You made me feel needed.

Одни из самых ненавистных для Чонгука дней — те, когда всё валится из рук в прямом и переносном смысле этого слова. Сосредоточиться на работе было невозможно из-за огромного потока не самых радостных мыслей в голове, а в горле с самого утра образовался комок, раздражающий и мешающий на протяжении нескольких часов. Чонгук чувствовал себя подавленным и слабым, поэтому даже шумный Ёнджун и более внимательный Субин старались не беспокоить его лишний раз по мелочам, сохраняя тишину в ветклинике. Работы было не так много, и только это успокаивало ведьму, сидящего за стойкой и доделывающего нужные таблицы. За сегодня было всего трое клиентов, которых взяла на себя Йерин, вышедшая с двухнедельного отпуска. Чонгук не знал, как отблагодарить её, ведь сам был не в лучшем состоянии, чтобы приниматься за свои прямые обязанности ветврача. Чонгук с той самой ночи, чьи последние часы провёл в компании Юнги, чувствовал слишком много эмоций, но одновременно с тем ощущал себя опустошённым. Наверное, проплакав тогда на диване следующие минут десять, а после, скрывшись за дверью своей комнаты, он истратил все силы на ближайшее время. Он казался самому себе бомбой замедленного действия: тронь его, и случится взрыв. По этой же причине ему пришлось избегать хёнов и игнорировать вопросы о самочувствии. Он не хотел, чтобы всё привело к этому. Чонгук надеялся лишь на понимание с их стороны и всеми своими действиями умолял дать ему время, потому что просить о таком вслух было бы странно: возникло бы ещё больше вопросов. Единственным человеком, кто смотрел без недопонимания и лишнего волнения, являлся Юнги. Наверное, именно он сказал всем остальным, чтобы те слегка отступили назад и оставили Чонгука в покое. Парень не чувствует облегчения, вывалив малую часть своих забот, хотя должен. Вагон за спиной не стал легче, а проблемы, казалось бы, только накапливаются, и Чонгуку просто интересно, сколько ещё. Сколько ещё он сможет продолжать всё это, и когда «взрыв» заденет всех, кто его окружает. Чонгук чувствует, что подводит Намджуна, настаивающего на разговорах даже о самых малых, незначительных вещах, потому что он продолжает молчать. Иногда в голову приходит мысль, что попытки, и даже успехи в этом, с его стороны предпринимались: разговор с Хосоком, недавняя беседа с Юнги и многие другие до этого. Многие вещи Чонгук не утаивал, к примеру, касаемо его магии друида, однако почему-то в данный момент они кажутся такими неважными. Как будто Чонгук мог сделать гораздо больше. Он мог бы сделать всё намного лучше, чем уже сделал. Даже если Тэхён никогда не ответит ему взаимностью, а происходящее между ними — мимолётное развлечение, он мог бы сказать о своей симпатии ещё в тот момент, когда от одного лишь взгляда на Кима в груди разливалось тепло, а изумрудная нить сияла ярче. Даже если Хосок никогда не сможет заменить ему настоящее солнце, если у Чонгука больше не будет возможности проснуться и увидеть над собой бескрайний космос, он мог бы сказать, как сильно хочет поцеловать хёна и прильнуть ближе к длинным, нежным пальцам в своих волосах. Если Чонгук больше никогда не сможет заснуть в неудобном кресле в комнате Намджуна, убаюканный тихими звуками склянок, среди старых книг и сушёных трав, он мог бы признаться вслух, как сильно влюблён в тихое бормотание лидера и аккуратные объятия, полные неуверенности, но успокаивающие на весь день вперёд. И даже если уютное молчание с Джином по вечерам наполнится неловкостью, а воздух станет удушающим и слишком плотным, чтобы свободно дышать, Чонгук мог бы сказать, как сильно ему хочется больше внимания со стороны старшего, и как искренне он скучает по тем дням, когда тот обнимал его со спины и целовал в макушку, пожелав спокойной ночи. Молчание способно убивать, и Чонгук просто продолжает поджимать губы сильнее с каждым днём. Как только время подходит к пяти вечера, а на улице уже темно, Ёнджун первый, кто с громкими восклицаниями открывает дверь в главный коридор клиники: — Хён, ты умрёшь за этим компьютером в один день, и мы ничем не сможем тебе помочь, — парень с улыбкой подходит к стойке регистрации и кладёт на неё обе руки, опираясь. Чонгук щёлкает мышкой и сохраняет уже в двадцатый раз незначительные помарки, а после поднимает взгляд на своего донсена. У него нет настроения так же широко улыбаться или шутить, но Чхве сложно игнорировать. Ведьма усмехается и качает головой, тыкая пальцем в младшего со словами: — А ты лишишься однажды пальца, если не научишься правильно фиксировать собак клиентов без намордника, — подобное случалось всего один раз, и Ёнджун даже не был виноват, однако напоминать ему об этом кажется забавным делом. Ёнджун дуется и вздрагивает всем телом, вспоминая, видимо, ту агрессивную чихуахуа, которой пришлось вкалывать седативное средство. Чонгук смотрит на него и с тихим вздохом возвращается к таблице на мониторе; работа на сегодня закончена, поэтому можно потихоньку собираться и идти домой. Глаза побаливают, как и голова, и это влияет на моральное состояние Чонгука, у которого и так последние дни похожи на маленький ад. Ёнджун молчит всё то время, что Чонгук копается в компьютере, складывает разбросанные перед собой бумаги, нужные для заполнения таблиц, и не выдерживает, как только ручка падает на пол из-за рассеянности Чона. — Хён, — осторожно зовёт он, боясь, что нарушает какие-то границы. Они друзья, конечно, вполне себе неплохие, но недостаточно близкие, чтобы спрашивать о чём-то личном. Чонгук мычит и не спешит поднимать упавшую вещь с пола. — Может быть, возьмёшь пару выходных? — предлагает ненавязчиво парень. Чонгук выравнивает стопку бумаг и откладывает в сторону. Через пару секунд коридор погружается в тишину, которую не нарушает даже звук работающего компьютера. Он не отвечает на вопрос потому, что не уверен, как именно должен реагировать на такое предположение. Прекрасно понимает, почему Чхве заговорил об этом, ведь усталое, апатичное настроение Чонгука трудно не заметить, но выходные? Его график и так составляет два через два, у него достаточно выходных, чтобы отдохнуть, ни о каком «слишком заработался» не может быть и речи. Именно это он и говорит вслух Ёнджуну. Тот всё равно не выглядит довольным. — Ты просто кажешься слишком… — парень пытается подобрать слова, чтобы не звучало так обидно. — Как будто твои мысли не здесь, — он надеется, что Чонгук поймёт его. — Ты даже не слышишь, когда мы с Субином зовём тебя на обед, приходится несколько раз окликнуть, прежде чем ты оторвёшься от работы. — Я просто слишком погружён в неё, у нас же так много… — оправдывается ведьма, хмурясь, и его перебивают. — У нас на этой неделе почти нет работы, потому что Йерин-нуна вернулась, — Ёнджун говорит твёрже, чем до этого, но всё равно остаётся максимально вежливым к Чонгуку. Тот открывает рот и хочет возразить что-то ещё, выразительный взгляд Чхве заставляет замолкнуть и отвести глаза в сторону. Работа была способом абстрагироваться на какое-то время от личных проблем, и это правда помогало, только вот Ёнджун с Субином не слишком довольны таким раскладом дел, как и Йерин, судя по её хмурому выражению лица. У Чонгука нет сил решать всё накопившееся дерьмо, поэтому сбегает на работу раньше, а приходит домой позже. И он прекрасно знает, что хёны это заметили, только молчат и ни о чём не спрашивают. — Чонгук-хён, — тихо и слишком серьёзно зовёт Ёнджун, забирая всё внимание погрузившегося в свои мысли Чона. — Мы не так близки, как нам хотелось бы, но мы не привыкли, что ты постоянно грустишь и молчишь, — признаётся он, имея в виду и себя, и Субина. — Если ты хочешь о чём-нибудь поговорить, то мы будем рады помочь. Чонгук кусает губу и смотрит на свои сложенные руки, не ожидав, что Ёнджун скажет нечто подобное. По нему видно, что он искренне волнуется, и хоть это слегка непривычно, всё равно приятно. Чонгук, как бы сильно не хотел, не может рассказать никому, что происходит в его жизни, к тому же, Ёнджун и Субин не знают о существовании магии и уж тем более ковенов ведьм. Чонгука не поймут, скажи он, что страдает от любви к нескольким парням, и не знает, как всё уладить и во всём признаться, поэтому и помочь ему можно лишь косвенно. Нуждается ли он в совете? Сейчас ему хочется только уйти отсюда и закрыться в своей комнате. — У всех случаются трудные дни, да? — задаёт риторический вопрос Чонгук, грустно усмехаясь. Ёнджун непонимающе хмурится. — Не волнуйся, Джун-и, у хёна просто сложный период в жизни, и скоро всё наладится, — он поднимается со стула и улыбается Чхве, стоящему перед ним, который оглядывает его с ног до головы и молча кивает. Понимает, что Чонгук не станет говорить о своих проблемах. — Ты хорошо поработал сегодня, отдыхай. Ёнджун наблюдает, как Чонгук надевает куртку и завязывает на шею шарф, потому что осень уже вступила в свои права, и на улице похолодало. Младший оборачивается у стойки, поправляет свой белый халат и ловит брошенные ему ключи, понимая неозвученную просьбу закрыть сегодня ветклинику. Чон останавливается у зеркала на минуту, чтобы поправить волосы, и в отражении видит неуверенно стоящего донсена, разглядывающего связку ключей. Чонгук больше не знает, как заверить Ёнджуна, что у него всё в порядке, да и в любом случае это будет ложью. Он отводит взгляд и выходит из клиники. Дорога до дома такая же, как и всегда. Ведьма не заглядывается на прохожих или на вывески магазинов, просто идёт по знакомому пути и сжимает ладони в кулаки от холода. Держаться от навязчивых мыслей подальше получается до тех пор, пока не сворачивает на улицу и не цепляется глазами за знакомую калитку и тёмно-коричневую крышу дома. Чонгук ловит себя на мысли, что ему жаль цветы на клумбах, которые несколько месяцев назад предавали роскошности маленькому саду перед входом, и не может дождаться дня, когда хёны разрешат ему оформить его заново. Впереди зима и начало весны, довольно много времени, чтобы подумать, какие именно растения будут украшать этот сад. Интересно, кто этим занимался раньше? Калитка издаёт тихий скрип, когда Чонгук открывает её и проходит вперёд, чтобы закрыть следом. Очередной порыв холодного ветра заставляет съёжиться и вздрогнуть, однако Чон до конца не уверен, из-за чего именно дрожит. Он не имеет понятия, кто сейчас дома; перестал спрашивать два дня назад, когда решился на избегание компании кого-либо из старших. Возможно, Чимин закрылся в комнате Юнги и снова проведёт там весь вечер, если только Тэхён после своей смены в кафе не вытащит его в гостиную на первый этаж. Или к себе в комнату. Чонгук никогда не считал себя самым невнимательным человеком из всех существующих. До определённого момента. После разговора с Хосоком и с подтверждённым фактом отношений всех шестерых хёнов, интимность некоторых вещей стала бросаться Чонгуку в глаза, и он не то чтобы мог с этим что-то сделать. Потому что, честно? Часть его была рада этому. Хёны скрывались от макнэ достаточно долго, но, в конце концов, со временем это перестало работать. По крайней мере для Чонгука, решившего целенаправленно хвататься за такие моменты. Вид потрёпанного Хосока, выходившего из комнаты Сокджина рано утром, вызвал у друида только смущение и вину: взгляд от яркого засоса на шее хёна пришлось отводить с невероятным усилием. Близость Тэхёна и Юнги была такой же тихой и незаметной, как и всегда, но Чонгук мог отличить влюблённое выражение лица фамильяра от обычного; эти двое казались загадкой даже спустя несколько месяцев, и знание их любви, их отношений не помогла младшему прийти к какому-то определённому выводу. Чонгук смеётся, вспоминая, как был поражён этим ковеном в первый раз. Теперь в его голове не умещается вопрос, как он мог не удивиться им. Входная дверь легко поддаётся, пропуская парня, с облегчением вдохнувшего знакомый цветочный аромат и сушёные травы. Тепло обволакивает его со всех сторон, и взгляд падает на диван, на котором расположились Хосок с Чимином. Фамильяр лежит головой на чужих коленях, уткнулся носом в живот и размеренно дышит, возможно, спит или просто отдыхает, пока Хосок одной рукой зарывается в блондинистые волосы, а другой что-то усердно печатает в телефоне. Звук открываемой двери привлекает их внимание, и Чонгук успевает только бросить слегка вымученную улыбку Чону, оторвавшегося от экрана. Чимин ёрзает пару секунд, прежде чем переворачивается на другой бок и приоткрывает веки, покосившись на пришедшего парня. Он выглядит сонным и усталым одновременно, но вся поза расслабленная, как и выражение лица: совсем не заботит, что Чонгук увидел его и Хосока в таком положении. Сама ведьма предполагает, что для Чимина это и правда не такое уж и большое дело. Чонгук напоминает себе, что его хёны могут быть ласковыми и близкими друг с другом, потому что влюблены и находятся в отношениях, но по Хосоку видно, что он слегка нервничает и беспокоится; улыбка подрагивает на красивом лице, а рука в чужих волосах замирает и прекращает всякие поглаживания. — Чонгук, — хриплым голосом говорит Чимин, приподнимаясь на одном локте и подавляя зевок. — Твоя смена уже закончена? — спрашивает следом, наблюдая, как младший снимает обувь и вешает куртку на вешалку. Ключи со звоном падают на тумбочку. — Да, — тихо отвечает Чонгук, не зная, что добавить ещё. Отношения с Чимином такие же натянутые и непонятные, однако за последние два дня, что друид начал отдаляться от старших, от Пака можно было часто услышать вопросы: «как дела?» или «что будешь на ужин?». Если бы голова Чонгука не была занята другими мыслями и заботами, он бы даже порадовался этому маленькому шажку между ними. Хосок сохраняет некоторое время молчание, но блокирует телефон и откладывает в сторону, пока Чимин, за неимением лучшего варианта и нежелания вставать, снова кладёт голову ему на бёдра. Чонгук обходит диван и направляется на кухню, наливает из графина кружку воды и почти залпом выпивает её. Он не хочет оборачиваться и видеть рыжую макушку; вся атмосфера какая-то… напряжённая. Удушающая. Чувствуется, будто в воздухе витает что-то невысказанное, давящее на всех троих, даже если Чимин делает вид, что расслаблен. Чонгук не может видеть, как фамильяр уставился перед собой с поджимающимися губами и прижимающимся ухом к напрягшимся мышцам бедра Хосока. Создаётся ощущение, будто если друид попытается сделать вдох, то непременно встретит какое-то сопротивление в горле, мешающее кислороду пройти дальше. Он ставит кружку на деревянную поверхность с характерным звуком, кажущимся оглушающим в тишине гостиной и кухни, а после не замечает, как вцепляется в край столешницы обеими руками. Костяшки белеют, почти до боли. — Как… — слышится робкий голос Хосока, приглушённый. — Как дела на работе? — спрашивает он, и дрожь почти незаметна, по крайней мере, для Чонгука. Острый слух Чимина замечает любое изменение в тоне своего хозяина. Вопрос лёгкий, не требующий особенных обдумываний, однако Чон почему-то стопорится и не знает, что ответить. Челюсть сжата, и он замечает это, только когда пытается открыть рот. Язык оказывается слишком тяжёлым, поэтому на несколько секунд повисает тишина, пока парень собирается с силами. — Как обычно, хён, — слишком прямо, недостаточно беззаботно, и он знает об этом, потому как Хосок громко выдыхает, а Чимин, кажется, наоборот, — задерживает дыхание. — В последнее время слишком загруженные дни? — интересуется Хосок, и все трое знают, что под вопросом скрывается что-то большее; попытка узнать, задерживается ли Чонгук на работе потому, что занят, или специально приходит на несколько часов позже, избегая старших. Чонгук устал врать и что-то скрывать, но и в этот раз не может сказать правду. Что-то мешает ему склонить голову и отпустить все свои страхи и переживания, а ведь Хосок и Чимин наверняка бы поняли его, успокоили, может, как-то помогли. Одна часть Чона твердит, что он в безопасности, этим людям можно доверять, пока другая кричит замолкнуть. Никому его проблемы не нужны, а влюблённость в хёнов не искоренить никакими советами. Хосоку, а уж тем более Чимину, не стоит о ней вообще знать. — Да, — срывается с губ так легко, как будто Чонгук не лжёт на прямой вопрос обеспокоенных участников ковена. — Приходится… знаете, немного задерживаться, — он жуёт внутреннюю сторону щеки, прекрасно зная, что сказанному никто из сидящих на диване не поверил. Он поворачивается лицом к гостиной, опирается на столешницу поясницей и прожигает рыжую макушку взглядом. Хосок замер на месте и даже не сдвинулся, не обернулся и не посмотрел на Чонгука, задавая вопросы в пустоту. Друид думает, что это и к лучшему — врать в лицо он бы не смог. — И как долго это будет длиться? — мелодичный и твёрдый голос Чимина сотрясает что-то в воздухе, как будто наконец прикасается к тому, что нельзя было трогать, нуждалось в игнорировании. Чонгук вздрагивает, хмурится и испытывает укол стыда и вины. Чимин, в отличие от Хосока, ничего обходить стороной не собирается, поступая довольно прямолинейно. Младший бегает глазами по обстановке, но так ни за что и не цепляется, а нервозность накатывает с новой силой. — Н-не знаю, — заикается друид. — Это ведь не от меня зависит, понимаете? — смешок выходит горьким, неуверенным, и он видит, как плечи Хосока опускаются. Хён расстроен? Чимин выпрямляется, его блондинистая макушка находится рядом с хосоковой, но вместо того, чтобы позволить Чону рассматривать её, поворачивается к макнэ всем корпусом, и цепкий взгляд карих глаз тут же ловит чужой. Фамильяр не зол, он рассержен, и вся эта агрессия направлена только лишь на Чонгука, которому не остаётся ничего, кроме как сильнее вжаться в тумбу телом. Выражение лица Чимина сначала может показаться спокойным, безэмоциональным, и именно поэтому он выглядит устрашающе; друид не знает, чего ожидать в следующую секунду, каких слов на этот раз? Пак умеет управлять ими, делать больно или слегка задевать, выворачивая душу наизнанку. Что ещё ужаснее — Чонгук плохой лгун. — Ты принимаешь нас за слепых? — спрашивает сквозь зубы Чимин, приковывая Чона к месту. Хосок рядом спешит дотронуться своей ладонью до его плеча, успокоить своего фамильяра, попросить сбавить пыл, и, к огромному удивлению, тот слушается и расслабляется. Взгляд остаётся пронизывающим Чонгука насквозь. — Может, ты думаешь, что этот цирк будет длиться ещё какое-то время? Чонгук хмурится на слове «цирк», не понимает, почему Чимин сравнил происходящее с именно с ним. Он думает, что попытка Чона избегать хёнов, чтобы разобраться с проблемами самостоятельно, — это развлечение? Маленькое шоу? — Чимин, — говорит Хосок, прижимаясь к фамильяру боком. — Гук-а, давайте не будем ссориться, — просьба так отчётлива слышна, что её трудно проигнорировать. Чонгук делает глубокий вздох, быстро промаргивается и пытается рационально всё обдумать, чтобы не напороться на клыки Чимина. Пак поворачивается к Хосоку, смотрит на него всего секунду, прежде чем кивнуть и расстроенно поджать губы. Кажется, что все сейчас на эмоциях, которые копились несколько дней, и никто из них не может позволить им взорваться, ведь таким способом ничего не решится. Хосок, в отличие от младших, прекрасно это понимает. — Я не считаю вас за слепых, — тихо говорит Чонгук в своё оправдание, опуская голову и взгляд в пол. — Просто… п-правда очень занят, я-я… скоро всё будет в порядке, — ему плевать на заикание и ненормально долгие паузы между словами. Он всеми силами пытается сдержать слёзы и вот-вот готовую сломаться плотину, сдерживающую чувства. Хосок и Чимин смотрят на него со своих мест с сочувствием, и лишь последний с толикой понимания: ему прекрасно известно, что происходит с Чонгуком эти два дня, не включая сегодняшний. Хосок не в курсе лишь потому, что Юнги просил никому больше не говорить, позволить пройти макнэ через это самостоятельно. Только вот Чонгук, очевидно, решил просто избегать проблем и своих хёнов в том числе. Чимин не скрывает свою злость и раздражение по этому поводу, наверное потому, что привык, когда его партнёры обо всём говорят прямо и пытаются обсудить возникшие трудности, а не прибегают к изоляции от других или замалчивании правды. Чонгук не выглядит тем, кто сделает так же, и Пак испытывает ещё одну волны грусти и разочарования, понимая, что дело в доверии младшего к ним. Если бы между ними всеми было бы больше доверия, то Чонгук бы поговорил с ними. — Мы не знаем, что сделали не так, — тихо признаётся Хосок, глянув на опущенную макушку макнэ. Чонгук подавляет всхлип и быстро начинает мотать головой, ненавидя саму мысль, что хёны могут думать, будто проблема в них, будто они сделали что-то не так. Единственный, кто оступился здесь — это Чонгук. — Если ты отрицаешь это, то в чём тогда причина? — спрашивает астролог, выводя на плече Чимина какие-то узоры, чтобы то ли успокоить себя, то ли своего фамильяра, который даёт Хосоку шанс поговорить с друидом самостоятельно, без его вмешательства. Чонгук безмолвно открывает рот, сглатывает вязкую слюну и закрывает его обратно через пару секунд. Причина во мне, в ваших отношениях, в моих чувствах, в моей неспособности быть с вами открытым и честным, в моей неуверенности и страхе, в моей никчемн- — Я же сказал, хён, — выдавливает Чонгук, подняв взгляд на Хосока и Чимина. — Я слишком много работаю и устаю, просто дайте этой неделе закончиться… — И ты продолжишь избегать нас? — резко заканчивает Чимин, чьи глаза вспыхивают, в очередной раз встречаясь с чонгуковыми, распахнутыми и напуганными. Произнесённая вслух правда ударяет по всем троим одновременно, а Хосок даже жмурится, как будто испытывает физическую боль. Чонгук сдерживается, чтобы не прикоснуться ладонью к своей груди, где начинает неприятно покалывать: нить фамильяра натянулась до такой степени, что готова вот-вот порваться, хоть все прекрасно знают, что это невозможно. Отголосок злости посещает макнэ, путаясь с его собственными эмоциями, и оставляет после себя пустоту; Чимин стискивает челюсти и шипит, оголяя маленькие клыки. — Мы ковен, Чонгук, — говорит Хосок, чьё выражение лица переполнено отчаянием и беспомощностью. Чонгук прикусывает губу от мысли, что ничего не может сейчас сделать, чтобы как-то исправить это. — Каждый из нас внимателен друг к другу настолько, насколько это вообще возможно, — шепчет следом. — Неужели ты правда думал, что мы не заметим? — уголки губ опущены, глаза краснеют, готовые заслезиться, а брови приподняты в замешательстве. Чонгук так никогда не думал. Он прекрасно знает, насколько участники ковена чувствительны к любым изменениям в настроении друг друга, ведь это то, как работает подобная связь. И правда, что позволило ему допустить мысль, будто он — какое-то исключение из правил? Хёны молчали лишь потому, что хотели дать время и личное пространство, не напирать и не требовать ответов, но всё это влияет не только на самого Чонгука, но и на динамику всего ковена в целом. Никто из старших никогда не допустит, чтобы что-то пошло не так лишь из-за эгоистичного ребёнка, думающего, что поступает правильно и на пользу всем. Когда от Чонгука вообще была польза? — Вы просто преувеличиваете, — выпаливает на эмоциях парень, хмурясь и серьёзно смотря на хёнов, которые от этих слов выпрямляются на диване и больше выглядят удивлёнными, чем задетыми. — Я знаю, что вы заботитесь друг о друге, и это замечательно, но причём здесь я? Вопрос произнесён с искренним непониманием, и только через три секунды Чонгук осознаёт, что сорвалось с его губ. Чимин тоже хмурится, его клыки пропадают, как и вся злость в общем, а рот приоткрывается и закрывается, пока макнэ сдерживает порыв ругнуться и спрятаться на втором этаже в своей комнате. Чёрт возьми, всё должно было пойти не так. Хосок немного медлителен в своих движениях, когда встаёт с дивана на слабых ногах и не сводит взгляда с Чонгука, пытающегося вжаться в тумбу ещё сильнее, почти до боли в пояснице. Он не был зол с самого начала, в отличие от Чимина, но сейчас хмурость на лице нельзя интерпретировать как-то по-другому: яркую, острую боль не перепутать ни с чем. В своё оправдание Чонгук лишь может сказать, что не хотел говорить что-то настолько необдуманное; эмоции взяли верх, язык двигался сам по себе, а мыслительный процесс слегка запоздал, и вернуть слова уже нельзя. Парень довольно резким движением зарывается пятернёй в волосы, убирает чёлку назад и оттягивает, причиняет себе отрезвляющую боль, а другую руку выставляет перед собой и намекает Хосоку не подходить ближе. Чонгук не может позволить себе сорваться или вывалить всё своё дерьмо на хёнов. Кажется, они и так уже достаточно друг другу сказали, продолжение этого может только усложнить вещи. Хосок останавливается, но не сохраняет молчание. Друид поднимает на него взгляд, а после отводит в сторону, на спасительную лестницу. Кто скажет, что бег — слабый поступок? Даже на него нужна храбрость, думается Чонгуку. — Давай просто поговорим? — ласково спрашивает Хосок, прикусывая губу. Макнэ мотает головой почти сразу же — не надо, не сейчас. — Мы можем сесть и успокоиться, всё обдумать, а после обсудить всё, что тебя волнует, — старший предлагает альтернативу, неплохую альтернативу ссоре, и даже Чимин на диване не протестует, только хватается за обивку дивана на спинке и наблюдает за происходящим. — Н-нет ничего, что я не мог бы решить сам, — дрожащим голосом утверждает Чонгук и прекрасно понимает, что никто ему не верит. Он тоже не верит, но что ещё ему остаётся? Открыться? Разве после этого не велик шанс, что он потеряет всё? Потеряет даже то, чего никогда не имел. — Как долго ты лжёшь себе? — голос Чимина, его выражение лица и скованная поза, всё это буквально кричит: «жалость», по отношению к Чонгуку. Заданный вопрос остаётся позади, когда младший сжимает челюсть и отталкивается от тумбы, направляясь быстрыми, шаткими шагами в сторону лестницы. Он оставляет позади и Чимина с его жалостью, и Хосока, непонимающего, стоит ли окликать Чона и пытаться пойти за ним. Честно говоря, уже плевать: Чонгук всё равно скроется в своей комнате. Его грудь жжёт от боли и сожаления, грусти и злости, которая не направлена на кого-то конкретного. Даже на Чимина, сунувшего нос не в своё дело, парень не злится, хотя мог бы. Ступеньки скрепят под его ногами, а рука хватается за деревянный поручень, как за спасительный канат. Чонгуку приходится остановиться посреди лестницы, когда Хосок говорит достаточно громко, чтобы быть услышанным, но вместе с тем довольно тихо и неуверенно: — Намджун хочет поговорить с тобой, — констатация факта, ничего больше, но для друида это отзывается звоном колокола в ушах. Ну конечно, чего стоило ещё ожидать от их лидера? Намджун бы ни за что не проигнорировал поведение Чонгука, ведь, как и говорилось ранее, Ким всегда будет заботиться обо всём ковене и его динамике, которая рушится из-за макнэ. Чонгук не хочет говорить с Намджуном, по крайней мере, в данный момент, да и завтра ничего не изменится. Он не сможет сказать настоящую причину, почему избегает хёнов, ведёт себя подобным образом и устраивает стычку с Чимином и Хосоком. Нет сомнений, что Намджун и об этом узнает к более позднему вечеру сегодняшнего дня. Чонгук впивается ухоженными ногтями в дерево поручня, смотрит себе под ноги, гипнотизируя деревянную поверхность лестницы и собственные ноги, а после вскидывает голову вверх и в два шага преодолевает оставшиеся ступеньки, ступая на второй этаж. Он бежит в свою комнату, как будто там найдёт спасение от всех своих проблем.

****

Чонгук пугается стука в дверь и вздрагивает с телефоном в руке, когда тот повторяется через секунду. Он настойчивый и громкий, но никакого голоса после него не следует, поэтому парень только может догадываться, кто его поздний гость. Тишину в голове Чонгука прерывает какофония звуков со стороны цветов, встрепенувшихся от неожиданности и спешащих сунуть свой нос в чужое дело. Друид хмурится, принимает сидячее положение на кровати, гипнотизируя дверь, и изящно прокручивает запястье: с кончиков пальцев срываются зеленоватые искорки, движущиеся одним потоком к зелени. Они все разом выпрямляются и затихают, расслабившись, пока Чонгук кладёт телефон на подушку и встаёт на ноги. Сейчас около десяти вечера, хёны уже вернулись с работы, так как несколько часов назад ведьма слышал голоса на первом этаже: ковен ужинал. Он не спустился к ним, потому что задремал, и никто не решился позвать его спуститься вниз, поэтому Чонгук уже некоторое время морщится от тянущегося чувства в животе. Он слегка голоден, но попозже наверняка сможет спуститься вниз и сделать несколько бутербродов с чаем. Его поступь неуверенная и медленная, ведь само наличие кого-то из хёнов за дверью пугает. Особенно, если это Намджун. Это и должен быть он, разве нет? Поговорить, напоминает себе Чонгук, лидер хотел поговорить с ним, может быть, как раз после ужина? Чон не обдумывал возможные варианты, что сказать старшему, не было ни одной идеи, какое оправдание придумать. Вряд ли в очередной раз кого-то удовлетворит размытое «загруженность на работе»; на такое никто не поведётся снова. Чонгук распахивает дверь и видит вовсе не нахмуренного Намджуна с целью провести «воспитательную» беседу. Несмотря на это, Тэхён тоже не выглядит радостным, а раздражённым и расстроенным. Младший успевает только открыть рот, наблюдая за сменяющимися эмоциями на лице фамильяра, как его требовательно толкают назад в комнату одним движением. Тэхён проходит вперёд и захлопывает дверь, приковывая ничего непонимающего Чонгука к месту. Взгляд Кима не бегает, не рассматривает ни разу не увиденную им комнату, его интересует только стоящий перед собой макнэ, до которого начинают доходить некоторые вещи. Неужели он думал, что Тэхён будет сидеть сложа руки и оставаться простым наблюдателем? — Хён… — тихо пытается начать разговор Чонгук, толком и не зная, что хочет сказать. Фамильяр фыркает, склоняет голову к плечу и его карие глаза вспыхивают. Опасный огонёк лишь слегка пугает Чона, когда-то уже видевшего его, и остаётся лишь надеяться, что на следующее утро он выйдет из комнаты живым. — Я пытался быть терпеливым, Гук-а, — низким, угрожающим тоном говорит Тэхён, на что Чонгук вздыхает и прикрывает на несколько секунд глаза. Ну, конечно, он пытался. Все хёны, кажется, пытались дать ему личное пространство, а теперь это «терпение» кончилось. — Послушался хёнов и позволял творить тебе всё, что вздумается, но ничего не длится вечно, — его выражение лица похоже на то, что было и у Чимина несколько часов назад, когда тот смотрел с дивана на младшего и пытался пристыдить за совершённые поступки. — Хён, дай мне объяснить, — с лёгким отчаянием произносит Чонгук, вытягивая руки вперёд, но не касаясь фамильяра, только показывает, что готов сдаться и не вступать в перепалку. — Объяснить мне что? — резко прерывает Тэхён, наступая на парня. Его магия шаткая и сдерживается только потому, что Ким имеет прекрасный контроль над ней, чего не скажешь о его животной сущности: глубокий рокот не пугает Чонгука, как раньше, но вкупе со злостью чувствуется опасность. — Почему ты избегал нас? Почему сбежал от Чимина и Хосока, когда те пытались поговорить с тобой? Закрывался от меня? — Чонгук с каждым произнесённым вопросом морщится и ниже опускает подбородок, замечая сжатые кулаки фамильяра. Он сглатывает вязкую слюну и делает неуверенный вздох, пытаясь отойти от края пропасти, в которую упасть означает позволить слезам выступить на глазах. У него даже нет причин винить Тэхёна в таких жестоких словах. Чонгук заслужил такую реакцию? Он просто пытался справиться со стрессом так, как, думал, будет лучше, но лишь расстроил всех, в том числе и Кима, который всегда был мягок и добр с ним. — Некоторые вещи я могу решить самостоятельно, — взяв себя в руки и сделав свой тон более твёрдым и уверенным, прикрикивает Чонгук, вскинув голову на Тэхёна, чьи брови ещё больше хмурятся. Его челюсть сжата, а язык то и дело выскальзывает, чтобы облизнуть губы, которые снова хочется поцеловать. Похоже, он продолжает сдерживаться, а всё, что говорит сейчас — лишь малая часть того, что действительно хочет вывалить на Чонгука. — Ты можешь? — глубоким, умеющим добраться до самых потаённых уголков внутри, спрашивает Тэхён и не сводит свой выразительный взгляд. Чонгук тут же открывает рот, чтобы произнести чёткое «да», но опущенные уголки губ фамильяра по какой-то причине лишают былой уверенности, а голос как будто пропадает. Может ли он? В его ли силах решить все накопившиеся проблемы? Цепкие карие глаза, смотрящие прямо на него с потухающим огоньком, помогают резкому осознанию посетить голову младшего, который закрывает рот и до боли прикусывает внутреннюю сторону щеки. Вопрос Тэхёна — его попытка удостовериться в произнесённом Чонгуком, — только толкает самого Чонгука на обдумывание. Его руки начинают подрагивать, а нос неприятно щиплет, пока камень глубоко в душе становится всё тяжелее и тяжелее, что ноги почти слабнут и не удерживают на месте. — Я…я-я, — заикается Чонгук, фыркая следом от абсурдности ситуации. Тэхён смягчается при виде шаткого состояния младшего, зарывается ладонью в свой отросший маллет и разминает шею, хотя на самом деле тянет время, чтобы решить, что же ещё сказать. Он уставший и вымотанный, не хочет подталкивать и так слабого в моральном плане Чонгука к чему-то большему, к тому, чего он не может дать. И всё же, получить ответ на свои вопросы Ким желает сильнее всего, потому что внизу хёны только и ждут, когда Чонгук наконец-то откроется им. — Разве я не заслуживаю твоего доверия? — шёпотом интересуется Тэхён, смотря себе под ноги. Чонгук дёргается при этих словах, промаргивается от выступивших слёз и не успевает спросить хриплое: «что?», как тот продолжает: — Я думал, что после всего, что между нами произошло… ты будешь хоть немного мне доверять, чтобы рассказывать, что у тебя происходит в голове, — друиду больно слышать грусть. — Я доверяю тебе, — отвечает Чонгук, искренне желая донести это до Тэхёна, который только смотрит на него исподлобья и выгибает бровь. — Правда? — смех, которым сопровождается вопрос, глухой, а появившаяся улыбка не касается его глаз. — Так вот как, по твоему мнению, выглядит доверие? Чонгуку нечего на это ответить. Он тушуется и снова пытается не дать слезам вырваться. Пустота внутри от присутствия Тэхёна рядом заполняется тоской и виной, потому что он подвёл человека, которого полюбил всем сердцем, и даже не может признаться в этом вслух. Тонкий лёд треснет, как только три слова слетят с губ, и хоть внутри что-то подсказывает, что Ким ни в коем случае не станет кричать, не посмотрит с отвращением и не убежит, сказав, что между ними ничего не может быть, пятеро хёнов всё ещё находятся в этом доме. — Я сделал для тебя всё возможное в попытках донести, что ты — часть нашего ковена и поэтому можешь доверять нам, — говорит Тэхён, когда тишина затягивается. — А ты так и не смог понять, что это значит. Тэхён одаривает Чонгука ещё одним взглядом, неуверенный, есть ли ещё что-то, что он хочет сказать младшему, а когда со стороны друида следует только молчание, то решает оставить всё как есть. С тяжёлым вздохом фамильяр качает головой и лишь на секунду задерживает своё внимание на огромном количестве зелени справа от него; в карих глазах что-то сверкает и тут же потухает, а после он молча отворачивается и идёт к двери. Чонгук в ступоре продолжает стоять на месте, провожая широкую спину взглядом, и что-то иррациональное кричит в нём остановить Тэхёна и всё объяснить, потому что чувство грусти, ощущаемое им по связи ковена, заставляет чувствовать себя ещё отвратительнее, чем до этого. Вариант, что от него могут отказаться, но зато Ким и все остальные будут знать правду снова посещает голову, и под тихий скрип открывающейся двери тут же исчезает. Никто из них не ожидает увидеть Намджуна, занёсшего кулак для стука, и если Чонгук с широко распахнутыми глазами смотрит на удивлённого лидера, то Тэхён что-то говорит себе под нос, а после протискивается между ведьмой и дверным косяком, убегая в сторону лестницы на первый этаж. Витающий в воздухе дискомфорт и напряжение никуда не исчезает, только сгущается по мере того, как Намджун провожает Тэхёна, после снова поворачиваясь к стоящему посреди комнаты Чонгуку, не знающему, что сказать или сделать. Пойманный олень в свете фар, — Намджун не ошибся, когда однажды сравнил их макнэ именно с ним. Молчание абсолютно не помогает, но никто из них не спешит сдвинуться с места или что-то произнести. Намджун прекрасно замечает не очень хорошее состояние Чонгука, видимо, являющееся последствием недолгого разговора с фамильяром, и всё-таки придерживается какой-то концентрации, которую хватает для того, чтобы шагнуть в комнату и закрыть за собой дверь. Преобладание белого цвета в интерьере тут же бросается в глаза, как и обилие растений по правую стену от него. Намджун может ощущать колебания магии, исходящей от растений, и его собственный маленький сосуд внутри с ней бьётся о хрупкие стенки. Хоть Чонгук и должен был за полгода обжить эту комнату, всё-таки здесь сохраняется некий минимализм и слабое понятие беспорядка: макнэ оказался чистоплотным в какой-то степени. Намджун не уверен, что ему стоит вот так резко нарушать личное пространство, но Чонгук не говорит ничего против, пока лидер осматривается по сторонам и в итоге останавливается на поникшем друиде. — Личные проблемы? — глухо спрашивает Ким, а поймав вопросительный взгляд, кивает на закрытую дверь. Чонгук вытягивается в лице, пожимает плечами и кивает. Намджун не уточняет, по какой именно причине они с Тэхёном что-то не поделили, да и вариантов не так уж и много. Все сейчас в ковене озабочены лишь одной вещью, а фамильяр, будучи одним из самых чувствительных людей к таким изменениям, и подавно. Намджун знает почти всё о том, как чувствует себя Тэхён и что думает о ситуации с Чонгуком, ведь именно ему приходится уже какой день подряд по ночам выслушать сомнения Кима, как будто это он что-то сделал неправильно и во всём виноват. И это ведь не так, правда? Намджун уверен, что дело в другом; Чонгук ведёт себя так по другой причине, дело не в фамильяре. — Ты пришёл тоже кричать и злиться на меня? — спрашивает Чон. В голосе нет осуждения, если лидер решит поднять на него голос, как и другие до этого, то он имеет полное право так поступить. В конце концов, не то чтобы Чонгук не заслужил. Намджун грустно улыбается, когда друид смотрит на него, и качает головой. Он подходит ближе, так, чтобы между ними двумя ещё оставалось какое-то пространство с намёком, что Чонгук может вежливо отказаться и не быть тем, чей комфорт нарушен. На самом деле, младший знает, что его хёны никогда не смогут таким образом поставить его в неудобное положение; ему нравится, когда они близко, прикасаются к нему или сами охотно просят физического контакта. — Это что-то исправит? — спрашивает Намджун, после сам же отвечая на заданный вопрос: — Не думаю, что крики и негативные эмоции с моей стороны помогут тебе почувствовать себя лучше. Чонгук снова пожимает плечами, неуверенный. — Хёны ведь попытались, — бормочет он, опуская голову и рассматривая ковёр под своими ногами. Он мягкий и приятного серого цвета, его наверняка уже стоит постирать. Тишина со стороны Намджуна не долгая, но напряжённая и давящая. У Чонгука нет и вариантов того, что может сказать лидер. Не то чтобы он не понимает, о чём именно пойдёт разговор, но с чего Ким начнёт? Сначала отчитает, а потом снова попытается, как и все, узнать в чём дело? Или, может быть, сразу приступит к самому главному, ведь тянуть кота за хвост они уже устали. Чонгук нервничает ещё сильнее, когда представляет, что говорит Намджуну настоящую причину его странного поведения; понимает, что тот не одобрит его решение избегать их всех просто потому, что он там что-то выдумал себе. Водоворот эмоций затапливает с головой, и в нём трудно разобраться. Чонгук чувствует вину, грусть и злость одновременно: на себя или хёнов — не ясно. Старшие ни в чём не виноваты, но они снова продолжают толкать его к тому, к чему он не готов, пока сам Чон просто продолжает стоять на перекрёстке и не делает выбор. Он мог бы покинуть ковен, а мог бы признаться во всём и плевать, что было бы дальше, но в итоге? Ждёт чьей-то помощи, хоть и помогать ему некому, и беснуется из стороны в сторону, портя отношения с хёнами. — Прости за Чимина, — говорит Намджун, прерывая самокопание младшего. Чонгук поднимает голову и утопает в кофейно-карих глазах лидера, где плескается лишь нежность и искренние извинения. Друид мотает головой со словами: — Его нельзя винить. — Но его злость и недовольство не дают ему право срываться и требовать от тебя чего-то, — утверждает Намджун с серьёзностью на лице. Даже несмотря на то, что Чимин — его партнёр и должен считаться с ним, он всё равно защищает Чонгука. Младший от этой мысли слабо улыбается. Это немного приятно, хоть и нечестно по отношению к Паку. — Я вёл себя эти дни ужасно по отношению к вам, — признаётся вслух Чонгук, даже не скрывая очевидных вещей. В этот раз нет смысла отрицать. Намджун вздыхает и ничего не говорит. — Я понимаю, почему Чимин-хён и Тэхён-и злы, а Хосок-хён расстроен, и не буду говорить, что здесь нет моей вины. Намджун осторожно кивает, терпеливо слушает Чонгука, которому есть что сказать, и от предоставляющейся возможности выговориться младший слегка загорается. Лидер не станет делать поспешных выводов, пока полностью не разберётся во всей ситуации и не будет уверен, что смог посмотреть на неё с всевозможных сторон. Он уже знает, как выглядят поступки Чонгука со стороны всего ковена, и теперь готов выслушивать самого Чона. Друид сглатывает, бегает взглядом по открытому лицу Намджуна, цепляется за появившиеся ямочки на щеках при слабой улыбке и спускается вниз, уставившись в грудь мужчины. Легче говорить, когда не видишь сменяющиеся эмоции на лице собеседника, в которых так же может проскользнуть жалость или разочарование. Чонгук не хочет, чтобы Намджун был разочарован в нём. Он помнит, как в самый первый день был уверен, что Намджун — надёжный человек. Его авторитет и альтруизм не могли пройти мимо глаз, даже когда Чонгук был знаком с ним несколько часов. С тех пор многое изменилось: Ким уже не незнакомый для него человек, а близкий хён и тот, к кому он испытывает искреннюю заинтересованность романтического характера. Это должно менять положение дел, но на самом деле Чонгук не думает, что относится к Намджуну по-другому: меньше доверяет или сильнее боится в чём-то признаться. — Мне жаль, что всё так происходит, — признаётся младший, кивая самому себе. — Это всё начало накапливаться давно и… я не мог разобраться со всем, а вы… — он вздыхает, смущённый, что ему приходится говорить это. — Оказались рядом и в итоге слишком сильно волнуетесь обо мне, хотя этого правда не стоит делать, — Чонгук дуется, не удовлетворённый тем, как прозвучало сказанное, но это самое близкое к тому, что он испытывает. Намджун рядом тихо мычит. Понимает ли он, что сказал друид или нет — не совсем понятно, но Чон искренне надеется на первое. — Мне до сих пор сложно поверить во многое, что происходит с моей жизнью, а ковен всегда являлся… огромной её частью, понимаешь? — парень поднимает взгляд и ловит кивок Кима. — Не только моей, любой другой ведьмы, и нужно время, чтобы привыкнуть и… осознать. Я не то чтобы, — он делает паузу и грустно усмехается. — Не то чтобы не осознал это, но всё ощущается сюрреалистично. Я открываю глаза утром и не могу поверить, что всё ещё нахожусь в этом доме, в своей комнате и с… вами, — последнее слово он шепчет, снова пряча взгляд и ощущая, как Намджун прожигает его макушку своим. — Это плохо? — тихо спрашивает лидер, звуча заинтересованно и отчего-то расстроенно: более расстроенно, чем до сказанного Чонгуком. Друид хмурится и позволяет себе несколько секунд обдумать заданный вопрос. Вспоминая всё то, через что он прошёл за последние несколько недель — ответ не совсем удовлетворяющий. Кажется, тишина является для Намджуном согласием, на которое он никак не может повлиять. — Я чувствую, что устал и запутался, а ещё не уверен даже в завтрашнем дне, — прикусывая до боли губу, бормочет Чонгук, как будто это может о чём-то сказать Киму. — Наверное, в этом нет ничего ужасного, ведь у каждого случаются такие периоды, но… — мой почему-то длится чересчур долго. Он замолкает, надеясь, что до Намджуна и так дошёл смысл. — Я просто… — Чонгук вдыхает и выдыхает всей грудью, его руки взлетают и спешат прикрыть лицо, пока спина сгибается, а плечи напрягаются. Слова не хотят идти правильно, как будто рациональная часть мозга просто перестала думать, а верх берут только эмоции и уже упомянутая усталость. Тяжёлые верёвки, прицепленные к его плечам и таскающие на себе тот самый груз огромного вагона проблем, готовы вот-вот порваться, и Чонгук не знает, как это исправить. Станет ли ему легче, если он сейчас разревётся, как ребёнок? Или начнёт кричать на Намджуна? Что он вообще должен сделать, чтобы всё снова встало на свои места? Ему не хватает ощущения тёплых объятий Сокджина и низкого голоса Хосока, молчаливой поддержки и готовности просто побыть в тишине рядом, когда это нужно. Ему хочется, чтобы Тэхён снова обернулся вокруг его тела коалой и уткнулся в шею, издавая мурчание, переходящее в знакомый рокот. Кажется, если сейчас он окажется в мягкой постели Юнги и полностью утонет в перине подушек под медленную мелодию пианино, вдыхая еле ощутимый аромат одуванчиков, всё тут же встанет на свои места. Как будто та огромная пустота внутри будет чем-то заполнена, кем-то близким и родным, чьё лишь одно присутствие сделает вещи простыми. Намджун выглядит неуверенным и неспокойным, будто перед ним предоставлен самый сложный выбор в жизни: утешить Чонгука объятиями или попытаться обойтись только словами. Предполагая, что неожиданный тактильный контакт не будет воспринят слишком радужно, когда тот в таком подавленном состоянии, лидер пытается подобрать правильные выражения. Он видит, насколько Чонгуку трудно. Возможно, он не проводит рядом с макнэ столько времени, как Хосок и Тэхён, потому что занят почти так же, как и Джин в больнице, но трудно игнорировать постоянное присутствие грусти и подавленности по ковенским нитям. Они всегда там присутствуют: иногда в большей степени, иногда почти незаметно, если не искать её специально, но это всегда витает между ними. И каждый в ковене знает, что все эти эмоции, хоть и приглушённые, принадлежат только Чонгуку. Оно никогда не исчезает полностью, просто тускнеет на фоне чего-то другого; Хосок и Сокджин успели выразить свою озабоченность по этому поводу, и даже Чимин не сдержал тихого вопроса: «почему так?». У Намджуна нет ответа. Единственный, кто может сказать причину — это Чонгук. Молчаливый, недоверчивый и любящий всё скрывать Чонгук, которого за несколько месяцев не научишь открываться, когда почти большую часть своей жизни он только и делал, что закрывался в себе. Намджун, может, и обладает магией, но здесь даже она кажется бессильной. Он хотел бы избавить Чонгука от груза мыслей, которые наполняют его голову, помочь во всём разобраться и быть частью его жизни, однако понимает, что никто из ковена не может ею стать, если сам младший этого не захочет. И кто такой Намджун, чтобы настаивать на чём-то подобном? — В моей жизни нет ничего дороже моего ковена, — начинает Ким с грустью, которую тяжело скрыть, и смотрит на притихшего Чонгука. — Я всегда пытался помочь им всем, чем смогу, даже если, по сути, был бесполезен, и… — он хватает ртом воздух, выпрямляется и отворачивает голову в сторону, рассматривая невероятной красоты бутоны некоторых растений у стены. — Разница между тобой и ними в том, что… они всегда говорили, когда нуждались в этом. Чонгук прислушивается к словам Намджуна, сказанным аккуратно и боязно, будто опасается, что его неправильно поймут. И парень действительно не понимает, к чему тот всё это говорит. Он отнимает руки от лица и рассматривает всё тот же серый ковёр, пока на лице проступает непонимание и хмурость. — Я искренне верил, что однажды мы все сможем показать тебе настоящие узы ковена, в которых ты имеешь ту же значимость, что и остальные, — продолжает Намджун, делая недолгие паузы, чтобы приметить любую реакцию тела Чонгука, но тот остаётся неподвижным. — Я думал… ты сможешь довериться нам и попросить помощи, когда нуждаешься в ней, — он сглатывает, а мысль, наконец-то, приобретает чёткие границы, хоть макнэ так и не улавливает, к чему тот клонит. — Может быть, я ошибался. Чонгук произносит одними губами «что?», интересуясь скорее у самого себя, чем у Намджуна. Он стискивает челюсть и с абсолютно невинным, полным непонимания лицом поднимает голову, смотрит на сконфуженного и расстроенного лидера, чьи эмоции тоже легко прочитать. Он кажется не нервничающим, а в чём-то особо уверенным, но вместе с тем разочарованным. Почему? Разочарован Чонгуком? Собой? Ими обоими? — О чём ты… — тихо начинает Чонгук с широко распахнутыми глазами и чуть приоткрытым ртом. — Эти несколько месяцев были трудными для всех нас, — прерывает Ким, говоря мягко и неторопливо. — И если мы уже однажды сталкивались с пополнением в нашу семью, то ты… то, с чем тебе пришлось столкнуться, — выделяет он тоном последние слова. — Я могу лишь предположить, насколько тяжело было тебе, через что ты прошёл и испытал… Чонгук сглатывает; в горле пересохло, а язык прилип к нёбу. Намджун говорит вещи, которые он знает и так, даже не видит смысла отрицать, но всё это звучит, будто лидер подводит разговор к чему-то, что младшему точно не понравится. Это выражение лица, эта осторожность в словах и мягкий, успокаивающий тон: Намджун буквально всем своим видом кричит, что он боится, когда лёд под ним треснет окончательно. И ласка, которой одаривает ничего не понимающего друида, толкает Чонгука к краю, у которого он и так находится долгое время. — К чему ты клонишь, хён? — тихим, дрожащим голосом интересуется он. Намджун поджимает губы и отводит взгляд в сторону от оленьих карих глаз, невинных и искренних на пару секунд. Его собственные сверкают, когда он возвращает собственный взгляд обратно. Почему он вот-вот готов расплакаться? — Я же вижу, как тебе трудно в этом ковене, Чонгук-а, — тянет Намджун, и Чонгук готов утонуть в том океане сожаления, который исходит от старшего. — Твою частую отстранённость, то, насколько ты тихий в нашей компании, боишься лишний раз что-то сказать или сделать, и это не совсем нормальные вещи, понимаешь? — Чонгук приоткрывает рот, чтобы возразить сказанному, но лидер даже не предоставляет возможности, потому что знает, что все аргументы Чона имеют мало веса, когда настоящее расположение дел было как на ладони. — Ты продолжаешь закрываться, а теперь посмотри, что в итоге, — мужчина раскрывает руки в стороны, как бы говоря, что они буквально посреди этой неурядицы. — Ты избегаешь нас и не говоришь, в чём проблема. Чонгук понимает, откуда все эти мысли появились у Намджуна, и сковывающий всё тело страх начинает возникать и распространяться с необыкновенной скоростью. Не хочется верить, что лидер ведёт именно к этому, но всё в голове Чона так и кричит, что он не ошибается, и старший всего лишь оттягивает момент, чтобы произнести это вслух. — Может, тебе и правда стоит покинуть ковен на время. Слова слышатся как будто сквозь толщу воды, и они выходят приглушёнными, чересчур тихими; Чонгук не смог бы их уловить, не прислушиваясь. Сказанное достигает его осознания запоздало, медленно, и только лицо Намджуна, его двигающиеся губы и грусть на лице говорят, что младший ничего себе не выдумал. Ему действительно предложили уйти из ковена. Почему? Намджун устал от него? И хёны тоже? Его больше не хотят? Чонгук чувствует дрожь в кончиках пальцев и пощипывание в глазах; руки взлетают и хватаются за плечи Намджуна слишком резко, чтобы тот смог среагировать, но с губ слетает тихое: «ох», когда хватка усиливается. Парень начинает быстро мотать головой, прикусив до боли язык, чтобы отрезвить себя хоть на несколько секунд, и с нескрываемой паникой на лице произносит только умоляющее: — Нет, — его распахнутые карие глаза, сверкающие от выступивших слёз и утопающие в одной единственной эмоции — страхе — направлены на Намджуна. — Х-хён, пожалуйста, ты не… — дрожь в голосе пугает даже самого Чонгука, как и побелевшие костяшки на пальцах; лидеру наверняка больно из-за силы, с которой за него схватился друид. — Ты всё не так… п-пожалуйста. Намджун выглядит не менее паникующим и удивлённым, не ожидав такой эмоциональной реакции. Он хватает младшего за предплечья, удерживает на месте и успокаивающе лепечет: — Хэй, хэй, Гук-а, всё в порядке, тебе не стоит так волноваться, — глаза цепляются за скатывающиеся слёзы по покрасневшим щекам Чонгука, и Намджун мотает головой: — Нет, не плачь, милый, мы можем поговорить об этом, тебя никто не выгоняет, — видно, как он не находит себе места, пытаясь справиться с реакцией макнэ, но резкая волна злости накатывает на Чона по неизвестной причине. Это ведь его собственная вина, да? Намджун бы ни за что не предложил подобное, не будь он уверенный, что это единственный правильный способ решить проблему. Он подумал, что Чонгуку будет лучше вне ковена, если даже спустя столько времени младший не почувствовал себя по-настоящему счастливым здесь, а только позволил всему накапливаться и ухудшаться. Это же Намджун, в самом деле, и будь Чонгук хоть немного более искренним и откровенным с ним… расскажи он хотя бы в общих словах, что его беспокоит, то лидер бы ни за что не сказал этих ужасающих слов. Он заботится только о счастье Чона, и у него не было возможности посмотреть на ситуации с другой стороны, потому что Чонгук предпочёл молчать, нежели делиться с кем-либо из хёнов и просить помощи, хотя бы просто выслушать его. Получается, он снова во всём виноват? Он снова оступился и теперь пожинает плоды собственных решений: думает, что его выгоняют из ковена, потому что хёны больше не хотят его. — Я не хотел! — выкрикивает Чонгук, стискивая в кулак ткань чужой рубашки на плечах. Он зажмуривает глаза, а Намджун резко замолкает и замирает на месте, не ожидав подобного выплеска; макнэ никогда не поднимал голос. — Я не хотел, — повторяет он тише, хватая ртом воздух и не скрывая вырвавшийся всхлип. Грудь сдавило, а ноги вмиг ослабели, но жжение в глазах наконец-то ушло: крупные слёзы увлажняют покрасневшую кожу и цепляются за подбородок. Чонгук держит голову опущенной, не имея ни малейших сил посмотреть на Намджуна, лишь хвататься за него, как за последний якорь, и чувствовать себя немного приземлённым. — Я не хотел ничего из этого, хён, — договаривает младший, всхлипывая. — Простите меня, я просто глупый ребёнок, и… и делаю всем хуже, — ласковые прикосновения к запястьям и слабая попытка заставить Чонгука разжать пальцы на чужой рубашке побуждает парня так и поступить. Чонгук слепо следует за Намджуном, который перемещает его руки себе на талию. Это молчаливое приглашение, которым парень пользуется: скрепляет пальцы в замок на спине Кима и прижимается своей грудью к чужой. Он даёт волю новым слезам и не скрывает громкие, надрывные всхлипы, когда запах старых книг наполняет лёгкие, а мягкое поглаживание на затылке и полуобъятия окружают со всех сторон. Намджун никогда не был тактильным человеком, не выражал свою привязанность через прикосновения, как Тэхён или Хосок, но позволяет Чонгуку сейчас цепляться за него, вжиматься сильнее и издавать смущающие звуки на ухо. — Это всё стало т-таким сложным, хён, — продолжает парень, издавая водянистый звук из-за слёз. — Почему? Я-я не знаю, что мне делать, и… и это никуда не уходит, пожалуйста, — Чонгук прячет лицо в чужой шее, пачкая её. — П-пожалуйста, заставь это уйти, — он просит, даже не особо понимая, что именно имеет в виду под этим, но Намджун и не переспрашивает: продолжает гладить по голове и окружать своим теплом, позволяя выговориться. Чонгуку больно от ощущения сжимающейся груди и почти физической тяжести в её области, и от этого слёзы не прекращаются. — Я боюсь, что вы… возненавидите меня, а п-потом скажете никогда н-не возвращаться, — Намджун напрягается после этих слов, предпринимает попытку отстранить от себя младшего, чтобы удостоверить того в обратном, но Чонгук хнычет и не позволяет хёну даже сдвинуться с места, усиливая объятия с тихим мычанием. Лидер глубоко вздыхает, уставившись в стену перед собой и порываясь сделать всё возможное, чтобы успокоить Чонгука и больше никогда не слышать его рыданий и не видеть его слёз, которые приносят неимоверную боль. Он даже не знает, что должен сказать, чтобы того успокоить, и приходит к выводу, что тому просто нужно всё выплеснуть. Намджун здесь, рядом, и это всё, что имеет значение в данный момент. — Мы бы никогда… — тихо начинает Ким и тут же замолкает под громкое: — Ты не знаешь! — Чонгук повышает голос, вмиг напрягаясь всем телом, а после расслабляется. — Ты не знаешь, хён, — шёпотом повторяет он. — Никто из вас не знает, и я-я устал быть… неуверенным и-и бояться, ожидать самого наихудшего, — продолжает говорить, делая паузы для всхлипов и попытки вдохнуть больше воздуха. — Я просто хочу всё это… — Намджун ждёт около пяти секунд, чтобы Чонгук уточнил, что значит «это», но тот только продолжает говорить размытыми фразами: — Почему я не могу иметь это, как все в-вы? — Чонгук приоткрывает глаза, промаргиваясь сквозь пелену слёз, и рассматривает белую дверь перед собой, выглядывая из-за плеча Намджуна. Он не знает, хочет ли, чтобы сейчас кто-нибудь вошёл из хёнов и увидел перед собой такую картину, или лучше оставить всё это между ним и одним единственным старшим, избавившись от повышенного внимания и вопросов. Ему стыдно признаваться в срыве, который происходит с ним сейчас, но остановить поток слов, срывающихся с его губ, уже не может: — Я не заслуживаю этого? — спрашивает Чонгук, и вопрос не адресован Намджуну, возможно, это просто попытка рассуждать вслух. — Я что-то не так делаю, хён? Скажи, как это исправить, пожалуйста, я сделаю в-всё, что могу, но… п-почему я всегда здесь? — Намджун слышит ещё один громкий хнык и прикрывает глаза, не в силах больше терпеть это. Ему больно, и нет ни одной чёртовой догадки, о чём говорит Чонгук. Но он уверен, что это приносит младшему невероятную боль уже долгое время. — Просто скажи, что мы можем сделать для тебя, — просит Намджун, отрывая от себя хнычущего и прячущего лицо в его плече макнэ. Вид заплаканного Чона бьёт лидера в самое сердце, ему приходится проявить усилия, чтобы притянуть того обратно в объятия и продолжать успокаивать ласковыми прикосновениями ещё какое-то время, но разговор необходим так же, как и разрешение возникших проблем. Чонгуку стыдно, что он предстаёт перед хёном в таком виде, но ещё сильнее его волнует всё то, что сорвалось с его губ в эти прошедшие минуты отчаяния, грусти и злости одновременно. Он упрямо мотает головой и прикрывает ладонью рот, не позволяя особо громким всхлипам и жалобному скулению разлететься по комнате, которая, кажется, и так давит своими стенами на него. Намджун игнорирует свои собственные слезящиеся глаза и делает глубокие вдохи и выдохи, пытаясь не терять самообладание. — Что угодно, Гук-а, — дрожащим, находящимся на грани срыва голосом умоляет Намджун, и что-то внутри Чонгука разбивается на мелкие частицы. — Я просто хочу, чтобы вы любили меня, — шепчет парень, поднимая голову и встречаясь взглядом с лидером, который вздрагивает от водоворота эмоций, что присутствует на дне зрачков карих глаз. — Н-никогда не просил о большем, — добавляет следом, решив тонуть в этом с головой. Намджун сжимает челюсть и бегает глазами по его лицу в поисках ответов, но приходит только в недоумение, мотая головой со словами: — Я не понимаю, — признаётся он. — Мы же правда любим тебя, — Чонгук прикусывает губу, и слёзы выступают с новой силой, стоит ему понять, что Ким не до конца осознаёт всю глубину сказанного. — Мы готовы позаботиться о тебе, только позволь нам, пойди к нам навстречу, говори с нами, и я уверяю тебя, мы дадим тебе всю любовь, которую ты заслуживаешь, — обещает Намджун, и младший верит каждому ему слову, потому что знает своих хёнов: они не могут по-другому. И всё же… Грустная улыбка украшает его губы, когда слёзы застилают глаза, и лицо лидера становится размытым; у Чонгука нет возможности увидеть чужую палитру эмоций, когда он выдыхает слова, которые через минуту делят его мир на «до» и «после». Второй раз за несколько месяцев. — Это не та любовь, х-хён. Чонгук не хотел заводить об этом разговор, потому что прекрасно знал одно: у него нет сил удерживать стены вокруг себя, когда дело касается кого-то из хёнов. Ему было прекрасно известно, что, в конце концов, самая пугающая фраза будет произнесена вслух им же самим, и это то, что и произошло в итоге. Будучи слабым, плачущим и пережившим маленький срыв в объятиях Намджуна, Чонгук сказал то, что держал в себе огромное количество времени, и страх не ждёт никакого другого сигнала, чтобы полностью завладеть разумом младшего. Чонгук отшатывается от Намджуна резко, словно от раскалённого железа, и отступает по мере того, как непонимание и тысячи вопросов вспыхивают на лице лидера, протягивающего руки к нему навстречу. Он расправляет плечи, видя перед собой закрывающего лицо ладонями Чонгука, но за несколько секунд не может правильно сформулировать мысль, а когда промаргивается, то уже не успевает ничего спросить или уточнить. Младший срывается с места с горящим изнутри горлом и громко крошащимся на мелкие кусочки сердцем, которое оставляет где-то у своих ног, резким движением открывая дверь и спотыкаясь о порог, когда ступает в никогда не казавшийся таким длинным коридор. Он хочет спросить себя, почему всегда куда-то бежит. Почему его ноги до сих пор не стёрлись от бега, а лишь иногда дрожат и побаливают, ведь каждый раз он осознаёт, что снова сбегает. От кого? Зачем? Есть ли в этом какой-то толк? Неужели он правда думает, что сможет решить этим все свои проблемы? По крайней мере, ещё никто не решался бежать за ним. Намджун лишь предпринимает попытку, когда громко кричит его имя. Его голос где-то далеко, Чонгук лишь краем уха цепляется за него, пока в голове стучит набатом собственный учащённый пульс, и лишь приглушённые мысли усиливают страх во всём теле. Ему становится некогда заботиться о своей безопасности, когда он перепрыгивает несколько ступенек и чуть не падает лицом вниз, и ему абсолютно плевать на недостаток воздуха в лёгких, всё равно хватая ртом кислород. На слёзы, пачкающие его щёки уже второй раз за последние полчаса, сил обращать внимания тоже нет. Его единственная цель — входная дверь, ведущая вон из этого дома, подальше от Намджуна, которому он признался в самом сокровенном, и подальше от всего ковена. Лучше уйти самостоятельно, чем быть выгнанным людьми, которых любит. Чонгук знает, что обязательно встретится с кем-то внизу, потому что ещё недавно они ужинали. Он бросается к обуви, находит свою пару и надевает их, когда слышит обеспокоенного Хосока: — Чонгук? — он глядит на отчаяние и скорость, с которой Чонгук засовывает ногу в ботинки, и делает шаг к нему. Друид вздрагивает всем телом от количества обеспокоенности и нежности, которое слышит в одном только своём имени, и глушит очередной всхлип. Он знает, что Сокджин и Чимин с Юнги тоже где-то там, сидят за столом и наблюдают за ним. Времени думать об этом и уж тем более что-либо говорить — нет. Чонгук резко оглядывается на лестницу и одновременно с этим слышит требовательный голос Джина: — Что происходит? Ты плачешь? — он отодвигает стул с тихим скрежетом и встаёт, но младший хватает свои ключи с тумбочки и куртку, даже толком её не надевая, просто держа за капюшон. Фигура Намджуна появляется на лестнице в тот же момент, как Юнги произносит тихое: «что такое?». Чонгук не может даже бросить взгляд на хёнов в последний раз или ответить на любой из заданных вопросов, и ему так жаль, что они видят его сбегающим из дома. Что скажет им Намджун? Расскажет ли, что Чон признался в своей любви к ним всем? Может, лучше пусть лидер подумает, что Чонгук принял его предложение уйти из ковена на некоторое время? Он хочет рассмеяться от этой мысли: навсегда звучит куда более вероятно. Чонгук втягивает пряный запах, витающий по первому этажу, в последний раз, прежде чем кинуться к входной двери и выбежать из дома под громкое: «Чонгук!» от Намджуна. Его разбитое сердце так и остаётся лежать на полу в той злосчастной комнате.

****

Чонгук не думал, что вернётся в эту квартиру так скоро, но вот он здесь: дрожащими руками вставляет ключ в дверь и заходит внутрь, встречаемый темнотой. Даже из прихожей видно, что она всё такая же пустая и никем не обжитая. Парень тянется к выключателю и тут же морщится от резко вспыхнувшего света, бросая ключи на зеркало. Всю дорогу, что бежал до квартиры, он сжимал в руках куртку и не нашёл времени накинуть её хотя бы на плечи, и как итог — продрог до костей из-за осеннего холодного ветра и низкой температуры. Чонгук не чувствует рук и ног, управляет телом на автомате, когда снимает ботинки, закрывает дверь и проходит вглубь квартиры. Он пустым взглядом осматривает старый диван в маленькой гостиной, оглядывается по сторонам и только потом с раскалывающейся от боли головой движется в сторону своей спальни. Он толкает дверь и почти сразу же садится на кровать, довольно жёсткую и неудобную по сравнению с той, что была в доме ковена. Его телефон заряжен лишь наполовину, и, покопавшись в тумбочке слева, Чонгук с малой долей радости находит старое зарядное устройство. Несколько месяцев назад, переезжая в ковен, он взял одежду и вещи первой необходимости, но забирать абсолютно всё тогда не видел смысла. Наверное, что-то уже тогда подсказывало ему, что придётся сюда вернуться через какое-то время. Смотря на экран телефона и яркие «23:26», Чонгук усмехается. Звук выходит тихим и влажным из-за слёз и соплей, и он признаётся, что это немного отвратительно. Чонгук тянется рукой к своему лицу и стирает влагу с щёк, удивляясь, что у него ещё остались силы плакать. Боль в животе появляется и исчезает, намекая, что было бы неплохо поесть. Чёрт, он не ел почти весь день, и холодильник явно пустой. Чонгук откидывает голову и рассматривает потолок. Желания идти в магазин нет, как и сил двигаться. Ему хочется просто лечь спать и забыть несколько последних часов, перестать прокручивать снова и снова разговоры с Хосоком и Чимином, а чуть позже с Тэхёном и Намджуном. Удивительно, но ему удалось поссориться с четырьмя хёнами за полдня. Если бы он не сбежал, а остался и спустился вниз, смог бы побить этот «рекорд»? Мысль вызывает странное, мазохистское желание проверить. Хотя, в конце концов, это просто глупая проекция эмоций и не больше. Пару секунд спустя приятное покалывание на кончиках пальцах даёт о себе знать в самый неожиданный момент, как и пульсация в районе солнечного сплетения. Чонгук хмурится и поворачивается к дверному проёму. С этого ракурса нельзя увидеть даже кухонный стол, что уж говорить обо всей кухне, но именно оттуда поступает слабый, умоляющий зов. Парень встаёт на ватных ногах и выходит из комнаты, сворачивая направо, пока не понимает, в чём причина. — Ох, — на выдохе срывается с губ Чонгука, которую он тут же прикусывает и сокращает оставшееся расстояние до подоконника. Ведьма нежно прикасается к сухим, бледным листьям растения, осматривая потускневшие, почти опадающие бутоны цветка. Яркие розово-фиолетовые фонарики фуксии уже не настолько красивые, какими их помнит Чонгук, когда только покупал эту малышку в конце лета. Она впадает в спячку на зимний период, и о ней никто не позаботился должным образом, потому что глупый Чонгук забыл её забрать в дом ковена, когда уезжал. Он ловит отголоски вины и чужих страданий всё то время, что бегает за водой. Он ругается про себя, недовольный, что в этой квартире у него почти ничего нет для ухода за растениями. Сокджин часто помогал ему очищать воду от солей кальция и магния, чтобы цветы смогли наслаждаться более мягкой, слабокислой водой, но сейчас стихийника поблизости не наблюдается. Чонгук мягко шепчет фуксии, которая возмущается по поводу поливки жесткой, водопроводной водой, немного потерпеть и простить его. — Мне придётся отрезать твои листья и побеги, милая, — говорит с сожалением в голосе, когда мягко проводит по ним пальцами, а те почти никак не реагируют. На зимний период их в любом случае нужно будет отрезать, чтобы не спровоцировать развитие болезней, но даже так фуксия возмущается, и Чонгук прекрасно её понимает. — Ты же не хочешь заболеть, да? — спрашивает он, а после хихикает и улыбается. — К весне ты снова зацветёшь, лепесток, я обещаю. Следующие десять минут Чонгуку пришлось тщательно подрезать всё ненужное и игнорировать свою неустойчивую магию, которую фуксия каждый раз беспокоила, если ей было больно. В основном она лишь баловалась и капризничала, что вполне простительно. Парень тратит резерв своей магии, подпитывая цветок хоть какой-то энергией, чтобы та смогла найти хотя бы силы на впитывание воды из почвы. Это выматывает его, но через пятнадцать минут со слабой улыбкой откладывает ножницы в сторону и остаётся доволен проделанной работой. Ему приходилось справляться и не с такими проблемами, учитывая, за сколькими растениями Чонгук заботился в ковене. Улыбка на губах исчезает за секунды, когда он думает об этом: что хёны будут делать с его цветами? Вещами? Комнатой в целом? Ему придётся возвращаться, чтобы забрать их? Но как это сделать, чтобы не наткнуться на старших? Это невозможно, по крайней мере, потому, что Чимин всегда дома, как и Хосок большую часть времени. Чонгуку всё равно придётся поговорить с ними, если они, конечно, захотят. Если у них не будет желания даже посмотреть в его сторону… ведьма прочищает горло и промаргивается, резко убирая в ладонь ненужные побеги и листья, а после выбрасывая в рядом стоящую мусорку. Возможно, он испортил за несколько минут самое ценное и дорогое, что могло быть в его жизни. Как бы там не распорядилась судьба, в которую парень не верил, было подло с её стороны делать так: сначала показать, что значит иметь семью и прекрасных хёнов, а после резко забрать всё это. И почему? Чонгук просто не смог держать свой рот закрытым, как и сердце. Был ли у него вообще шанс не упасть в них? Ведьма качает головой, последний раз лаская оставшиеся лепестки фуксии, и берёт горшок в руки. Он направляется в спальню и ставит её на потрёпанный комод у стены. Температуру в комнате приходится слегка повысить для комфорта растения, и она отзывается на это лёгким поднятием стебельков. — Завтра я схожу и куплю всё, что тебе понадобится для хорошей спячки зимой, — обещает парень, с тяжёлым вздохом опускаясь на кровать. Полупустой резерв магии даёт о себе знать в виде усталости и сонливости, а учитывая все эмоциональные горки, через которые Чонгуку пришлось пройти, неудивительно, что подушка и одеяло кажутся как никогда привлекательными. Он просто надеется, что проспит весь завтрашний день, а всё случившееся сегодня — один большой кошмар. Проснётся ли он завтра в тёплых объятиях Тэхёна? Он хотел бы снова съесть на завтрак оладьи Сокджина с кленовым сиропом и получить порцию утренних поцелуев в макушку от Хосока. Можно ли ему никогда больше не просыпаться? За ночь оперенье подушки стало не таким мягким, как вчера вечером, когда Чонгук опустил на неё свою голову и почти сразу же заснул, игнорируя боль в висках. Ему сложно открыть глаза первые несколько мгновений, поэтому позволяет себе полежать и осознать, где он и что происходит. Состояние такое же, как в первые дни простуды: температурит, болит голова, по горлу прошлись наждачкой, а конечности ватные. Возможное, ему не стоило вчера так сильно и долго плакать, ведь теперь у него наверняка обезвоживание, и тянущее чувство в животе от голода тоже никуда не пропало. Никто не пришёл к нему ночью и не накормил, к сожалению. Весь этот ворох мыслей проскальзывает в не до конца проснувшемся разуме за секунды, которые проходят между громким звонком во входную дверь. И именно он побуждает Чонгука приоткрыть глаза и уставиться на однотонные обои стены напротив его кровати. Сейчас явно не ранее утро, может быть, за полдень, и нет никого, кто решил бы к нему наведаться. Хозяин квартиры? Соседи? Чонгук не помнит, что вчера шумел или как-то беспокоил живущую напротив семейную пару, а платил за съём день в день, несмотря на то, что не жил здесь. Парень садится на кровать с тихим хныканьем от резкого укола боли, и только может представить, насколько отвратительно он выглядит. Опухшее лицо, красные глаза и полное нечто из сальных волос. Ему стоит сходить в душ, а не шлёпать босыми ногами по холодному полу в направлении входной двери, не имея ни единого предположения, кто же там. В зеркало Чонгук, всё-таки, бросает взгляд и тут отворачивается в отвращении: сначала выгнать нежданных гостей, а после срочно в ванную на следующие полтора часа. Очередной звонок сотрясает черепную коробку в момент, когда Чонгук уже тянется к замку и поворачивает его два раза влево. Он клянётся себе, что в следующий раз будет смотреть в глазок, прежде чем кому-то открывать. По крайней мере, у него было бы время подумать, готов ли он встречать стоящих у порога его квартиры Юнги и Чимина. С орущим мужчиной средних лет он справился бы куда лучше, нежели с двумя хёнами, которые явно пришли к нему с не самыми лучшими намерениями. Чонгук знает, что его глаза снова превращаются в два огромных блюдца, хоть до этого они были похожи на две красные, опухшие щёлочки. Зубы стукаются друг о друга с громким, неприятным звуком, а по мере того, как его челюсть сжимается, парень думает, что что-нибудь так точно отколется. Он сжимает ручку двери всё сильнее и сильнее, пока боль не отрезвляет; хёны продолжают молча смотреть на него, и только на лице Чимина мелькает странная грусть. — Пустишь? — спрашивает низким голосом Юнги, приподнимая бровь. Он не выглядит злым, его ладони не сжаты в кулаки, да и с осунувшимся лицом не выглядит, будто пришёл драться. На самом деле, Чонгук знает, что Юнги бы никогда не поднял руку, тем более на члена ковена. Эта мысль, впрочем, совсем не успокаивает друида. Чонгук осматривает Мина на наличие ещё каких-то подсказок, которые бы сказали ему, что эти два хёна делают здесь, но ничего такого не находит. Уложенные чёрные волосы с пробором на левую сторону, мягкие и пушистые на вид, как и всегда, длинное чёрное пальто, расстёгнутое на две верхние пуговицы, а под ним белая водолазка с высоким горлом. Юнги не интересовался модой и вовсе не спешил ей соответствовать, но по какой-то причине он прекрасно подбирал аутфиты и выглядел в них лучше, чем просто хорошо. Кошачьи карие глаза устремлены на топчущегося Чонгука, не спешащего отвечать на вопрос или впускать нежданных гостей, потому что, в общем-то, он и правда не собирается этого делать. Мягкое покашливание со стороны Чимина заставляет Чонгука вздрогнуть и устремить взгляд на него: скромно улыбающегося, но с долей грусти и сожаления. Почему фамильяр такой поникший и неуверенный? Друид назвал бы его даже виноватым. Чимин поднимает руку и машет ему в приветствии, сразу же скорчившись от осознания, насколько по-глупому это выглядит в данный момент. — Выглядишь дерьмово, — снова подаёт голос Юнги, который решает провести собственной осмотр Чонгука, выглядывающего из дверного проёма. Младший на это морщит нос и думает, что это довольно очевидный факт. Парень сглатывает и смотрит куда-то под ноги Юнги, и после некоторого молчания Мин предпринимает попытку сделать шаг вперёд. Чонгук тут же хватается за дверь и закрывает её, давая чёткий отказ. Спиритист одаривает его слегка удивлённым взглядом, а вот Чимин позади понимающе хмыкает и решает рассмотреть лестничную площадку и лампочку на потолке. Чонгук смущён и не знает, должен ли что-то сказать, но и стоять в тишине как-то неуютно. Быть честным, просто присутствие двух хёнов доставляет ему огромный дискомфорт и страх, из-за которого друид начинает сильнее потеть, а пальцы рук — дрожать и хвататься за дверь, будто она может его от чего-то спасти. Она не больше, чем маленький барьер между ним и старшими. — Вообще-то, — начинает Чонгук и ненавидит себя за то, насколько сиплым звучит его голос, будто вот-вот сорвётся или пропадёт вовсе. Ему приходится громко прокашляться и игнорировать боль в горле. — Н-нет, я… не хочу впускать вас, — он пытается спрятаться от прожигающего взгляда обоих пар глаз, но понимает, что это физически невозможно. Юнги молчит и просто смотрит на Чонгука, прикрывающего лицо сальными, спадающими волосами. Чимин кладёт свою ладонь на плечо Мину и крепко сжимает: напряжённые плечи старшего тут же расслабляются. Они переглядываются и не понимают, что должны ещё сказать или сделать, потому что войти без разрешения у них нет никакого права, однако и уговорить Чонгука, когда тот в таком состоянии, тоже предвещается возможным. — Вам лучше… — решает продолжить Чон, почти выдавливая из себя эти слова силой. — Уйти, — он произносит это слово так тихо, что, не будь у Чимина острого слуха и не стой Юнги близко к младшему, они не смогли бы его услышать. И по ним обоим абсолютно точно можно понять, что они не собираются принимать предложение друида. — Нам нужно поговорить, Чонгук, — говорит Юнги, решив больше не увиливать и побыстрее заверить младшего, что кричать и бить его точно не собираются. Чонгук вздрагивает и поджимает губы. Чимин издаёт тихий шипящий звук позади от боли по ковенским связям, пока Мин стойко игнорирует это и вздыхает на полууверенный ответ ведьмы перед собой: — Нам не о чем говорить, — твердит Чонгук. — Разве вам вчера не всё рассказали? — в его взгляде, устремлённом на хёнов, теперь присутствует резко появившаяся злость, направленная на кого угодно, но точно не Чимина и Юнги. Они это знают. И Чонгук тоже. — Просто… скажите, когда я смогу забрать свои вещи и… Он не успевает договорить, как Юнги оказывается прямо перед ним: опирается на дверь рукой и наклоняется к нему настолько близко, что дыхание друида застревает в носоглотке. Карие глаза всё такого же кофейного цвета, каким он их и запомнил, только теперь в них плещется что-то ещё, вязкое, как патока. Чонгук облизывает пересохшие губы и может думать лишь о том, каким, чёрт возьми, жалким он сейчас выглядит: даже не может дать отпор, будучи ослабленным эмоционально и физически с растраченным резервом магии. — Ты не пойдёшь никуда забирать свои вещи, Чонгук, — говорит Юнги и останавливает всякие порывы младшего возразить. — Сейчас ты позволишь нам войти и позаботиться о тебе, потому что выглядишь не самым лучшим образом, а потом мы поговорим, потому что нам есть что обсудить, — его тон твёрдый, но вместе с тем выражение лица невероятно мягкое и ласковое. Он всеми силами пытается донести до Чонгука, что всё сказанное — правда. Это необходимо для них всех, для него в первую очередь. Чимин позади ловит его взгляд и улыбается уголками губ, пытается поддержать и удостоверить, что они пришли «с миром». Чонгук не знает, как эти двое могут быть сейчас такими спокойными. Как вообще смогли заявиться в его квартиру, когда всего несколько часов назад он признался, что влюблён в их парней. Есть ли у Юнги и Чимина какой-то скрытый мотив? Может, они и правда пришли поговорить с ним? Сказать, что его чувства неправильные, и им нужно решить, что делать, потому что Чонгук не может уйти из ковена, но и рушить чужие отношения тоже отвратительная идея. Рациональная часть мозга прекрасно понимает, что это всё не имеет смысла. Его хёны не такие плохие люди, чтобы так поступать. Да, ситуация ужасная и запутанная, и выкинуть Чонгука из этого уравнения легче, чем его решить и позволить ему остаться, но за несколько месяцев ему удалось понять, насколько его хёны удивительные личности. Он знает, что Намджун вчера не врал, когда говорил, что они готовы дать ему всю любовь, которую он заслуживает; готовы позаботиться о нём и утопить в море ласки, потому что это то, что они делали почти с самого начала его появления в семье. Даже учитывая Юнги и Чимина, которые, кажется, поменялись местами с остальными и теперь стоят перед ним и просят просто поговорить. Разговор, думает Чонгук, не всегда может помочь решить проблемы и во всём разобраться. Что бы там не говорил Намджун, но слов бывает недостаточно. С другой стороны терять друиду абсолютно нечего. Он потерял всё уже вчера, в своей комнате, признаваясь Намджуну, вдыхая запах старых страниц книг, и сбегая после. Если ему снова придётся пройти через тот же ад, что и несколько часов назад, то пусть так и будет. Юнги и Чимин, по крайней мере, поймут, насколько ужасной была идея приходить сюда. Чонгук открывает дверь и отходит в сторону, пропуская две фигуры в квартиру и закрываясь на всё тот же замочек. Хёны копошатся всего минуту, раздеваясь, и парень решает не ждать их, а вернуться в свою комнату и проверить фуксию. Она реагирует на его магию слабо, обессиленная и наполовину вошедшая в спячку. Чонгук с грустью наблюдает за поникшим цветком и присаживается на кровать, будто ожидает приговора. Никакой смертной казни, в общем-то, ему не светит. Чимин входит в его комнату со стулом в руках, который позаимствовал с кухни, и ставит его прямо напротив сидящего Чонгука, который поднимает на него взгляд и тут же опускает обратно. Тихий звук копошения сопровождается тихим «блять» от Юнги, и уже через секунду тот тоже присоединяется к их тишине. — Выдерживать драматическую паузу я не буду, поэтому давай начнём сразу и с самого начала, — говорит Мин. Он встаёт рядом с сидящим на стуле Чимином и смотрит на Чонгука, пытающегося стать меньше, как это обычно бывает в подобные моменты. Чимин толкает Юнги и шипит на него, выражает недовольство, которое спиритист проглатывает и закатывает глаза. Он кивает в сторону молчаливого друида, как бы говоря, что, если фамильяру что-то не нравится, то пусть сам предпримет попытку начать беседу. Чимин закусывает губу и поворачивается к Чонгуку, сам не зная, с какой стороны подойти. Младший уже не выглядит заряженной бомбочкой, готовой вот-вот взорваться, потому что вчера его срыва уже хватило. От лидера что-то вытащить было почти невозможно, поэтому Чимин и Юнги пришли к Чонгуку лишь с малым представлением о произошедшем. Ну, кроме того, что Чонгук, вроде как, влюблён и скрывал свои чувства невероятно долго. — Может, лучше сходишь для начала в душ? — предлагает тихо Чимин, пытаясь поймать опущенный взгляд ведьмы. Тот хмурится и пожимает плечами, но вслух не отвечает. Юнги рядом вздыхает и прячет лицо в ладони: обессиленный и потерянный. — Чонгук, — более твёрдо зовёт друида Пак. — Мы не будем начинать разговор, пока ты в таком состоянии, абсолютно не собираешься нас слушать или хотя бы попытаться выслушать. Чонгук играется со своими пальцами, хватается за подол кофты, которую так и не поменял на ночь. Боже, он спал в уличной одежде, потому что в этой квартире нет никакой другой, он потный и весь грязный, и ему нужно поговорить с хёнами на одну из самых важных тем в его жизни. Чонгук не должен был в таком состоянии встречать Юнги и Чимина. — Вам правда… — неуверенно начинает Чон, подняв взгляд на старших, — есть, что сказать насчёт этого? — его интерес искренен, но с каплей непонимания. Если его хёны считают, что ещё что-то осталось, то хорошо. Юнги играет желваками, скрещивает руки на груди и обдумывает что-то, пока Чимин мягко кивает с нежным выражением лица. Нет ни капли злости, раздражения или ненависти, что лились из него вчера, когда Чонгук вернулся с работы. Видеть вину и такую огромную, необъятную ласку с его стороны ведьма не привык, поэтому слегка теряется и не знает, как реагировать. Он решает ответить слабой, дрожащей улыбкой, и Чимин вмиг вспыхивает, как лампочка. Он и Чонгук теперь поменялись местами, как иронично. — Может быть, мы не самая лучшая кандидатура, чтобы говорить с тобой сейчас, но больше особо никто и не вызвался, — делится своими мыслями Юнги. Чонгук хмурится и открывает рот, тихо произнося «а». — Их можно… — начинает Чон, чтобы согласиться с решением старших, но Чимин тут же прерывает его уверенным тоном, прерывая на корню любые самоуничижительные мысли макнэ. — Это не поэтому, — Чонгук вздрагивает и смотрит на фамильяра, спешащего объясниться и успокоить друида. — Это не потому, что они не хотят или ненавидят тебя, они просто… — он делает глубокий вздох. — Просто не уверены, что могут сделать это правильно. Правильно… поговорить? Чонгук не совсем понимает, что Чимин имеет в виду, он вообще ничего не понимает, если быть честным, но в очередной раз удостоверяется, что эти двое хёнов пришли не говорить ему, какой он ужасный и отвратительный. Пак наоборот стал каким-то чересчур заботливым по отношению к Чонгуку. Это приятно, хоть и непонятно; так вот как забота Чимина ощущается? Так тепло и… особенно. — Ты вылетел вчера из дома, а за тобой и Намджун, — подаёт голос Юнги снова. Чонгук сжимает руки в кулаки при упоминании лидера. Казалось бы, слёз уже давно не осталось, но глаза снова начинает пощипывать, стоит воспоминанию о том разговоре всплыть. Тот ласковый тон Намджуна, его шок на лице и попытка ухватиться за Чонгука, когда он отшатнулся. — И надо было сразу понять, что мы ничего не сможем из него вытащить, кроме того, — Юнги беззлобно усмехается, — что ты, вроде как, влюблён в них четверых. И вот на этом моменте Чонгук хотел бы встать с кровати и просто уйти принимать душ. Не совершить ещё один побег, вовсе нет, просто взять нужную паузу в этом разговоре и тщательно обдумать, что ответить и как вообще реагировать. Слёзы здесь уже ничему не помогут, от них и вчера было мало толку, сегодня он выглядит как человек в двухнедельном запое и не больше. Поэтому Чонгук молчит. Смотрит в глаза Юнги, который на этот жест приподнимает бровь, так изящно и плавно, что может быть неким намёком на последующую волну злости и негодования, но в итоге тишина просто продолжает протекать между ними тремя. — Ты не спешишь отрицать, — спокойно отмечает Юнги. Чонгук стойко удерживает зрительный контакт, хоть и чувствует, что у него недостаточно сил, чтобы долго это продолжать. — Значит, Намджун правильно понял твои слова. Чимин на стуле рядом горбится и располагает ладони на своих коленях, не зная, куда их деть. Чонгук смотрит на него и думает, трудно ли хёну слышать такое. Будь он на месте Юнги или Чимина, то как бы он отреагировал, узнай, что какой-то мальчишка влюблён в его парней, с которыми уже несколько лет в отношениях? Попытался бы разобраться? Пришёл бы к этому мальчишке домой и вёл бы сейчас спокойно разговор, как поступают эти двое? И ведь Чонгук знает, что нет. Скорее, предпочёл остаться в стороне с надеждой, что всё решится само собой. Юнги и Чимин, впрочем, понимают, что «само собой» не получится. — Мне жаль, — шепчет Чонгук, привлекая внимание обоих мужчин. Он ёрзает на месте, когда те молчат, а на их лицах мелькает странная эмоция. — Я имею в виду, мне правда… извините меня, я не хотел, чтобы всё вышло таким образом. Если бы я мог это исправить, то… — он запинается, мотает головой и не знает, что именно «то». Чимин подрывается со своего места, что даже Юнги вздрагивает от испуга. — Почему тебе жаль? — спрашивает Пак. — Тебе жаль, что ты влюбился? — уточняет он, и Чонгук спешит кивнуть пару раз. Он не пропускает грустный вздох со стороны фамильяра и такое же тихое: «чёрт» от спиритиста. — Но ни одному человеку не под силу контролировать свои чувства, Чонгук, так почему… — Но я даже не пытался! — прерывает своим восклицанием друид, смотря в широко распахнутые глаза Чимина. Он понижает свой голос, продолжая: — Может быть, если бы я попытался что-то сделать, или… или сказал вам, то сейчас… — Всё могло быть куда хуже, — договаривает Юнги, качая головой. — Ты не знаешь, что тогда было бы, и с влюблённостью нельзя «бороться», — объясняет старший Чону, как маленькому ребёнку. Чонгук притихает, сглатывая и робея. — Её нельзя «контролировать», и ты на себе уже испытал это, — он выдерживает короткую паузу. — Да и ты уже сказал нам, если так подумать. Чонгук краснеет и издаёт визгливо-хнычущий звук, спрятав лицо в ладонях и зажмурив глаза. Почему эти хёны спешат каждый раз напомнить про его ошибку? Несмотря на это, в тоне Юнги так и не появляются злость или ненависть, скорее, что-то такое… дразнящее, подшучивающее. Они смеются над ним? Он выглядит в их глазах глупым, признавшись в симпатии Намджуну? Может, не стоит копать так глубоко; Юнги и Чимин до сих пор не сказали ни одного плохого слова в его сторону, даже не оскорбили. — Почему вы не злитесь на меня? — глухо спрашивает Чонгук, посчитав, что по-другому никак ему свой интерес не унять. — Разве вы не должны сейчас ругаться на меня, проклинать и всё прочее по списку? — он выглядывает сквозь пальцы на усмехающегося Чимина перед собой и поджимающего губы Юнги. Кажется, с этого момента и начинается тема, которую они оба так сильно хотели поднять с самого начала. Именно об этом и говорит Пак, открыто смотря на опускающего обратно на свои колени руки Чонгука. — Об этом нам как раз-таки и стоит поговорить, — Чимин поворачивается к Юнги и поднимает голову, чтобы установить зрительный контакт с молчаливым спиритистом. Чонгук переводит взгляд с одного на другого, наблюдает за этим коротким разговором, после которого Мин вздыхает и коротко кивает, с чем-то соглашаясь. Чимин со вздохом возвращает внимание на макнэ. — Мы пришли к тебе, чтобы сказать кое-что, дабы после не возникло ещё больше проблем, чем уже. Чонгук склоняет голову к плечу, выдавая своё непонимание происходящего, не улавливает намёка. — Вы выгоняете меня?.. — предполагает он тихо, не договаривает вопрос, потому что самому страшно произносить подобное вслух; всё ещё не хочется думать, что его и правда могут лишить ковена… этих шестерых хёнов, ставших ему ближе всех. Чимин наклоняется вперёд резко и неожиданно, кладёт свои ладони поверх ладоней Чонгука, крепко сжимая их. Они тёплые, проскальзывает мысль в голове младшего, когда он смотрит в распахнутые карие глаза фамильяра и улавливает каждый моток головы, сделанный почти в панике. Почему Чимин так взволнован и обеспокоен? Разве не он с самого начала был не рад появлению Чонгука? Парень клянётся, что он и Юнги одни из тех, кто со стопроцентной уверенностью не хотел мириться с его наличием в ковене. И хоть с того дня их отношения улучшились, став не такими натянутыми, резкое изменение в Паке слегка пугает и вызывает вопросы. — Нет, — восклицает Чимин и морщится от громкости своего голоса. — Нет, — добавляет он тише и спокойнее. — Никто не будет тебя выгонять, Чонгук, забудь об этом. Никто даже не думал о таком, господи, как ты мог… — ему приходится замолчать при виде недвигающегося донсена. Руки, к счастью, он не убирает, и продолжает говорить, смотря Чону в глаза: — Вчера нам пришлось обсудить всё… случившееся. И, — Чимин бросает короткий взгляд на Юнги, который предпочитает смотреть куда-то в сторону, — я и Юнги-хён решили, что лучше об этом скажем тебе мы, ведь являлись одними из самых проблематичных в данном вопросе, — он тихо смеётся, но на самом деле причин для смеха в сказанном не так уж и много. Чонгук не знает, что говорить, он может только тихо сидеть и слушать то, что решили сказать ему хёны. Он смущён и сбит с толку, сил даже на обычное: «что?» не хватает, ведь хочется обо всём переспросить ещё раз. Почему его никто не собирается выгонять из ковена? Разве хёнам не будет сложно теперь жить с ним в одном доме, зная о его чувствах? Или они просто боятся, что его магия сойдёт с ума, и он умрёт через какое-то время, вдали от ковена? Неужели старшие продолжают заботиться о нём даже после… всего? — Чонгук, — подаёт голос Юнги, устав стоять в стороне и слушать, как Чимин тянет время, запутывая вещи ещё сильнее. Чонгук мычит и поднимает взгляд вверх, встречаясь с глазами хёна. — Мы не осуждаем тебя за твои чувства, и я с Чимином не против, если ты решишь встречаться с остальными, — выдыхает Мин на одном дыхании. — Как и они не против встречаться с тобой. Пауза. Пауза не только между ними тремя, но и в голове у Чонгука, боль которой прекратилась в одно мгновение. Он продолжает смотреть в глаза Юнги, который в свою очередь тоже стойко это переносит, и лишь тепло от рук Чимина помогает ему сосредоточиться на здесь и сейчас. Это… шутка? Почему Юнги не смеётся? Чонгук понимает спустя несколько секунд, что смех вырывается только из него одного, такой тихий и прерывистый, как будто ему не хватает воздуха. Чимин рядом ёрзает на стуле и с недовольством пихает Мина в бок, в который раз за несколько минут. — Ты сломал его, хён, — шипит он, на что Юнги пожимает плечами и спешит ответить чуть неуверенным: — Я просто не стал тянуть кота за яйца, — эта маленькая перепалка происходит на глазах у Чонгука, но сам взгляд фокусируется на покрасневшей щеке Юнги, который отворачивается и решает начать расхаживать по комнатке, вытирая руки о брюки. Чонгук чувствует, как ладони Чимина тоже резко вспотели, но они никуда не исчезают даже после нескольких минут тишины, прерываемой только вздохами и ругательствами Юнги. — Вы же в отношениях, — не своим голосом отвечает Чон, до сих пор находясь где-то не здесь. Мин сразу же замирает на месте и поворачивается к нему с нахмуренными бровями. Чонгук понимает, что он сказал спустя какое-то время, когда Чимин с тихим хлопком бьёт себя по лбу. Это больно, наверное. — Я не должен был говорить об этом, да? — шёпотом спрашивает Чонгук, по-совиному моргая то на одного хёна, то на другого. Юнги толкается языком в щёку, магия в воздухе оказывает давление на чувствительного макнэ, который тут же вздрагивает, когда нечто тёмное и отличительное от всего, к чему он привык, напирает на него. Чимин наверняка чувствует то же самое, потому как сглатывает и пытается спрятаться, низко опустив голову. Чонгук забыл, чёрт возьми, что этот секрет знает только Хосок; друида можно винить, но в своё оправдание он скажет об отсутствии подходящего момента. Не то чтобы сейчас этот самый подходящий момент настал, вообще-то, он один из самых ужасных, которые только могли случиться. И здесь Чимин разряжает обстановку тихим: — Мы знаем, что ты в курсе и об этом, — он поднимает взгляд на Чонгука. — И поэтому мы повторим снова: если ты хочешь встречаться с хёнами, то я и Юнги не против. Даже при учёте, что мы вдвоём не будем в них состоять. Сегодня неудачный день открытий, думает Чон. Или он был вчера для большинства участников ковена. Рассказал ли им Хосок, что Чонгук знает о романтических отношениях между ними, потому что неожиданно появилась нужда раскрытия абсолютно всех карт? Даже если и так, Юнги и Чимин до сих пор ничего не собираются делать. У Чонгука взрывается голова от всего, что происходит сейчас, поэтому решает облегчить себе задачу и просто позадавать вопросы, на которые хёны могут ответить. — Вам рассказал об этом Хосок-хён? — первый вопрос слетает с губ достаточно легко, но тихо, как и реплика Чимина до этого. Юнги кивает и подтверждает догадки макнэ: — Он сказал, что ему жаль, ведь обещал сохранить это в секрете до того момента, пока ты сам не решишься нам… рассказать, — говорит он, поглядывая в сторону смущённого Чонгука. — Это не имело смысла, потому что я хранил в секрете ваш секрет, но… — пауза. — Да, пожалуй, я рад, что вы узнали об этом не от меня. Юнги не задаёт вопросы «откуда» и «как давно» лишь по той причине, что и так знает этого «болтуна» в лице Джексона Вана. И ведь не стоило игнорировать колокольчик у себя в голове ещё в тот день, когда Чонгук резко поменялся в поведении на весь оставшийся день. Юнги пытается вспомнить, были ли после этого моменты, когда макнэ на кого-либо из них смотрел с отвращением или любыми другими негативным эмоциями. Что он думал о своих хёнах, узнав, что они состоят в полиаморных отношениях и скрывали это от него так долго? Мин боялся именно этого: Чонгук плохо отреагирует и посчитает их неправильными, но теперь такого и быть не может, да? Чонгук влюблён в четверых сразу, и идея полиамории не может восприниматься им как нечто извращённое. У Юнги до сих пор есть много сомнений и вопросов, и Чимин рядом прекрасно знает о них. Спиритист не готов пока говорить с Чонгуком на эту тему, но сомнений в том, что Пак промолчит и дальше — нет. Им всем надо удостовериться, что никакой угрозы от младшего не исходит, хоть тот и не похож на того, кто вообще может кому-то причинить боль. — И даже так… — начинает Чонгук с нахмуренными бровями. — Вы все вшестером встречаетесь друг с другом уже несколько лет, но при этом готовы… не знаю, — он путается в мыслях и формулировке, потому что до сих пор не верит, что правильно их понял. Как такое вообще может быть? Как это работает? — Вы не против, если я вступлю в отношения с ними всеми, кроме вас двоих? — Чонгук смотрит на Юнги, будто на его лице написан ответ, объясняющий всё. Чимин хмыкает и, прикрыв лицо рукой, откидывается на спинку стула. Тепло поверх ладоней ведьмы исчезает, и ему хочется немедленно вернуть его обратно. Может быть, не сейчас. — Вы думаете, что это будет… — Чонгук запинается. — Работать? Я, может, и не силён в подобных вещах, хёны, но сомневаюсь, что ваше решение имеет смысл, — выражает он свою обеспокоенность и неуверенность, полагая, что в этот раз ему нельзя просто промолчать и бездумно согласиться. Он хочет понять, что ему предлагают. Он рад от мысли, что у него есть шанс больше не скрывать свою влюблённость к хёнам, и даже если никто из них не вступит в романтические отношения, то большая часть груза, которую Чонгук тащит за собой, всё равно испарится. Быть честным, он не уверен, что его конечная цель всегда была сформулирована таким образом: «начать встречаться с хёнами, в которых я влюблён». Он редко задумывался об этом, лишь не хотел чувствовать себя седьмым лишним, испытать ту же заботу и любовь, это странное ощущение особенности, будто для них ты являешься таковым, как и они для тебя. Имели ли эти желания глубокий романтический подтекст из-за его влюблённости? Чонгук не уверен. Слова Юнги и Чимина пугают и запутывают ещё сильнее, потому что отношения между несколькими людьми — это нормально в любом контексте: будь они связаны ковенскими узами или нет. Но с Чонгуком? Когда одни отношения буквально раскалываются надвое? Добавляя одного и выкидывая других? Чонгук не понимает, хоть и пытается всеми силами; его потуги отображаются на лице, и Чимин с Юнги прекрасно это видят. Они переглядываются между собой, полностью неуверенные, какие слова подобрать, чтобы размотать этот клубок. Спиритист всё-таки берёт всё в свои руки и подходит к кровати Чонгука, присаживаясь на неё справа и поворачиваясь к младшему всем корпусом. Друид слегка отсаживается назад и удивлёнными глазами смотрит на Юнги. Тот сжимает переносицу пальцами, прежде чем вздохнуть и поднять усталый, но полный уверенности взгляд на Чонгука. — Давай начнём с чего-то лёгкого, да? — задаёт он риторический вопрос, на который макнэ всё равно бездумно кивает. Чимин рядом тихо смеётся, прикрывает ладонью рот, однако заинтересованный тем, что собирается сказать Юнги. — Мы шестеро встречаемся друг с другом, и здесь всё должно быть понятно, — Чонгук тянет тихое: «эм» и кивает во второй раз. — И эти отношения работают, Чонгук, потому что мы делаем для этого всё, что возможно. Мы обсуждали их, и хоть они потерпели некоторые изменения на пути к… — Юнги размахивает руками в воздухе, чтобы фигурально показать к чему именно. — К тому, какими они являются сейчас, нам с ними комфортно. — Им понадобилось для этого четыре года, — говорит Чимин, улыбаясь повернувшему голову в его сторону Чонгуку. — Если бы мне пришлось пройти через всё то, что прошли наши самые старшие хёны… я бы сошёл с ума, — он хихикает, выглядя абсолютно очаровательным, и друид не сдерживает свою собственную слабую, но искреннюю улыбку. Уголки губ Юнги тоже приподнимаются, когда он вспоминает моменты, когда был напуган собственными чувствами по отношению к только пришедшему на тот момент Чимину, ведь он уже был влюблён в троих великолепных парней, и мысль о четвёртом пугала. Стоит ли говорить, что перед солнечным Хосоком его сердце тоже не выдержало? — Если ты хочешь чего-то большего с Намджуном и остальными, то ты можешь это иметь, — возвращается к теме Юнги, смягчаясь при виде испуга в глазах Чона. — И мы пришли сюда, чтобы сказать тебе об этом: вернись в ковен и поговори с нами, потому что… если я знаю, насколько тебе трудно сейчас, то они — нет. И молчать дальше это не вариант, — он ласково предлагает, а не напирает, и Чонгук знает, что хён прав. Он смотрит на Чимина и видит уже знакомую поддержку, к которой он, правда, ещё не привык. Пак осторожно кивает, соглашается со всем сказанным спиритистом, и наклоняется к Чонгуку, чтобы вкрадчиво сказать, смотря ему в глаза: — Если тебе нужно время вдали от ковена, то ты можешь остаться здесь ещё на несколько дней, — заверяет фамильяр, кажется, тоже обсудив этот вариант с хёнами вчера вечером. — Мы осознаём, насколько ты можешь сейчас быть сбит с толку, и все поймут тебя, если решишь взять для себя маленький перерыв и всё обдумать, — это предложение звучит привлекательно для Чонгука, раздумывающего, готов ли он ещё неделю пожить в этой пустой, одинокой квартире, где единственная компания — ушедшая в спячку фуксия. С хёнами тепло и безопасно. Он всегда там окружён мягким вниманием и заботой, и давящая тишина в комнате может быть в любой момент нарушена, стоит Чонгуку только спуститься на первый этаж или заглянуть к кому-нибудь в комнату: старшие никогда не были против его скромного присутствия. Он не знает, как теперь всё это будет ощущаться, после признания и побега, и нет другого пути это проверить, кроме как вернуться в тот дом. — Как… — неуверенно начинает Чонгук, переводя взгляд с Юнги на Чимина. — Как вы себе представляете эти… отношения? Или чем бы они там не назывались, — последние слова он бормочет себе под нос, смущённый отсутствием каких-либо разумных мыслей на этот счёт у себя в голове. Юнги играет желваками и не спешит отвечать, как и Чимин. Они сами не до конца уверены? Или просто не знают, как это объяснить словами Чонгуку, который даже не состоял в обычных отношениях с одним человеком, не говоря уж о полиаморных? Да ещё и таких странных. — До этого момента никто из нас не имел дело с подобным, — честно признаётся Чимин, поглядывая на Юнги, правильно ли он всё говорит. Мин кивает ему с ласковой улыбкой. — И это имеет две стороны медали, одна из которых хорошая — у каждого из нас есть шанс посмотреть, что из этого получится и комфортно ли нам с ними, — Чонгук жуёт нижнюю губу и пожимает плечами. Может быть, фамильяр и прав. — Плохая же… мы можем наделать ошибок, и кто-то из-за этого пострадает. — Сильнее, чем уже? — тихо интересуется друид, глянув исподлобья на Чимина. Тот беззлобно усмехается и качает головой. Ему нечего на это ответить, понимает Чонгук. — Твои поступки можно понять, — решает высказаться Юнги. — Или, по крайней мере, я их понимаю, потому что знаю, как давно ты уже был не в порядке, — Чонгук хмурится и облизывает губы, с недопониманием смотря на хёна. Откуда, хочется спросить. Неужели тот разговор ночью мог сказать Мину о многом, что испытывает младший? Или Юнги изначально видел больше, чем остальные, но предпочитал молчать и наблюдать издалека. — Но не надейся, что остальные примут тебя с распростёртыми объятиями и не попросят объяснений, Чонгук, — твёрдо говорит спиритист. — Рано или поздно тебе придётся им всё рассказать, — повторяет он снова, и макнэ уже понял, что ему в любом случае не получится долго сохранять молчание. Он задолжал старшим очень многое, и это был лишь вопрос времени — когда придётся открыться. — Что касается всего остального, — Юнги вздыхает и устало прикрывает глаза. — Я ничего не могу обещать, никто из нас не может, — Чонгук испытывает укол грусти, ведь никто не предоставит ему стопроцентную гарантию, что всё получится. — Я лишь хочу сказать, что любые отношения имеют право быть, и они будут валидны и правильны, кто бы там чего не говорил, — его искренний взгляд, направленный на младшего, заставляет того почувствовать в груди благодарность и резкий прилив симпатии к этому хёну. Ему остаётся только представить, на что идут Юнги с Чимином, соглашаясь на такое. — Если они обсуждаются, если каждый из тех, кто в них состоит, согласен со всем и спешит уладить любую возникшую проблему, — говорит Пак, снова наклоняясь к смущённому Чонгуку, внимательно слушающему всё сказанное. — То эти романтические или сексуальные отношения могут существовать и работать, но, — фамильяр снова накрывает своей ладонью руку Чонгука, которая вздрагивает, — пожалуйста, ты должен предпринять усилия для этого, а не сбегать снова. Чон смотрит в умоляющие глаза Чимина и понимает, что тот действительно просит его об этом. Потому что в отношениях всё так и работает: больно будет всем, кто в них состоит. Если Чонгук снова решит справиться со всем сам, промолчать даже по самой глупой причине, то всё начнёт набирать обороты и выльется в подобную, огромную проблему; парень боится, что не может этого пообещать. Он постарается, но… стараний иногда недостаточно, разве не так? Чонгук не хочет причинять боль ни одному из хёнов, однако уже это сделал, хотя изначально делал всё, чтобы этого избежать. Он сделал неправильный ход, и никто не может гарантировать, что в следующий раз поступит правильно. Это «правильно» у всех своё, в конце концов. Может быть, ему ещё рано вступать в романтические отношения с хёнами? Он хмурится от этой мысли, и Чимин воспринимает это на свой счёт, вздыхая и сжимая руку Чонгука. — Но как насчёт вас? — выражает свою обеспокоенность друид после паузы. Он вскидывает голову в направлении Юнги, который вопросительно приподнимает бровь, подталкивая младшего уточнить. — Ваши отношения вшестером всё ещё действительны, и это… замечательно, правда, но неужели никто из вас не будет… — его запал под конец пропадает, и последние слова приходится из себя выдавливать, поборов свой страх и смущение. — Ревновать? Будь Чонгук на месте кого-либо из этих двоих, то это первое чувство, возникшее бы у него в груди: ревность. Он вовсе не ревнивый человек, по крайней мере, никогда не сталкивался с этим в довольно серьёзной форме. Сейчас приходится задумываться об этом конкретно: хёны, которые будут с ним в отношениях, но также и с Чимином и Юнги, которые в романтическом плане Чонгуку просто недоступны. Будет ли он ревновать, если увидит, как Намджун целует за завтраком Чимина, сразу же после того, как оставит поцелуй на губах Чона? Не появится ли это жгучее, сжирающее изнутри чувство, когда Тэхён закроется в комнате Юнги на пару часов, а после выйдет весь вспотевший и удовлетворённый? Чонгук не маленький, прекрасно знает, что у старших есть сексуальная сторона их жизни, с которой макнэ абсолютно не знаком. Он девственник и бревно, глупо такое отрицать, однако и шанса, где получить этот самый опыт, у него не предоставлялось. Академия была не совсем тем местом, в котором ему хотелось бы познавать свою сексуальность. Что касается его поцелуев с Тэхёном… что ж, это максимум, удовлетворяющий Чонгука на данный момент. — Это немного сложно, — удручённого выдыхает Юнги, и Чимин вторит ему кивком. — Тебе не нужно волноваться об этом, при любом нашем дискомфорте, если таковой возникнет, мы скажем тебе или Намджуну, а после попытаемся решить, как нам дальше быть. Это неидеально, но Чонгук принимает и такой ответ. Тревожность в груди слегка стихает по мере того, как низкий, спокойный голос Юнги вежливо и терпеливо отвечает на вопросы, даже если они глупые или неуместные. Присутствие Чимина рядом вызывает смешанные эмоции, но их нельзя назвать негативными; непривычно видеть Пака в таком хорошем настроении, а не с раздражённым взглядом или злостью. Чонгук понимает, почему именно эти двое пришли к нему сегодня. Позволяет мыслям в голове накладываться одну на другую, просто течь и не волноваться о завтрашнем, пока тепло Чимина согревает его руки, а Юнги сидит рядом и отбивает какой-то ритм на коленке, позволяя тишине повиснуть в комнате. Каждый берёт время, чтобы всё обдумать, и только после этого спиритист встаёт с кровати и направляется к выходу. Он оборачивается на младших и предлагает: — Я схожу в магазин и куплю продукты, приготовлю что-нибудь на обед, — Чонгук смущается под его взглядом, понимая, что здесь до сих пор пустой холодильник, а он до сих пор голодный. — Тебе лучше отдохнуть, Чонгук, или попытаться поспать. Я чувствую, что твой резерв почти пуст, — Чимин на стуле издаёт шипящий звук, выражая своё согласие. Макнэ провожает спину Юнги и ждёт, когда Пак поднимется и пойдёт за ним, но тот остаётся на месте и смотрит на Чонгука, который краснеет под его взглядом и не знает даже, что сказать. Неловкость снова присутствует между ними, липкая и беспокоящая. Чимин берёт всё в свои руки быстрее, чем Чонгук успевает осознать это: фамильяр пересаживается на кровать, и друид успевает только моргнуть, как оказывается в крепких объятиях и с ощущением ласковой ладони, зарывшейся в его волосы. Они мягко перебирают сальные пряди, Пак не выражает никакого отвращения по этому поводу, только сильнее жмётся своей грудью к чужой и кладёт подбородок на плечо младшего. Чонгук остаётся сидеть, словно статуя, и по-глупому уставиться на дверной проём, откуда слышен обувающийся Юнги. От Чимина пахнет слабым древесным ароматом, может, выветрившийся одеколон. Его руки ласковые и осторожные, и по его напряжённой позе понятно, что он тоже не уверен в своём резком порыве. — Хён? — тихо спрашивает Чонгук. — Прости, — тут же шёпот Чимина прямо у уха. Фамильяр громко вздыхает и сжимает парня в объятиях, не давая тому отстраниться, если предпримет попытку. Он не хочет смотреть ему в глаза? — Я чувствую твою грусть со вчерашнего вечера, и она такая… — рука в волосах на секунду застывает, а после снова продолжает поглаживать пряди. — Тебе так больно, Чонгук-и, почему тебе так больно? — бездумно спрашивает он, и все слова на языке макнэ растворяются с глухим стуком сердца. — Это невыносимо, но я ничего не могу исправить, и мне жаль, что я… не был тем хёном, в котором ты нуждался. Чонгук может чувствовать искреннее сожаление буквально на физическом уровне, и это не пугает его так, как должно, наверное. Чимин извиняется за множество вещей сразу, и Чон даже никогда не злился на фамильяра, но понимает, что это нужно скорее старшему. Друид промаргивается убирает выступившие слёзы, из-за которых комната начала расплываться. Он делает пару глубоких вздохов и прислушивается к тихому: «я так виноват», а после прикрывает глаза и прижимается щекой к Чимину. Его движения неуверенные и робкие, когда он поднимает руки и обвивает ими тёплое тело хёна; его непривычно обнимать, и это первый раз, когда они настолько физически близки друг к другу. В этом есть что-то особенное и приятное, наполняющее сердце Чонгука счастьем и удовлетворённостью. Он расслабляется и мягко кивает, полностью желая раствориться в фамильяре. — У хёна были свои трудности, — шепчет ведьма. — Тебе было не легче. Чимин поджимает губы и мотает головой, отрицая слова Чонгука, но не говоря ничего вслух. Он осторожно отталкивает макнэ от себя, встречается с его расфокусированным взглядом и непониманием на лице, почему объятия так резко прервались, и с губ почти слетает испуганное «что?». Чимин нежно улыбается и давит на плечи Чонгука, пока тот не поддаётся просьбе и не ложится на кровать, до сих пор поглядывая на фамильяра. Тот аккуратно забирается чуть повыше к подушкам и ложится справа от друида, пододвигается ближе и старается уловить любой дискомфорт, исходящий от Чонгука. Ведьма осознаёт, в каком они положении находятся, уже после того, как чувствует руку на своей талии и прижимающегося сбоку Чимина. Чонгук всё ещё не уверен, правильно ли он всё делает, потому что близость эта непонятна и нова, но будоражит. Парень переворачивается набок, лицом к фамильяру, и утыкается носом в непослушные блондинистые волосы. Чимин ничего на это не говорит: не комментирует скованную позу и слишком долгие паузы между вдохами и выдохами. Он даёт время привыкнуть к ощущениям и надеется, что его присутствие не заставляет Чонгука тревожиться или бояться ещё сильнее. — От тебя пахнет одуванчиками, — сонным голосом говорит ведьма спустя десять минут тишины, которые Чимин потратил на попытки понять, какие чувства исходят от младшего по ковенским нитям. Усталость, беспокойство, подавленность и умиротворённость: то, что выделяется на фоне всего остального. Фамильяр не пугается голоса Чонгука. Он приоткрывает глаза и рассматривает загорелую кожу шеи, мышцы которой расслаблены в данный момент, и тихо смеётся, чтобы не разрушить сонливость друида. — Это имеет смысл, Чонгук-и, — хихикает Пак, фыркая. — М-м-м, — мычит сверху младший и замолкает на пару секунд. — Это приятно… и уютно, — слова слегка нечёткие и тихие, но Чимин всё равно слышит их. Он улыбается и закатывает глаза на последующее сопение, только сильнее обнимая Чонгука.