Саспенс

…Ничего необычного не произошло. Прошло два дня, Рома не отстранялся, но и не болтал больше обычного – лишь по делу. Будто тот вечер мне приснился, а тетрадь-дневник никогда не была начата. Я бы поверил в это, если бы сегодня утром Рома не позвонил бы и не вынудил слушать зачитанный отрывок из тетради, объяснив, что это поднимет ему настроение. В другое время я нашел бы это милым, но не в полпятого утра. Однако настроение у него было приподнятым с первой пары. – Не смотри вбок. Решив, что послышалось, я обернулся к нему. – Не смотри вбок. И на меня не смотри, – он все так же расслабленно улыбался. – С чего ты вдруг? – На перемене сходим на запасную лестницу, – Рома говорил сквозь стиснутые зубы, излучая умиротворение. – Там нас не увидят. – Теперь практическая часть. Матрицу по методу Гаусса решит… – препод заглянул в список. – Колесников. Весь следующий час Рома не заговаривал со мной, а я думал о его поведении и своем ближайшем будущем. Если все ограничится выходками вроде утренней, то беспокоиться не о чем – так я думал, пока он не начал себя странно вести. Будто прячется или прячет. Хотя он часто бывает нервозен и стеснителен, таким я его видел с первого семестра. Скромный, но не размазня; твердый, но не злоупотребляющий. Хороший собеседник, но не слишком дружелюбный. Поразительно, как мы подружились, но факт есть факт – третий год Колесников и Крамер сидят на одной половине ряда. Бывало, что к нам подсаживались соседи, но надолго не задерживались (иногда мне казалось, что их отпугивает аура Ромы). Как-то он и сам признался, что чувствует себя уютно только с моим соседством. Да, именно в ту минуту мне впервые пришла в голову мысль о… Кхм. Только не говорите, что не мечтали тайком о человеке, которого каждый день видите рядом с собой. Все сестры хотя бы раз представляли себя в постели с братом и наоборот; все коллеги на любой работе давно слились между собой в воображаемые оргии. Так что в моем поведении нет ничего предосудительного. Это же просто мысли. От мыслей не бывает вреда. Если их только не используют, как предмет шантажа. Может, украсть как-то дневник? Черт, да там всего лишь десяток страниц, которые порочат меня. Дурацкий десяток страниц! А если повезет украсть… Смысл? Сканы у него уже есть. Да и вообще, о чем я думаю. Сам согласился. Если бы у меня оставались хоть какие-то сомнения, я бы не целовал его в ладонь (или целовал только по той причине, что мне этого хочется). – Ну что, насмотрелся на мою задницу, пока я стоял у доски? – шепнул он мне на ухо, когда задребезжал звонок. Повернувшись, я натолкнулся на его издевательский взгляд. Никому вокруг до нас дела вроде не было, поэтому я притянул его за воротник и шепнул в ответ: – Не отрывался. – Заведи новую тетрадку и опиши это, – он резко опустил свою немало весящую сумку мне на руку, а я вдруг понял, что, несмотря на шантаж, он остался все тем же сдержанным и порой стеснительным Романом Колесниковым. Хоть и острым на язык, с этим не поспоришь. Мы слишком хорошо друг друга знаем, чтобы всерьез враждовать. И вот сейчас мы, оставшись позади людского потока, завернули на запасную лестницу. Ее площадки раньше служили курилками, пока деканат не запретил это. Теперь здесь проходят только редкие торопыги, которым лень делать крюк к основной лестнице, чтобы подняться из сто первого кабинета в триста первый. – Так, и в чем дело? Ты не мог поговорить нормально? Рома поморщился и оперся о подоконник. Я встал рядом, опасаясь прислоняться к стене – та была в облупившейся известке и буквально молила о ремонте. – Помнишь, я говорил про Катю? – Она за тобой везде таскалась, помню. Надоела? – Да она меня заебла, – он выплеснул накопившееся раздражение. – И ладно, если бы она просто наблюдала. Каждую секунду следит, не остался ли я один. Если находит момент – притаскивает свои ляжки ко мне, будто я рад ее видеть. – Кажется, раньше ты был рад ее видеть. – Она казалась гораздо милее. А теперь твиттерует, что ее дорогой парень импотент и гей, но она все равно любит его и блаблабла. И ей верят! Черт, да я действительно думал, что ей непонятна механика. Я действительно, черт возьми, так думал, пока она не завалила меня на свою гребаную постель. Меня задолбало, что она теперь маячит рядом и пытается проникнуть ко мне домой. Досада делает его фразы обрывистыми, но суть я понял. Влюбленная (или просто звезданутая на голову) девушка, принявшая его вежливость за симпатию и при первой угрозе «расставания» прибегнувшая к агрессивной тактике. – Ну и что собираешься делать? Он устало вздохнул. – Эй. Обними меня. Если бы я был собакой, у меня бы встали уши. Что-что он попросил? – Странная просьба. – Просто обними меня, ска, – ворчливо повторил Рома. Он не сдвигается с места, так что я подаюсь к нему. Неловко обнимаю и чувствую, как он сперва настороженно замер, а потом расслабился. Разумеется, глупо думать, что он бы обнял в ответ. Тонкая ветровка смялась под руками, приятное ощущение. Я мог бы прощупать его спину, если бы захотел, провести по изгибам позвоночника от шеи до поясницы. Он упирается лбом мне в скулу. На мгновение мне кажется, что я чувствую ресницы на щеке, будто он моргнул. Тепло-то как. И непривычно, конечно. Когда обнимаешь девушку, она подается навстречу и едва ли не трется о тебя. А тут будто живая статуя – скованная, неуверенная, но с кубическим метром нераспавшегося урана за толстым слоем камня. Я видел обрывки его настоящего характера в тот вечер и сегодня утром; я хочу увидеть его всего. Неосознанно прижимаюсь губами к волосам и вздрагиваю от голоса: – Наклонись. Я кое-что тебе скажу, – Рома изворачивается и смотрит мне в глаза, откинувшись назад. Еще немного и стукнется затылком об окно. Склоняюсь, все же держа дистанцию между лицами. – Ближе. Еще ближе. Нас отделяет максимум пять сантиметров. Чувствую его дыхание – запах какой-то хвойной пасты. Забавно, как он следит за здоровьем. – Теперь нас точно никто не услышит, – он смотрит куда-то вниз. Раздувшееся самомнение подсказывает, что на губы. Все это недвусмысленно указывает на поцелуй. Что ж, эксперименты я только приветствую. Уже прикидываю, как именно это будет, а еще особо любопытна степень его опытности. Поцелуем это нетрудно определить. – Я очень хочу, чтобы ты кое-что сделал, – Рома приближается вплотную. – Трахни меня. Надо же, как выяснилось, он даже подготовился перед походом сюда. Человеческий гул больше не доносится до лестниц – все исчезли. Так что ничто не мешает стянуть с него брюки, задрать ноги под колени и взять на подоконнике. От первого глубокого толчка он кусает кулак и блаженно всхлипывает, краснеет до ушей, будучи в столь открытом и уязвимом положении. – Я очень хочу, чтобы ты кое-что сделал, – он подался еще ближе и, к моему сожалению, в сторону – к уху. – Перетяни ее внимание на себя. – Ты с ума сошел, – я оторопел и, пожалуй, разочаровался. – Мой ум здравей некуда. Привлеки ее, да хоть изнасилуй, главное, чтобы она от меня отстала. Еще лучше, если ты вынудишь ее прямо сказать о нашем разрыве при паре свидетелей, дабы вы наконец-то были вместе. А потом бросишь ее, – радостно закончил он. – И все будут счастливы, – Рома солнечно улыбнулся, отстранившись и взглянув на меня. Редкая улыбка, от нее чувствуешь и тепло, и мурашки. – Ты ведь умеешь бросать так, что девушки не таят на тебя злости. Ну… да. Если не считать того случая, когда одна обделенная насыпала стекла мне в сумку. – Я ведь даже тебя привести к себе не смогу, если она будет маячить под окнами. – …Ладно. Но это единственный раз, когда я делаю это намеренно. – Отлично. И отпусти меня, – Рома заерзал, отпихиваясь. Умиротворение его как рукой сняло. – Об этом можешь тоже потом записать. Да пиши что хочешь, мне похрен. Просто слушайся меня, – быстро отойдя на пару метров, он демонстративно отряхнулся. – А завтра беспалевно приходи ко мне домой. Я хочу нарисовать кое-что, а моделей у меня нет. Задолбался рисовать позы с деревянных болванчиков. Когда он свалил с площадки, я быстро открыл сумку и достал тот самый листок из его альбома. До сих пор таскаю его с собой как своеобразный сувенир, но сейчас сувенир превратился во вполне так себе предупреждение. Кто в здравом уме будет рисовать фигуры в бондажных узлах?