыми клубами растворяется в морозном осеннем воздухе. Барбара хвост волочит по мокрой парковой дорожке, подушечки лап по-прежнему саднит, — соприкосновения с мертвецким холодом асфальта на доли секунд облегчает пульсирующую боль; облегчает, чтобы свежие раны снова вспыхнули агонией боли.       У еле-еле плетущейся по парку кошки даже сил не осталось обернуться — усталость мёртвым грузом на хребет давит, прижимает к ледяному камню. Барбаре не нужно даже оглядываться — знает прекрасно и без этого, что за ней багровеет в неровном свете фонарей кровавая дорожка, следы маленьких лап. Бока и плечи до сих пор горят, пусть уже и не так сильно — на чёрной шкуре невооружённым взглядом видно, откуда выдрали несколько смачных клоков. Видно, где шерсть слиплась под запёкшейся кровью.       Превозмогая боль, Барбара идёт — медленно, но верно. Крепко стискивая до скрежета клыки, сдавленно-гортанно воя, прерывисто вдыхая ледяной обжигающий воздух.       — Барб?       Нефилим осторожно тормозит, рассеянным взглядом окидывая окрестности — не сразу соображая, откуда доносится знакомый голос. Адам лишь удивлённо брови взметнул, бессовестно таращась на израненную чёрную кошку, едва переставляющую лапы. У Барбары не осталось сил ни на ядовитую колкость, ни на привычно-недовольное шипение с вздыбленной холкой, ни на презрительное фырканье. Полные сожаления голубые глаза Антихриста — то единственное, что не даёт снова сорваться в пучину тусклости и серости. Что выбивается из всеобщей мрачной картины.       У Барбары нет сил ни на что привычное — поэтому остаётся только горько-устало усмехаться в усы, едва ни валясь с лап от изнеможения.       — Откуда понял, что это я? — она слышит подранным ухом торопливо приближающиеся шаги Янга. Однако почему-то не чувствует привычного раздражения — лишь благодарность вкупе с удивлением. — Ведь… ведь я не единственная в мире чёрная кошка.       Адам на руки её берёт максимально аккуратно — Барбара почти не против, Барбара вообще не сопротивляется. У неё попросту нет сил сопротивляться или протестующе рычать — хотелось только избавиться от ноющей боли в лапах да поскорее домой: отмыться от крови и грязи да поближе к горящему камину, чтобы провалиться в долгожданный сон.       Адам, стараясь не тревожить ослабевшую подругу, на ближайшую скамью садится, укладывая кошку на колени, — и тихо усмехается, когда Барбара привычно и вполне ожидаемо соскальзывает с них и располагается рядом, на ходу принимая смертный облик. В неровном блике фонарей Янг вскользь замечает алеющие царапины на впалых щеках, — будто кто-то намеренно целился в глаза, но промахнулся. Подранное левое ухо до сих пор кровоточило. Чёрная косуха изодрана ровно в тех местах, где у Барбары клочья шерсти выдраны.       Барбара болезненно шипит и кривится, руки к лицу поднося, — она никак не реагирует, Адам же внутренне холодеет от ужаса. Тонкие ладони насквозь прокушены, в незаживающих ранах тёмная кровь с грязью смешивается — и мерно капает то на острые колени нефилима, то на промозглый асфальт.       — Что… — Антихрист старательно дрожь в голосе скрыть пытается, но выходит в трудом — Барбара меланхолично на окровавленные и пылающие болью ладони смотрит. — Что произошло?..       Барбара равнодушно острыми плечами пожимает. Барбара несильно ладони в кулаки сжимает — кровь даже сквозь тонкие пальцы сочится. Барбара протяжно вздыхает, под гнётом необъяснимой тоски плечи сами по себе опускаются.       Она отвечает не сразу — и то с явной неохотой:       — В доках подралась с лидером банды, которой принадлежит порт. Они… они сцепились с соседней бандой — воровали у них еду, хотя, насколько мне известно, залив их прекрасно кормит целый год.       Адам вздрагивает, замечая пылающий неприкрытой яростью и презрением янтарный взгляд подруги, что отрешённо перед собой пялится, — и гортанно-угрожающе рычит, представляя, с каким бы остервенением снова вцепилась в морду главаря речных котов.       Адам знал, что Барбара любила в облике кошки бродяжничать по Лондону — в некотором роде она стала частью огромной кошачьей семьи, другом всех городских котов. Пусть и нелегко дался ей этот авторитет — иногда приходилось пускать в ход клыки и когти. Быть кошкой нелегко — быть бродячей кошкой вдвойне непросто. Значительно сложнее подавать пример пушистым собратьям — именно Барбара установила мир и порядок между городскими бандами, пусть и не состояла ни в одной. Барбара была Кошкой — она принадлежала всем и одновременно с тем никому.       — Это он тебя так? — осторожно интересуется Антихрист, не сводя полного ужаса взгляда с кровоточащего уха, — Барбара небрежно отмахивается, хмурясь и прикрывая глаза.       — Накануне зимы в каждом просыпается внутренний зверь. Голодные пасти — это выпущенные когти. Даже в городе еды становится меньше — люди заколачивают подвалы, нам негде согреться, кто-то выгоняет на мороз… бандам становится нелегко, не говоря уже об одиночках. Я всего лишь начистила морду одному наглецу.       Адам ближе придвигается, опасаясь схлопотать удар под дых или звонкую пощёчину, — Барбара никак не реагирует, словно мыслями до сих пор была в той ожесточённой драке. Адам аккуратно за острые плечи обнимает, к себе ненавязчиво прижимая, — Барбара совершенно не против. Барбара лишь тяжело вздыхает, прикрыв глаза и устало кладя голову на чужое плечо.       Наспех сшитый шаблон неприступной и безразличной ко всему леди с треском рвётся, обнажая настоящую кошачью суть. Та была проста как дважды два — даже независимой и свободолюбивой кошке хочется чувствовать себя любимой, чувствовать нужной. Хочется иногда свернуться на коленях дорогих (не)людей и, намурлыкивая ласковые слова, провалиться в приятную полудрёму.       Хочется тепла.       Хочется уюта.       Хочется любви.       — Я могу исцелить твои раны, — Барбара недоверчиво глаз приоткрывает — ни малейшей толики привычной издёвки или сарказма — исключительно любопытство на грани скептицизма. Они оба прекрасно знали непреложную истину — каким бы могущественным ни был нефилим, исцелить себя не мог никто.       Барбара могла бы доковылять до дома — большую часть пути из доков и так преодолела, не без труда, конечно, но всё же. Она так и планировала всё сделать — кое-как, но вернуться домой. Обработать полученные в драки ранения перекисью, перевязать бинтами. Доползти абы-как до постели и уснуть как убитая.       Как вообще Адам оказался здесь в такое позднее время суток? Опять насмешка Всевышней? Или… конечно, чертовски сомнительно, но, может, в кои-то веки всё-таки какая-то мизерная помощь от Неё?       Чудо, никак иначе.       А ладони по-прежнему саднит — под пристальным и несколько умоляющим взглядом Антихриста. Словно тот немо просил — умолял — разрешить помочь ей. Он ждал с опаской оплеухи, огрызаний, шипения, раздражённых подколов…       Но не этого.       — Лучше помоги дойти до дома — я сама как-нибудь подлатаю себя, — совершенно спокойно, без толики враждебности или иронии. Адам неверяще в глаза заглядывает — и видит исключительно теплящуюся в их глубине благодарность, помимо смертельной усталости.       Адам без лишних слов кивает, подхватывая совершенно не сопротивляющуюся и девушку на руки, — у Барбары нет сил на препирательства и усталость. То, что она вообще повстречала в таком случае знакомого (не)человека — уже в своём роде чудо из разряда невероятных совпадений.       В сильных руках Янга спокойно — она чувствует, что может ему безоговорочно доверять, что может расслабиться и прекратить быть недоверчивой и скрытной на несколько минут, пока он несёт её до дома.       — Адам, — он встревоженно взгляд опускает, но моментально успокаивается, — Барб еле заметно благодарно кивает, чуть улыбаясь и хрипло прошептав единственное слово: — Спасибо.       Единственное слово вместо тысячи никому ненужных фраз.