Бомбейская рапсодия

Занятия проходили слишком быстро. Упражнения на повторение ритма, угадывание струн на слух. Эффекты — хаммер-он, тэппинг, мьютинг и свип. Аккорды, нетрудные переборы. Баррэ. Почему-то с каждым уроком Наву всё чаще нужна была помощь с постановкой пальцев. А пару раз он сам прибавил мощности в кондиционере. — Можно я на следующей неделе, кроме обычных занятий, ещё в субботу приду, просто потренироваться? — спросил он как-то в конце занятия. — Конечно можно. В выходные офис отца закрыт, так что я тут весь день околачиваюсь. Нав прищурился: — Зачем ты работаешь в офисе? У тебя же явно талант к этому, — он обвёл рукой студию. — Неужели тебе не хотелось бы заниматься музыкой в полную силу? Аман тяжело вздохнул. — Конечно, хотелось бы. — Наверное, на этом стоило остановиться, но Нав смотрел так внимательно, что Амана понесло: — Понимаешь, музыка ведь это не просто урок — пришёл, отзанимался, дальше пошёл. Это состояние души. Если бы я мог, я бы показал это людям. Хочу, чтобы студия была местом, куда любой может просто прийти выпить чай и поговорить о музыке. Я бы сделал каждый вечер в студии особым. По понедельникам — бесплатное прослушивание винила, по вторникам — просмотр кино о музыкантах, по средам — музыкальная йога, по четвергам — мастер-классы по сочинению своих песен. Летом бы музыкальные лагеря для детей проводил, а для взрослых — творческие тренинги. По выходным — концерты, стэндапы, музыкальные баттлы; много всего можно придумать… — в горле пересохло, и Аман смущённо закашлялся. Глупостей, наверное, наговорил. Но Нав смотрел без иронии. Он придвинулся, обдавая запахом чуть терпкой туалетной воды, и Аман вдруг остро осознал, что уже совсем вечер, за окном шумит дождь, а в студии они одни. — Почему ты этого ещё не сделал? — тихо, словно тоже почувствовав их уединение, спросил Нав. В глубине комнаты сдавленно булькнул кулер. Аман вздрогнул, будто это был выстрел в спину. — Я многим обязан отцу. А фирма — дело его жизни. Не могу её бросить. — Твой отец не сможет найти нового сисадмина? Аман встал, повесил гитару на стену. — Слушай, я тут сообразил, в субботу не получится. Мы ведь организуем протест против триста семьдесят седьмой. Нав сделал вид, что не заметил перемены темы. — Точно, я видел по телевизору. — Тоже встал, засунул руки в карманы: — Так это ты организуешь? — Помогаю. Не хочешь присоединиться? Улыбка застыла на красивом лице, как на зависшем экране. — Да я… собираться уже буду. В понедельник съёмки, во вторник улетаю. В груди всё заледенело. Аман кивнул, отступая к кулеру, будто ища опоры. — Значит, следующая неделя последняя? Нав неуверенно кивнул, повернулся к двери. Аман взял стаканчик, сунул его в отсек, но на кнопку нажать забыл. Так и стоял, гипнотизируя булькомат взглядом, пока босые ступни не зашуршали по ковру, и Нав не оказался совсем близко, вставая между ним и глупой машиной. — Я ведь не боюсь, я просто… — поиграл бровями, формулируя мысли. — Я не могу с полицией связываться сейчас. У меня контракт… При любом нарушении придётся слить им весь гонорар, понимаешь? — Понимаю, — сказал Аман. Почему-то хотелось улыбаться. Нав не ушёл, а стоит рядом, мнётся, что-то лепечет — это ведь уже надежда, нет? Нав посверлил его улыбку глазами и засопел. Прикрыл глаза, будто на что-то решаясь, а потом встал чуть ближе, навалившись плечом на стену. А потом и вовсе подался вперёд, стирая двусмысленность. — Ты знаешь, — сказал негромко, — у меня ведь не только еда в списке того, что я хотел попробовать в Индии. Аман нервно вдохнул. А что ещё? Переспать с первым попавшимся индийцем? Переспать с учителем музыки? Переспать с сикхом? Аманов член рвался поставить галочку напротив любого пункта, но мозг сопротивлялся. — А этот? — спросил Аман, неопределённо кивая в сторону улицы и обычно сторожившего «Бугатти». Нав глянул многозначительно: — Я теперь на рикше езжу. Аманово сердце загремело, будто попало в кофемолку. — Ну и правильно, — сказал он на удивление спокойно. — Сколько можно заграничный извоз спонсировать, когда отечественный автопром без дела стоит? — А у тебя есть подходящий транспорт? — хмыкнул Нав. Аман дёрнул плечами: — Мой байк свободен. — С удовольствием проедусь, — сказал Нав, придвигаясь. Его губы были совсем близко. Запах его туалетной воды проник, казалось, прямо в подкорку, запуская там цепную реакцию. Аман двинулся в ответ и утонул в мягком поцелуе. Закрыл глаза, когда тёплая ладонь легла ему на затылок, притягивая, а пара настырных пальцев пробралась под тюрбан, посылая мурашки вдоль шеи и дальше по позвоночнику до самого копчика. Низ живота наполнился сладким нетерпением, и Аман поднял руку, забираясь Наву под футболку. Погладил сильную спину, а потом сместился ниже, прихватывая через джинсы фактурный зад. Нав выдохнул ему в губы и впечатался бёдрами в пах, подставляясь. Аман зажмурился. В голове было мутно, будто слегка спьяну, всё вокруг поплыло, растворяясь от ненужности, оставляя острые точки касания — язык с языком, пальцы в волосах, ширинка к ширинке, поэтому он не сразу понял, почему вдруг чужие губы выдернулись из поцелуя, а зад из объятий. Увидел, как Нав вытирает рот и одергивает футболку, и только тогда осознал драконово дыхание уличной жары на затылке. В дверях с выражением кипящего от возмущения чайника стояла Тулси, за ней скалящимся моржом заполнял проём Ришикеш, а сбоку хихикал вездесущий Бахти. Этот-то подлец малолетний что здесь делает? — У нас тут конец света, а ты… — возмущалась Тулси, яростно стягивая кроссовки у входа. — У нас внеплановое собрание протестующих, — объяснил Ришикеш, будто извиняясь. — Мы звонили, но ты не брал трубку. Совершенно бесцеремонно вся троица зашла в студию и расселась на полу. Расправив полы вызывающе розовой туники, Ришикеш усмехнулся: — Ты, значит, и есть Нав? Наслышан. Пожав Наву руку, он цыкнул на Бахти, и парень подорвался к кулеру, делать всем чай. — Что случилось-то? — спросил Аман, садясь и надеясь, что щёки уже не так горят. — Поступила информация, что партийные педоборцы собрались посылать своих проплаченных шавок на перехват параду, с гнилыми помидорами. Плакаты уже, говорят, намалевали, что мы древнюю индийскую историю порочим. — Но ведь они не правы, — подал голос Нав, садясь в круг рядом с Аманом. — В Камасутре целая глава про гомосексуализм. — Да уж конечно, жили себе спокойно восемнадцать веков, трахались, с кем хотели, пока бриташки не пришли и пуританство свое скотское не навязали, — сказала Тулси с вызовом, будто Нав был лично в ответе за всю эпоху колониализма. — Не в этом дело, — сказал Ришикеш, принимая из рук Бахти бумажный стаканчик. — Народ-то на улицах им поверит. А доказывать что-то у нас возможности не будет. Если рот откроем, они начнут руками махать, и нас тогда живо в каталажку упихнут. А им этого и надо, чтобы парад отменить, пусть даже шавок своих на пятнадцать суток при этом упечь. Задумчивая тишина опустилась на студию, даже у кулера не было идей. — А во что вы будете одеты? — спросил вдруг Нав. Тулси закатила глаза: — Да уж не в Гуччи. Нав стойко игнорировал её нападки. — Я просто подумал… почему бы вам в дхари не одеться? Или подобную одежду, в которой индуистские боги изображаются? Ганеша или Шива… — Чтобы люди считали нас не только извращенцами, но ещё и идиотами? Аман почесал щетину. — А это хорошая идея. Напомним всем, что гомосексуализм вещь такая же древняя, как любая наша религия. Ришикеш покрутил усы, явно уже прикидывая, как бесподобно он будет смотреться в образе лорда Ганеши. — Великолепно. Так и сделаем. Тулси, на тебе оповещения всех наших. — Он повернулся к Аману: — Я поеду за тканью и утром закину тебе домой. Твоя мама ведь согласится помочь? — Между просмотром «Зиты и Рамы» и пилатесом, я думаю да, она вспомнит, что она по образованию дизайнер и сострочит нам пару десятков дхари. — Вот и отлично. — Ришикеш поправил широкий шарф, элегантно перекинутый через плечо, и двинулся к двери: — Нав, ты к нам присоединишься? — У него дела, — сказал Аман, чтобы избавить Нава от оправданий. Тулси фыркнула, откинула назад тяжёлую косу и, водя пальцами по телефону, вышла в дождь за Ришикешем.

***

Аман закрывал студию по щиколотку в воде. Зонтик даже не достал из рюкзака — смысла не было. — Полночи добираться до отеля будешь, — сказал, глядя, как Нав тщетно пытается подтянуть узкие джинсы. — У тебя есть предложения? — Я живу через два перекрёстка. Нав вздёрнул голову: — Один? — Нет, но никто не будет против. Мама впихнёт в тебя грузовик еды, а сестра пристанет репьём по поводу Лондона, но прогонять не станут. Нав поёжился, глядя в чёрное небо и, когда Аман стащил чехол с мотоцикла, подошёл сзади. Аман сел, завёл мотор, обтёр лицо. Руки легли на его мокрую футболку, почти обнимая за талию. От них прихватило в животе — будто их всё время и ждал. И было даже не жаль, что стояли по полчаса на каждом светофоре, что какой-то гад на мерсе облил фонтаном брызг, а на повороте обругал водитель рикши: от обнимающих рук было слишком тепло, чтобы что-то ещё имело значение.

***

— Мам, я с другом. — Проходите, вы как раз к чаю. Нита наготовила разогуллы по новому рецепту, который я раздобыла в интернете, так что… Надо отдать матери должное — при виде Нава она смутилась всего на секунду, а потом продолжила про чай и новые пропорции имбиря и корицы. Остальная женская часть дома такими стальными нервами не обладала. Кавитка, проходя по коридору, застыла с открытым ртом, Нита же, выглянув из кухни и всплеснув руками, хихикнула: «Какой хорошенький», но говорила на родном тамиле, так что оставалось надеяться, что Нав не понял. Воспользовавшись покорным смущением Нава, мать, как только они переоделись, взяла его в оборот. Усадила пить чай, где расспрашивала о Лондоне, сокрушалась о том, что вся лучшая молодёжь стремится покинуть Индию, безуспешно вытягивала информацию о его родных. Кавитка с пеной у рта интересовалась модельным бизнесом, а Нита только и успевала носить блюда, которые они поочерёдно запихивали в несчастного парня. На взгляды о помощи Аман разводил руками: мол, я предупреждал. Но после третьей добавки тикка-масала сжалился: — Нам пора, мам, у нас ещё много дел перед субботой. — Ах да, конечно, парад, — сказала мама, поднимаясь. — Было приятно познакомиться с вами, Нав. Я очень рада, что у Амана в кои-то веки такой приятный друг, а не очередной мрачный струнотерзатель в кровавой футболке. — Маа-ам, — простонал Аман, увлекая Нава за собой. Завел в свою комнату, запер дверь, выдохнул. Поморщился, когда из-за стены заныли первые ноты ушераздирающих болливудских страданий. — Прости за это всё. — Не извиняйся, они у тебя хорошие, тебе повезло, — улыбнулся Нав, оглядывая постеры на стенах, пластинки на полках, коллекцию фигурок супергероев на столе. В Амановой футболке и спортивных штанах он смотрелся совсем по-домашнему. Хотелось его от этого ничуть не меньше. Наоборот, так бы завалил. Нав сел на компьютерный стул, крутанулся. — Давно они знают? Про тебя? — Лет пять. — И как они это приняли? — По-разному. Первой сказал Кавитке, давно уже. Боялся — жуть. Поэтому написал ей в вотсапе: «Я — гей». А она мне пишет: «А я родилась в Бомбее. Ой, прости, я думала, сегодня день, когда мы сообщаем друг другу очевидные вещи». Мама, как и любая индийская мать, у меня упёртая: раньше невесту искала, а теперь сыновей своих подруг мне рекламирует. А отец… — Аман почесал затылок, поправляя мокрый тюрбан. — Я долго собирался. Он у меня вспыльчивый, я думал, будет орать так, что соседи сбегутся. Но он меня спокойно выслушал, а потом сказал: «Я уважаю твоё решение, но смириться с ним не могу. У тебя есть три часа на то, чтобы собраться и уйти», и заперся в мастерской. Аман поднял глаза и встретил очень внимательный взгляд. — А потом? — спросил Нав. — Я уже собрал сумку, когда он снова пришёл. Потоптался на пороге и сказал, что любит меня, какой путь я бы ни выбрал, — в носу защипало, и Аман прочистил горло. — Он ради меня пятьдесят лет своих убеждений отбросил, понимаешь? Принял меня, хоть ему и было тяжело. Поэтому я не могу оставить работу в фирме. Я ему стольким обязан, понимаешь? Нав бездумно крутил в руках фигурку Халка. — Жаль, что я не могу с ним познакомиться. — Почему же? Можешь, — Аман достал телефон и открыл больничное приложение. Там всё было без изменений. — Пап, познакомься, это Нав, — повернул экран, демонстрируя больничную койку, паутину проводов и мерные блики монитора. — Два года назад попал в аварию. Врачи говорят, шансы у сознания проснуться или угаснуть одинаковые. — Мне очень жаль, — тихо сказал Нав. Аман кивнул. За два года горечь ожидания слегка притупилась, и факт, что отца можно увидеть лишь в больничном приложении, уже не ощущался вырезанным из сердца куском. Аман вздохнул, пряча телефон: — А у тебя? Нав аккуратно вернул Халка на место. — У меня всё проще. Когда мне было пятнадцать, отец увидел меня с парнем и сказал не приходить домой, иначе он сдаст меня полиции. Я попробовал поговорить с матерью, а она сказала, что лучше бы вообще меня не рожала. С тех пор я их не видел. Легко сказал, почти улыбаясь, но ведь не зря домой возвращаться боялся. Что в таких случаях говорят? Все слова, что лезли в голову, казались наигранными и глупыми, поэтому Аман просто взял его за руку. Нав сжал пальцы, несколько раз быстро моргнул, а потом выпрямился, кивая с улыбкой на Аманов тюрбан: — Снимай давай, посмотреть на тебя хочу. Раскручивать четырёхметровую мокрую ткань с головы нетрудно, если каждый день тренируешься, но под внимательным взглядом Аман чуть не вспотел. Нав только ухмылялся, глядя на его страдания, да постукивал пальцами по столу в такт любовных завываний из Кавиткиной комнаты. «Твои губы такие влажные, а моё сердце хочет пить, дай же мне насладиться», — требовал мужик гнусаво, а баба высоко голосила, умоляя «не срывать бутоны её невинности». Как у Кавитки мозги от такого идиотизма не плавятся? Наконец под похабно-слащавые песнопения тюрбан сдался и лёг аккуратным квадратом на кровати, а Аман уже распускал чёрный хвост. Слегка влажные волосы защекотали лопатки. Нав какое-то время разглядывал. — Совсем другой, — сказал он, вставая со стула и приближаясь почти по-хищному. — Мне нравится. Он деловито оседлал Амановы бёдра и запустил пальцы в распушившуюся шевелюру. Волосы за день устали, и Аман, почти убаюканный, прикрыл в блаженстве глаза. Но даже так он почувствовал приближение чужих губ. Дыхание на лице, теплоту кожи, запах вечернего тела. Касание. Робкое, плавное легато, переходящее в страстный голодный свип. Мягкие губы нежили до беспамятства, а колкая щетина удерживала на самом краю сознания. На Амановой рубашке вдруг задёргались пуговицы, и вот уже прохладные ладони заскользили по груди, обвели соски, спустились к животу. Стон зацарапал горло, но Аман вовремя опомнился. Чёрт, они же дома, у него в комнате, отгорожены от скандала стеной и болливудскими завываниями из Кавиткиного логова. Какие уж тут стоны? Хотел было предупредить, но они оба, похоже, напрятались за жизнь по углам: Нав делал всё тихо, по-партизански, и не издавал ни звука; ни когда Аман с него содрал футболку и зашарил руками по спине, ни когда повалились на кровать, ни когда взялись друг другу за ширинку. Разве что задышал громче, выгибая спину, толкаясь Аману в кулак. А потом, когда совсем стало горячо, поцеловал мокро, шепнул: «Резинка есть?» и ноги раздвинул. Сердце у Амана дёрнулось, как от жёсткого тремоло, а потом так и било в рёбра взбесившейся драм-машиной. Покопавшись дрожащими руками в брошенных джинсах, он извлёк пакетик. Взялся надорвать, но Нав остановил. Наклонился над членом, заглотил чуть не полностью, вязко заскользил губами. Аман чуть не взвыл. Сжал челюсти до хруста, выгнулся, вцепился в волосы — господи, да что ж за пытка? Когда сил терпеть не было, взял Нава за подбородок, отстраняя, и толкнул на кровать. Дёрнул смазку из ящика, пшикнул на пальцы и загнал их между гостеприимно раздвинувшимися ногами. Нав кусал губы, напряжённо сводил брови и цеплялся за подушку. Иногда открывал глаза, кивая, что готов на большее, а потом снова жмурился. Наконец притянул за затылок, распластывая сверху, а рукой взялся за Аманов член, задавая направление. Сдавленно охнул, когда впускал, но тут же вернулся с поцелуем, позволяя Аману подхватить себя под колени. Аман навалился, неспешно двигая бёдрами. Хотелось рычать, кричать и долбиться. А приходилось молчать, сопеть и держаться. Ждать. Но вот вопли за стеной прибавили децибелов, мужик и баба, похоже, слились в экстазе любви, оглушительно завывая теперь на два голоса, и Аман увеличил амплитуду и скорость, вбиваясь с отдачей. Нав просунул руку между их телами и задвигал кулаком. На особо громкой ноте, он напрягся, выгнулся, открыл рот в немом крике, и от одного этого вида Аману вынесло мозги. Кончил вместе с сериальными страдальцами, остывая под их утихающие стенания.  — Я приду в субботу на протест, — сказал Нав. Взгляд у него был слегка осоловелый, будто спросонья. Но он опять улыбался. Аман взял его руку, переплетая пальцы. Ничего не хотелось говорить.

***

Проснулся Аман с улыбкой. Долгое время смотрел на вращающийся под потолком вентилятор, и почему-то в шевелении лопастей отчётливо слышал ритмично-светлое начало Crazy Little Thing Called Love. Нав ещё спал, поэтому Аман тихо встал, оделся и умылся. Всё ещё напевая про «Вот идёт моя малышка, она знает, как рок-н-роллить» и «Почему бы нам не проехаться на моём байке, пока я не буду готов к этому маленькому сумасшествию под названием любовь», он спустился на кухню, чтобы поживиться Нитиными блинчиками идли. За окном бушевал дождь, а в доме было тихо, словно в ночь перед праздником. Разве что кот вопил голодным зверем. Что ж его не покормили, изверги? Аман открыл дверь на кухню и замер. Нита стояла в углу, перебирая полотенце, мама сидела у стола, закрыв руками лицо, а Кавитка ревела, уткнувшись ей в колени. Аман запоздало сообразил, что сегодня первый день за два года, когда он, проснувшись, не проверил больничное приложение. Горько-острый ком подкатил к горлу. Его бы, наверное, вырвало, но в этот момент тёплая ладонь с мозолями от струн легла в его руку. Он машинально сжал пальцы. Эта ладонь была единственным, что он чётко помнил за остаток недели. Всё остальное смялось, будто комок бумаги, показывая лишь кусочки реальности — шепотки соболезнований, скорбная тишина, неловкие объятья. А ладонь осталась. Она держала его пальцы днём, во время тупых и ничего не значащих обрядов; она держала его ночью, когда он не мог спать и говорил-говорил-говорил про отца. Про то, как учил ездить на велосипеде. Как возил в Золотой храм в Амритсаре. Как взял на первый рок-концерт. Нав молчал, только тихонько гладил кожу. Вечером в пятницу позвонил Ришикеш, с деталями про время и место сбора на парад. Аман автоматически соглашался, хмыкал, а попрощавшись, долго смотрел на погасший экран. — Мы не обязаны туда идти, — сказал Нав. — Можем остаться дома. Аман встретился с ним глазами, благодарный за это поддерживающее «мы». — Нет, пойдём. Это важно для всех нас.