Октавиус

Скорее всего, я видел Скверну собственными глазами. Вряд ли мне поверят, но так оно и было, и по-другому не могло быть. Смрад гниющего мяса, забивающийся в твои легкие едкой смолой, невыносимая непроглядная пучина из твоего верного скакуна, нутро которого теперь поглотило тебя и никак не хочет отпускать. Голоса в этой смердящей клетки из плоти и крови были похожи на демонические, писклявые и совершенно нереальные. - Ха-ха, Мотред, взгляни на эту скотину! - голос с нотками завывающего от боли беса пронесся возле меня, заглушаемый криками мучеников Скверны. - Камень разорвал ее в клочки. Голос насмехался надо мной, чертов сукин сын махал своим крючковатым хвостом, норовясь ткнуть меня своим трезубцем, однако оковы смерти, облепляющие меня, не давали ему притронуться ко мне. Здесь же, но где-то в отдалении, я услышал стук копыт и шлепок приземлившегося беса. - Небеса покарали этого сучьего боллу, - с презрением выплюнул он. - Гром и земля пришибли его вместе со скакуном. Поделом им! - он выругался, с силой пнул мою клетку, но меня он нисколько не задел. - По коням, мы отстали от отряда! Оба беса вскочили на своих коней и лишь уносящийся гул остался от них в этом крошечном уголке Скверны. По мне прокатилась волна спазма, и я забился в конвульсиях, ударяясь о внутренности коня. В плечо вонзился осколок кости животного, и брыкания прекратились. Боль тягучим ощущением растеклась по организму, и голова начала работать. Не время подыхать здесь! Пора выбираться! Руки стали работать - сквозь непроглядную мглу я пытался пробиться к свету. Мясная клетка оболочкой закрывала мне проход, и я с ограниченной ловкостью стал вытаскивать кинжал из ножен на ноге. Когда лезвие обнажилось, клетка стала разрубаться, источая почерневшую кровь и зловоние. И вот оно - первый тонкий луч упал в мою западню! Я что есть силы двинулся навстречу свободе - и тут же завопил от боли. Валун придавил на только коня, но и меня вместе с ним. Правая нога оказалась в тисках между каменной махиной и землей. Я судорожно стал дергать ногой, но она застряла там надолго. Изогнувшись как мог, я принялся делать подкоп под ногой, чтобы вызволить ее. Лезвие принялось бороздить кости, кровь и землю. С таким упорством я еще никогда не орудовал кинжалом... Он все яростнее пробивался через клетку и вырывал клочки земли из-под кожаного сапога. На мое лицо свисали тянущиеся сухожилья, мышцы и черноватые капли крови, но я старался не замечать этого. Наконец нога стала чувствовать себя менее скованной. Еще пара ударов в землю, и сапог скользящим движением высвободился от гнета многотонного валуна. Оставалось прогрызть выход наружу, к свету. Лезвие навострилось вперед и стало безжалостно высекать проход. Руки затекли и нестерпимо болели в этих оковах, но я понимал, что если сейчас остановлюсь - то не выберусь. И эта мысль придавала мне сил продолжать. Чувствуя, что какие-то сантиметры отделяют меня от свободы, я рычал и цеплялся за ребра животного, продираясь, словно шелкопряд сквозь толстенный кокон. И наконец он дал трещину. Брюхо животного распоролось, и на торс и лицо упал вечерний угасающий свет. Почуяв свободу, я с еще большим остервенением стал освобождать ноги из-под тела скакуна. Я, наконец, был свободен. Солнце скрылось за кряжем, и теперь сумерки растекались по равнинам, накрывая тела погибших воинов. За эти сутки я впервые вздохнул полной грудью, ощущая, как прохладный воздух просачивается в легкие, выталкивая гнилой смрад. Я все еще был жив. Все еще.