Саспенс

Итак, если уж я берусь вести записи, то стоит их немного прояснить. Я не рассчитываю, что кто-то будет это читать – мой почерк этого не позволит, но мне хотелось бы сохранить бумажный отпечаток себя, чтобы прочесть это через несколько лет и понять, каким же идиотом… я был и остался. Да, не думаю, что моя голова когда-нибудь изменит своей придури. Моя жизнь – синусоида температур, долгие страстные вспышки и столь же резкое остывание. Однажды я всерьез подумал о смысле жизни. Хм. Нет, описывать смысл жизни в дневнике для сублимации тупо. Но я тупой, и мне можно. Я настолько тупой, что вижу заигрывания девушки, только если она посветит между ног сигнальным фонарем. Тебе смешно, мой дорогой дневничок? Может, стоит отдать тебя сестренке-младшей, чтобы она обклеила тебя феечками со стразами, а заглавные буквы обрисовала большими черными членами? Стоп. Я собирался говорить о смысле жизни. Ну… Нет его. А если его нет, то все, что ты делаешь, априори бессмысленно. Продолжаем логическую цепочку – получается, что делать можно только то, что доставляет удовольствие. Кажется, я открыл оправдание для всей извращенной мировой братии, если, конечно, это не велосипед, открытый еще в прошлом веке каким-нибудь Юнгом. А если мне нравится само желание чего-то, то почему бы не сделать это своим смыслом? Помнится, когда-то я хотел скейт. Я хотел его безумно, грезил ночами, а днем по полчаса зависал возле витрины магазина. Через несколько месяцев его подарили мне на десятилетие, но я так ни разу не прокатился на нем. В старших классах я захотел одноклассницу. Мрачную и неразговорчивую, носящую очки и раздражающе деловую одежду. Однако я заметил в ней приятную фигуру и свойство краснеть от пошлых шуток. Ровно пять месяцев, и мы оказались одни у меня дома, пока родители свалили в другой город. Ровно пять дней, и я забыл, что вообще в ней показалось привлекательным. Еще несколько вспышек, во время которых мир казался как никогда ярок, и несколько разочарований, превращающих в унылого робота, и я наконец-то понял, что позволяет крови кипеть. Само желание обладать какой-то вещью (или не совсем вещью, неважно). Представлять ее своей, воображать все, что можно с ней сделать, но не касаться и не получать. Иногда фантазиям лучше оставаться в голове, и я прекрасный тому пример. Так что можно спокойно заносить на бумагу все, что приходит на ум. Ум профессионала пошлых фантазий. Я заслуживаю диплом? – Ты заслуживаешь порки. Закусываю карандаш сильнее, чем следует, оставив вмятины. – Что? – У тебя не будет стерки? – повторяет Рома и нетерпеливо стучит по альбому. Мой друг часто рисует, но не показывает это даже мне. …И все же как реалистично мне послышалось. Стоит спать подольше, сегодня я урвал всего три часа, увлекшись игрой по сети. Протягиваю ему яркую резинку с изображением осьминога. Рома довольно кивает и затирает что-то на листе, держа его на планшете так, чтобы никто не видел. Его изворотливости в такие моменты позавидует пустынный уж. Что ж, это даже хорошо, что у него есть то, о чем я не знаю, это подогревает интерес. Пока передо мной маячит нечто недоступное, я буду постоянно на взводе. Кисло-сладкое ощущение, затягивающее внутренности… кажется, я уже говорил что-то в таком духе. Это даже отмечено в «пошлом дневнике», покоящемся передо мной с остальными тетрадями – по виду не отличишь. Мне доставляет удовольствие таскать его с собой: извращенный эксгибиционистский риск. Несколько листов уже исписаны мелким непонятным почерком, даже если они попадутся кому-то на глаза, никто и не разберет. Кроме врачей, быть может. – Сегодня опять ко мне? Он пожал плечами. – Опять пицца? – Не, кессадилия. – Наверное, хорошо иметь сестру в пиццерии. – Иметь сестер вообще очень хорошо, – автоматически соглашаюсь. – Но будет странно, если я опять не приду домой. Для кое-кого. Знаю, о чем он говорит. Живет один, но под постоянным наблюдением со стороны родственников, любящих зайти на огонек без предупреждения. Иногда мне кажется, что своим желанием я ограждаю его от клеймом повисшей родительской опеки. – Тогда заходи завтра, – говорю прежде, чем соображаю, как это выглядит. Не заботой, но чем-то более открытым. Роман раздраженно плюхает закрытый альбом на стол, закрывая тетради. – Не хочу ни к кому идти, – мрачно проворчал он. Краем глаза пытаюсь рассмотреть хотя бы контуры на листках, выглядывающих из альбома, а Рома продолжает: – Нигде нет ничего интересного. Хотя где тебе понять? – Иногда мне хочется орать, когда что-то идет совсем не так, как я хочу. Иногда я хочу орать оттого, что слишком сильно что-то хочу, – осторожно говорю, пытаясь уловить, на что он намекает. – Тебе хотя бы орать хочется. – Представь, сейчас тоже. Но в библиотеке нельзя этого делать. Или забить на эту контрольную, – мечтательно вздыхаю. – Ты так ее и не сделал. – Я и не проиграл. Комп же вырубился. – Потому что кое-кто не туда залез ногой. А армии у меня было больше, так что все равно… – Не засчитывается. Бери нечетные, а я, так и быть, четные. Нечетных на одну больше. Я восхищаюсь его жадной практичностью и ленью в одном сосуде. Кажется, из таких людей получаются неплохие активные пассивы. Или пассивные активы. Мне нравится первый вариант, но не второй. Признаться, мне искренне стыдно рассматривать Рому как подобие секс-куклы, вертеть его в воображении во всех положениях, подкладывать под все, что движется, быть готовым даже наблюдать его «унижение» со стороны. «Смотреть, но не трогать» – девиз стриптиза. – Я на пять минут, – выкарабкиваюсь из-за ряда парт, направляясь в туалет. Нельзя находиться долго и непрерывно рядом с объектом, это приводит к привыканию и толерантности. И вообще вредно слишком долго сосредотачиваться на одном – сейчас это должны быть анаэробные микробы и несколько химических формул. Когда я возвращаюсь, он перечитывает конспекты в тетради. Слабо махнув рукой, пролезаю обратно на свое место и только сейчас обнаруживаю, что он держит не совсем школьные записи. Это… это заставляет меня замереть. Криво улыбаюсь и стараюсь сохранить равновесие – у него это выходит куда естественней, я не заметил даже его характерного подергивания нижнего века, какое бывает при раздражении. Он равнодушно проскальзывает взглядом по убористому почерку, лишь иногда поднимая бровь. Потом кладет тетрадь на место, собирает вещи в сумку и так же молча уходит. Я позволяю себе выдохнуть и едва не подпрыгиваю от пиликанья смс. «Где шатаешься? Я сожру всю кессадию :о» Пару секунд оторопело гляжу на две строчки крупным шрифтом, что должны были возвратить меня в обыденность, подальше от помойной пустоты внутри и смеси стыда и гадливости. Срываюсь с места и, спотыкаясь о стулья, бегу из библиотеки. Я должен его нагнать.