In the dark of the night

      Эшли бежит.       Сколько себя помнит.       Всегда.       От всех.       Бежит, задыхаясь.       Сбивая ноги в кровь.       Заставляя лёгкие взрываться агонией боли от недостатка кислорода.       Эшли бежит.       Чтобы не догнали.       Чтобы выжить.       Чтобы спастись.       Эшли костяшки рук сбивает — кровь всюду. Чужая, своя — уже разницы нет никакой. Эшли с яростным воплем чёрным мечом размахивает в пылу битвы. Эшли чувствует обжигающую вены изнутри жидкую ярость — оттого и кричит.       Кричит, срывая связки.       Кричит, изредка переходя с родного английского на древнескандинавский — разумеется, в обоих случаях используя грязные ругательства.       Эшли сражается яростно, борется не на жизнь, а насмерть. День ото дня.       Чтобы прожить хотя бы ещё один грёбанный день.       Чтобы не оказаться раньше времени в загробном царстве своей матушки.       Свет и шум пиршеств Вальгаллы сейчас кажутся особенно далеки, как никогда. Ей там нет места — она презренная дочь Хель. Её место в посмертии только у подножия материнского трона. В Вальгаллу ей путь заказан — просто потому что Вотан не жалует потомков Локи.       Эшли всё равно продолжает биться.       Даже мизерный шанс попасть в Вальгаллу она должна использовать. Должна-должна. Должна сражаться. Даже если упадёт — всё равно должна подняться на подкашивающиеся ноги, судорожно сжимая в дрожащих руках эфес меча.       Константины — потомственные охотники на нечисть.       Да вот только Эш рада была, если бы все эти уёбки оставили её в покое. Не она охотится на них.       Она от них бежит.       Они охотятся за ней.       Она не охотник — она всего лишь защищается. Всего лишь пытается прожить ещё один грёбанный день. Пытается спасти никчёмную жизнёнку.       Среди собственных грязных ругательств да рассерженного волчьего рычания — Сурт бы побрал этих ебучих детишек Фенрира! — Эшли отчётливо слышит где-то сверху карканье ворона.       Вороны кружат над полем битвы.       Вороны следят за ней.       Вороны насмехаются над ней — и смех их отчётливо слышен сквозь карканье.       Эшли чувствует вспыхнувшую адской прошивающей болью грудную клетку — до кровавой пелены перед глазами, до сдавленных попыток вдохнуть. Эшли отчётливо слышала хруст переломанных рёбер — каждый вздох даётся с трудом, заставляя задыхаться.       Волк скалится.       Волк рычит.       Волк нападает снова и снова.       Крик воронья становится громче. Становится отчётливей слышен хриплый смех сквозь их злорадное карканье.       Волк рычит.       Вороны смеются.       Эшли заебалась.       Полубогиня собирает остатки мужества, остатки грёбанных сил воедино — плевать, что за изнанкой переломанных рёбер кровоточит; плевать, что перед глазами мутнеет; плевать, что боль овладела всем существом. Главное, нанести последний удар.       И она это делает.       Вгоняет по рукоять меч в разинутую волчью пасть — мгновенно, неожиданно настолько, что видит в голубых звериных глазах отразившийся и застывший там ужас вкупе с удивлением. Ни следа привычной ярости.       У монстров нет крови.       Волк обмякает, застывая с остекленевшим взглядом, на ходу испаряется, превращаясь в белоснежный неосязаемый туман, что по мрачной бесплодной земле кладбища стелется, уносится куда-то в неизведанные дали.       Монстры — порождения тумана мировой бездны Гиннунгагап. Смертельное ранение в мире смертных вернёт их туда, откуда они родом.       Но они вернутся.       Всегда возвращаются.       Эшли с трудом поднимается на ноги, превращая меч в кольцо-череп и надевая его на палец левой руки. Эшли поверить не может, что всё кончено, — она больше не радуется очередной победе над чудовищем. Больше не радуется.       Потому что они вернутся.       Вернутся, чтобы делать, для чего были созданы, — уничтожать потомков богов.       Эшли задыхается, тощими руками обхватывая себя за рёбра. Лишь бы добраться до дома. Вроде бы, у неё сохранился ещё запас яблок Идунн — те и не от таких ранений спасали. Богам они даровали вечную молодость — полукровкам исцеление даже от тяжелейших травм.       Эшли напоследок оборачивается к высокому ясеню, на высокой ветке которого особо буйно каркал ворон. Птица задумчиво голову на бок склоняет, гадая, что же сделает Константин. Эшли презрительно губы поджимает, пытаясь взглядом испепелить.       Ворон вопросительно каркает.       Эшли медленно средний палец поднимает, угрожающе рыкнув ошеломлённой птице:       — Жива пока что. Так и передай хозяину.       Она почти не сомневается, что двух воронов послал Один. Хугин и Мунин всегда шпионят для старого маразматика. Всё ждут, когда она помрёт — чтобы поглумиться, чтобы поиздеваться, пока её душа будет на полпути к мосту Гьялларбру. Даже смерть в битве не гарантировала — вообще ни разу, особенно, ей! — билетик в заветный языческий рай.       Вотан не особо жалует Константин.       Впрочем, неприязнь взаимна.