Бомбейская рапсодия

Ришикеш превзошёл себя. Это был не просто парад, а шествие Аладдина в Аграбу. От цветной одежды рябило в глазах, от бешеной музыки закладывало уши, от запахов благовоний щипало в носу. Около тысячи человек шествовало поющим и танцующим караваном, размахивая радужными флагами и нагло блокируя дороги стадом гомосексуальных буйволов. Впервые участие принимали не только секс-меньшинства, но и их родители, друзья, а также просто все, кто поддерживал отмену несправедливой статьи. — Ну как тебе? — спросил Ришикеш, ненадолго опуская рупор, в который то и дело вопил гейские кричалки. Довольно ухмыляясь, он продемонстрировал необъятное дхари вокруг дородной талии и радужный шарф, перекинутый через плечо. На голове у него красовался бирюзовый тюрбан, украшенный цепями, шею обвивали бусы, а в ушах торчали длинные серьги. В таком одеянии он ещё сильнее напоминал пузатую фигурку лорда Ганеши, украшавшую приборную доску каждой второй рикши — разве что хобота не хватало. — Ты прекрасен, — признался Аман, невольно заряжаясь всеобщим праздником. — Уж конечно, — хмыкнул Ришикеш, поводя голым плечом. — Правда, кое-кого не переплюнуть… — он многозначительно скосил глазами в сторону Нава. Аман ухмыльнулся. Это правда, рядом с Навом все остальные выглядели ряжеными на фоне настоящего бога. Широкие шаровары распутно болтались на узких бёдрах, золотая жилетка едва сходилась на голой груди, а от яркого взгляда подведённых глаз вообще мутило голову. Тюрбан смотрелся на нём, как корона; ещё покрасить кожу в голубой — и на постеры, самим Шивой. Если бы Нав первым не положил руку вокруг Аманова плеча, Аман бы, может, и оробел. Поначалу люди вокруг смотрели с недоумением, но уже через два квартала к яркой процессии стали присоединяться. Первыми, конечно, встряли хиджры, уличные трансвеститы, усмотревшие в параде двойную пользу: на радостях народ вдвое чаще делился содержимым карманов, мелочь так и сыпалась им в руки. Сразу за ними включились туристы, дети, возвращающиеся домой после школы, клерки, прервавшиеся на обеденный перерыв. Под грохот барабанов и звон колокольчиков всем хотелось пуститься в пляс; даже полицейские, угрюмо отслеживающие маргинально законное шествие, дёргали в такт усами. Ришикеш то и дело кричал в мегафон: «Все разные!», а народ за ним гремел: «Все равные!» Аман тоже кричал. С каждым криком на душе светлело. В глазах Нава плескалось такое же счастливое сумасшествие. Несколько раз он оглянулся на толпу разодетых веселящихся людей, а потом потянул чуть в сторону, из-под ног музыкантов. — Поцелуешь? — сказал, гипнотизируя Амановы губы. Аман чуть сжал руку на его талии, притягивая ближе. — Разве я могу отказать богу? — Да ты же, вроде, не индуист. — А мой бог — он во всём. В данный момент в тебе. Нав провёл рукой по спине и дальше, останавливаясь чуть ниже полоски шёлка у Амана на талии. — А что ты скажешь, если твой бог предложит тебе наплевать на послепарадную вечеринку, а вместо этого поведёт в отель, чтобы отыметь у себя в номере? От перегруза ощущений Аман чуть не поплыл. Едва хватило сил, чтобы развязно ухмыльнуться: — Скажу, что я простой смертный, следовать знакам божьим — мой удел. Нав ухватил за затылок и притянул, засасывая губы, лаская языком. Аман отвечал, едва веря в подобную наглость, подобное счастье. Сегодня — сейчас — казалось, они свободны и неуязвимы, будто настоящие боги. Поэтому когда Нав резко вдохнул, Аман подумал, от удовольствия. А глянув на голое плечо, застыл в ужасе: кровь. Но опять ошибся — по руке Нава стекал томатный сок. — Пидорасы! — гаркнули откуда-то сбоку. — Спидозники! — Да вас давить как малярийных комаров надо! — взвизгнула молодая девица в чёрной кожаной куртке. — Идите ебитесь на помойке! — новый помидорный снаряд врезался Аману в тюрбан, брызгая красным на лицо. Вдоль домов собралась кучка оголтелых сопляков с плакатами «Геям место в аду» и «Гной на теле общества». Взгляд у Нава стал стеклянный, будто его не помидором, а крикетной битой приложили. Аман торопливо потянул его обратно в толпу, но в этот момент высокая женщина в сари подскочила и схватила за руку болтающегося рядом Бахти. — Педофилы! Детей совращать бы постыдились, — рявкнула она, выдергивая пацана из парада. — Отпустите, — пискнул Бахти, вырываясь. — Вы, тётенька, гомофоб! Она возмущённо вскрикнула и вдарила ему по щеке так, что тюрбан спал. — Отпустите его, — прикрикнул Аман, делая шаг вперёд, чтобы вызволить пацана у неё из рук. — Помогите, — заверещала женщина, размахивая котомкой, — убивают! Стоявший рядом парень ткнул кулаком Аману в плечо. Кто-то сбоку ударил в рёбра. Аман дернулся, но теперь его уже обступила целая толпа гневных блюстителей традиций, обкидывая помидорами, дубася рюкзаками, обхаживая кулаками. Он отпихивался, помня наветы Ришикеша про абсолютную мирность парада, и лишь держался за тюрбан, чтобы не сбили сикхскую гордость. Было больно, в какой-то момент даже подумалось, что всё, затопчут, но тут сзади громыхнул в мегафон страшный голос: «Ребята, наших бьют!», и через мгновение толпа вокруг него расступилась, отвлечённая радужно-возмущённым противником. Аман выхватил лишь некоторые детали: Ришикеш, охаживающий кого-то мегафоном, группа трансвеститов, лупцующих молодых педоборцев сумочками, двое парней, сражающихся транспарантами. Жаль, что Тулси отправилась проверять оборудование для концерта, уж она бы отвела душу. Аман дёрнулся в сторону, туда, где среди мельтешившей толпы виднелась золотая жилетка, но тут больным бегемотом взвыла полицейская сирена. Амана скрутили первым, заломили руки и запихнули в автобус с решётками на окнах. Вскоре туда набилась ещё дюжина человек, но как Аман ни вглядывался, Нава среди них не увидел.

***

Холодная металлическая лавка больно давила на копчик — когда это ему успели по заду влупить? Аман поёрзал, ища более удобное положение, но скоро стало очевидно, что «полицейский участок» и «удобное положение» вещи не совместимые. Особенно когда на этой лавке пытаются усесться с десяток побитых и усталых участников парада. Полицейских это никоим образом не смущало, напротив, то и дело в камеру запихивали новых задержанных, не разбираясь, по какую сторону баррикад они выступали. Аман даже заметил девицу в чёрном, одну из тех, что кидала в него помидоры. Последним в камеру, теперь уже больше напоминавшую авоську, набитую картофелем, вплыл Ришикеш — помятым, но не растерявшим гордости лебедем. Аман приветственно кивнул, стараясь не усиливать головную боль, а потом прижался к решётке: — Сэр, мне очень нужно позвонить, — обратился он в десятый раз к заполняющему документы полицейскому. Сикхский тюрбан цвета хаки вселял надежду, но пока что Аман надрывался впустую. — Сэр, мне правда очень нужно. — Всем нужно, — устало отмахнулся полицейский. — Сэр, это вопрос жизни и смерти. — Отвали. — Сэр, я вас уверяю, он не отвалит, — встрял Ришикеш. — Будет нудеть, пока не сдохнет. Вы, сикхи, вроде, все такие. Полицейский, наконец, поднял голову. Оглядел Аманов тюрбан, задержал взгляд на браслете. — Один звонок, — сказал он, поднимаясь и протягивая свой телефон. — Наизусть номер знаешь? Аман чуть не вырвал трубку из рук. Вот уж повезло, что Тулси не меняла номер с тех времён, когда люди ещё не додумались заменить свою память телефонной. — Тулси, это я… — Господи, Аман, ты в порядке? Ты где? — В участке. Не важно. Слушай, у меня мало времени. Мне нужно, чтобы ты выяснила, где Нав. — Аман… — Пожалуйста. Пробей его по своим базам. Пообещай мне, что ты его вызволишь. Обещаешь? Тулси? Обещаешь? — Аман, это превышение полномочий, у меня уже два предупреждения. — Пожалуйста? На другом конце трубки раздалось возмущённое сопение. — Я попробую. — Я твой должник. Спасибо. Уже отключившись, Аман сообразил, что не попросил её позвонить маме. Почему-то верилось, что это Тулси сделает и без просьб. Вернув телефон полицейскому, Аман обнаружил Ришикеша, мило болтающего с девицей в чёрной куртке. Вот она засмеялась его шутке, хлопнула его по плечу и продиктовала шесть цифр. Увидев приближение Амана, криво усмехнулась. — Ты это, прости, — сказала она, указывая на его испачканный томатами тюрбан. — Я так-то против геев ничего не имею. Но десять кусков на дороге не валяются, сам понимаешь. Аман обалдело кивнул, а девица отошла к группе своих проплаченных гомофобов. — Зачем тебе её номер? — спросил Аман. Ришикеш закатил глаза. — Зачем парень спрашивает у девушки номер? Мозг Амана завис, отказываясь посылать синапсы для усвоения новой информации. Пришлось последовать совету Шерлока Холмса, и, «отбросив всё невозможное, принять за истину то, что осталось, хоть это и было невероятно». — Ты натурал? — сказал он с нервным привизгом. — Орать об этом не обязательно, — сдавленно озираясь, шикнул Ришикеш. — Но как же, ты же… — Аман беспомощно замахал руками. Более гейского гея он в жизни не видел. Хотя если напрячь память, с парнем он Ришикеша и в самом деле ни разу не замечал. Ришикеш дёрнул плечами: — Мне нравится то, чем я занимаюсь, и это хорошо, что меня принимают за своего. Иначе парад, может, и не пользовался бы таким успехом. Аман поморщился. Слова «успех парада» кольнули и в без того помятую совесть. — Ты прости, что из-за нас… Ришикеш махнул рукой: — Я ожидал чего-то подобного. Пока не отменят триста семьдесят седьмую, всё так и будет. Когда нас выпустят, пойду на телевидение, орать о нарушении прав. Ты со мной? Аман кивнул. Это меньшее, что он мог сделать.

***

Их выпустили через двое суток, установив личности и содрав небольшой штраф. Когда Аман вышел из участка, держа в руках пакет со своими шмотками, крошка-рено, разрисованный черепами, мок под дождём на обочине, поджидая. Тулси, стоявшая рядом под навесом, отбросила сигарету. Она проводила глазами Ришикеша, гордо плывущего под зонтиком вместе с девицей в чёрной куртке, и села внутрь. — Красиво, — сказал Аман, забираясь на соседнее сиденье и кивая на Тулсин новый образ — короткая чёрная стрижка, как у феечки. — Ага. — Чего не на работе? — Выгнали. Аман прикрыл глаза. Хотелось как следует врезать себе в рожу. — Прости. — Да хрен с ним, — она завела мотор и вырулила на дорогу. — Я даже рада. Они ехали молча, пока не застряли в пробке. Только тогда Аман, наконец, набрался храбрости спросить: — Нав? Тулси постучала пальцами по рулю: — Нашла в отчёте, что он час просидел в участке, пока за ним не приехал помощник посла. Стала искать телефон, но там уже не абонент. В понедельник пробила мистера Бугатти. Сказал, утром прошли съёмки, и он только что отвёз Нава в аэропорт. Сзади истошно завопил грузовик, Тулси очнулась и надавила на газ. За окном медленно проплывал город: влажно-жаркий, текучий, набитый людьми. Дождь шёл всё сильнее, заливая стёкла, но казалось, серым облепило сами глаза, и теперь Аман до конца жизни будет видеть мир через слой грязи. Ну, привыкнет. — Ты знала про Ришикеша? — спросил он, просто чтобы убедиться, что остались звуки помимо ватного шума муссона. — Что он, как и все мы, скрывает себя настоящего? Конечно. Ты скрываешь, что больше всего на свете мечтаешь учить музыке, он скрывает, что любит девушек, я скрываю свои татуировки. Даже твой Нав — тут скрывает, что гей, там скрывает, что индиец… — Она сплюнула в приоткрытое окно: — Да кому они сдались, тайны эти скотские? Знаешь, я больше всего ссала, что уволят. А как получила бумажку — задышалось легко. С чистой совестью могу на хрен их всех послать, — она провела пальцами по коротким волосам, будто убеждаясь, что косы и в самом деле нет. — Так что если ты вдруг надумаешь открыть студию на полный день, знай, что у тебя есть по крайней мере один готовый учитель.

***

Дома шквал нотаций и обвинений в безответственности не утихал часа два. Но голос у мамы звенел такой настоящей тревогой, что Аман не перебивал. Слушал, склонив голову, кивал, извинялся, а когда она охрипла и ненадолго замолчала, попросил сесть. Пусть кричит, пусть выгоняет, лишь бы на пол не брякнулась. Желудок скукожился, как использованный бумажный стаканчик под пальцами. — Мам, я решил уйти из фирмы. — Что? — тихо спросила она. — Я хочу всерьёз заняться студией. — Поднял глаза, торопливо добавил: — Ты не представляешь, как я это люблю. Каждое утро просыпаюсь и только и думаю, лишь бы поскорее день прошёл, чтобы к студентам бежать. Сначала будет тяжело, но я смогу, правда. А фирма… фирма без меня тоже справится… Мама потёрла запястье, где все ещё виднелись следы от замужних стеклянных браслетов, традиционно разбитых на похоронах, потом встала и открыла коробку с документами. — Вот, — сказала, протягивая конверт. — Отец откладывал для тебя, когда надумаешь уйти. Аман долгое время гипнотизировал чековую книжку и нацарапанные в ней нули. Хотел что-то сказать, но голос не шёл. Мамина ладонь тепло легла на плечо. — Неужели ты думал, ему бы хотелось, чтобы ты занимался тем, что тебе не нравится? Он просто ждал, чтобы ты созрел. Вот время и пришло.