Октавиус

Война превращает в диких зверей людей, рожденных, чтобы жить братьями. –Вольтер Меня приняли в ставке Герона, которая представляла собой два крестьянских дома, в которой расквартировались офицеры Материковой армии. Уцелевшие солдаты кантовались в палаточном лагере у озера, неподалеку. Спокойная теплая гладь мерцала солнечными бликами, бушуя у устья, разбивавшее Сорум на несколько рукавов, образуя несколько небольших островов, на которых и располагался Брод. Меня встретили у переправы, уже лежавшего в седле, собирающегося в скором времени из него выпасть. По знакам отличия меня узнали и немного покормили у костра, прежде чем приплыла шхуна-возница, на которой мы с конем и еще парой отрядов солдат пересекли реку и оказались в городке. Черный Брод, пожалуй, один из тех поселений, в которых мне нравилось бывать. Приятный бриз от озера, живописная местность, умеренно жаркий климат удаленной части пустыни, спокойный народ, состоящий из клинкитцев, имперцев и небольшой общины дикарей из пустошей Сорума. Здесь жила одна вдова, Аллора Фелкэт, к которой я обычно захаживал, когда бывал в этих краях. Она была очень милой дамой, женой есаула Ногомаса, погибшим пару лет назад где-то на севере, с которым я был знаком по службе. Первый несколько раз я заходил к ней исключительно как гость на переночевать, но в какой-то из визитов она нарочито оставила дверь своей спальни открытой. Когда я отправлялся спать, я услышал приглушенные вздохи оттуда. Отворив дверь, я увидел, как она, при свечах, ласкает свое лоно, приглашая меня к себе. С этого раза я больше не оставался на ночь один в ее доме... Прибыв в город, меня сопроводили в ставку. Из старших был только Герон да пару сотников егерских подразделений, которые, по воле случая, отступали вместе с остальными на восток. Скрипя сапогами, полными грязи, по деревянному полу старого купеческого дома, я наблюдал картины, развешанные на стенах с местами отвалившейся побелкой, снующих солдат в парадной и мальчишек-пажей, полирующих сапоги офицеров. В сопровождении двух вахмистров, я поднялся на второй этаж и вошел в большой кабинет, бывший когда-то рабочим местом хозяина этого дома. Внутри было светло, сатиновые шторы были раздвинуты и колыхались на ветру у большого открытого окна напротив входа. Посередине, ближе к окну, располагался стол с писчими принадлежностями, за которым сидел сам капитан, нервно затягивающийся трубкой, забитой доверху табаком. Несколько шкафов с книгами расположились у правой стены, пара книг валялась рядом: носящиеся в спешке солдаты уронили их, не удосужившись поднять чужое имущество на место. – Добрый день, капитан, – поздоровался я с мужчиной в бронзовом хауберке и кожаном плаще, с палашом на поясе. – Октавиус?! – удивленно воскликнул Герон, чуть не выронив трубку. – Какого черта? Разведчики Громуса сообщили мне, что ты погиб в битве... – Как видите, я здесь, – констатировал факт, переходя к сути: у меня не было права на вежливую болтовню. – Уцелевшие солдаты в деревне к югу от Брауншвитца сообщили мне о вашем местоположении. Я прибыл к вам незамедлительно, чтобы узнать о полковнике. – Постой-постой, да ты прямо сейчас на пол рухнешь, – заметил он мою усталость. – Я тебя такого и дальше Брода не пущу. Тебе надо отдохнуть. – Вынужден настаивать, капитан, – сквозь зубы процедил. – Отставить препирания! – рыкнул он, ударив по столу и вскочив на ноги. – Ты сегодня никуда не пойдешь. Мне нужно отправить письмо Соланару, а раз ты к нему – доставишь заодно. Покормись, отдохни, выспись хорошо, а завтра утром приходи: будет тебе и местоположение, да еще и монетой снабжу, на случай. – Так точно, капитан, – нехотя согласился я. – У тебя в этих краях есть, у кого остановиться? Тут мест и так немного... – невесело выдохнул он. Я кивнул. – Славно! Тогда ожидаю тебя утром. Можешь идти. – Будет исполнено, капитан. – Я слегка поклонился. Он сделал то же, затем меня сопроводили на выход. Я сел в седло и двинулся к берегу Сурдона. Прежде чем заявиться к Аллоре, стоило привести себя в хоть немного опрятный вид. В отдалении от наполненного солдатами и местными берега, на красивом мыске, в сени ив и тополей, я привязал жеребца к одинокому деревцу близ воды, сам разделся догола и с легким ощущением радости прыгнул в воду. Уж очень я любил эти места: теплая вода, пролесок и бесконечное лето... Немного поплавав и взбодрившись, я собрался выйти из воды и приняться чистить одежды, как вдруг к моему коню из пролеска вышла молодая девушка, на вид не старше двадцати. Ситуация была бы неловкой, будь на моем месте другой человек, однако в ней был все же я. Слегка прикрыв причинное место штанами, я подошел к ней и спросил: – Миледи, у вас мыла не найдется? Девушка от неожиданности подскочила и сделала два шага назад, от меня. – Вы кто такой?! – воскликнула она. – Владелец этой лошади, вообще-то, – пояснил я. – А вы? – А я... ну, это... гуляю. Я живу тут, неподалеку, – сообщила она очень важную информацию. – Местная, значит, – протянул я, поглядывая на корзину с грязным бельем. – А что насчет мыла? – Ах, да! – вернулась она из небытия. – Конечно! Вы что-то стирать собрались? – Так точно, форму, – кивнул я на небольшую гору тряпья у воды. – Вы не один из тех солдат, что разбились в лагере неподалеку, так ведь? – спросила она, удивленно посмотрев на меня. – Какая разница? – Я начал терять терпение из-за столь глупого диалога, но видя это по-детски наивное лице, не мог сильно злиться. – Нет, я офицер, прибыл только сегодня. Я сразу понял, что зря это сказал: девушка сразу расцвела. Не впервой мне сталкиваться с тем, что местные девки ходят иметь знакомства с прибывшими издалека солдатами – сам когда-то был им. Она кокетливо потупила взгляд и покрутила носком башмачка землю. – Давайте я постираю вам форму. Мне несложно! А вы проводите меня до дома, поможете донести вещи хрупкой даме... Жеманство во всем его великолепии. Не будь у меня коня, я бы, честно говоря, вряд ли согласился куда-то что-то нести. Не из сволочности или дурных манер, не подумайте, а из соображений безопасности: мне также не первый раз приходилось сталкиваться и с ограблениями и подставами, роль приманки в которых играли вот такие молодые простушки. Всадником я смогу задать куда больше жару ожидаемому противнику. Но в этот раз чутье не волновалось, спокойно себе дремало дальше. – Хорошо, только, будьте добры, поаккуратнее с галунами на лацкане: они имеют склонность быстро приходить в ужасный вид от плохой стирки. – Конечно, не переживайте, – заверила она меня. – Тогда держите, – сказал я, положив штаны ей в корзину и направившись в сторону озера без одежды, сверкая задом. Я еще некоторое время поплескался в воде, наблюдая, как смущение с лица девушки медленно сползает. Не спорю, это было не очень тактично, однако тактично я умел вести себя только на поле боя и в общении с военными... Когда же тело более-менее избавилось от всех запахов, я вышел на берег, к девушке и моим вещам. – У вас из приличия только камзол и погоны, – скорее шутливо, нежели неодобрительно произнесла она, стараясь не глядеть ниже пояса. – Я вырос в маленькой деревушке на Ревущем Фьорде, – поведал я ей, надевая слегка высохшие штаны, – в ней не знают такого слова, как "стыд", так что вы, отчасти правы, миледи. – Зовите меня Милисана, прошу, – улыбнулась она. – Творительница изумрудного бриза, значит? – прочитал я ее имя на рунном. – Красивое имя. В таком случае о Севернолесье вы должны знать не меньше моего. – Вы правы, – согласилась она и мечтательно уставилась на озеро. – Мой отец родом оттуда и много чего рассказывал. К сожалению, память у меня короткая, поэтому я мало что запомнила. – Не страшно, я не собираюсь проверять ваши знания относительно его и моей родины. Я опустился на камень рядом с водой и принялся вычищать сапоги. Через несколько секунд я осознал свой просчет. – Похоже, я и вправду бываю временами бестактен. Меня зовут Октавиус. – Мило! Похоже, ваш отец похож на моего в плане называния детей другими обычаями. Шутку я оценил. – Не совсем. Отца я почти не знал. Моя мать была паломницей из Лирикии, она меня и назвала. Я был восьмым ребенком в семье – догадаться несложно. Еще около часа мы с Милисаной провели на берегу. Мои сапоги под конец сияли – скорее от воды, чем от чистоты – на солнце, правда камзол с рубашкой были все еще мокрыми. Впрочем, не впервой. Здесь было тепло, так что я не переживал, что могу простыть – рожденные Фьордом не знают простуд. Я загрузил корзину с бельем на жеребца, посадил некоторое время отказывающуюся девушку в седло, и мы втроем направились в городок. Вскоре мы были возле дома с рыжей крышей-пагодой. – Вот мой дом. Благодарю вас за то, что помогли с бельем, – поблагодарила она меня, кокетливо улыбаясь. – В таком случае спасибо за помощь с мундиром. Услуга за услугу. – Если что, приходите ко мне вечером, – улыбнулась она, слегка наклоняясь вперед, открывая взору неглубокий вырез на груди, через которые под таким наклоном можно увидеть сокрытое. – Обещать не могу, – предупредил я сразу, – но постараюсь. Улыбка немного померкла, но не исчезла: я очень мило улыбнулся ей и направился восвояси. Я некоторое время покатался по окрестностям, дабы вещи успели подсохнуть достаточно, чтобы они не выглядели как из жопы, и уже после направился к дому Аллоры. По пути я хотел было купить у местного торгаша цветами небольшой букет, но вовремя вспомнив, что у меня нет даже кошеля, втихуя сорвал несколько цветов с клумбы небольшой церквушки Альтаира – не очень-то я и уважаю веру лирикийцев, хоть в Клинките многие ей поклоняются. В голодные годы вера мне ничем не помогла, как не помогла и многим другим, а в сытные – и подавно. Дом Аллоры за время моего отсутствия слегка преобразился: ограда вдруг оказалась починена, тропинка выложена камнем, а ставни были недавно выкрашены. Я подвязал жеребца на жердь у калитки и подошел ко входной двери. На стук долго никто не отворял дверей, но вскоре это произошло. На свет выглянула дама моего возраста, в домашнем шлафроке. – Октавиус, – довольно прохладно поздоровалась она. – Что тебе нужно? – И тебе добрый вечер, Аллора. Как видишь, оказался в ваших краях и решил устроить тебе сюрприз. – Я протянул ей цветы. Она аккуратно отклонила их, оставив в моей руке. – Послушай, милый – начала она тихо, но напористо, – я теперь замужем. Я думала, ты перестанешь захаживать ко мне ради постели и оставишь свою службу, чтобы больше никогда не уходить. Но ты ушел, в который раз... Так что я решила не дожидаться тебя. Я стоял в пороге, не проронив ни слова. Я не опешил от таких речей, нет. Меня удивило, что она вообще подумала о том, что я оставлю мундир в дальнем ящике, чтобы жить с ней тихой семейной жизнью. Я полагал, она меня понимала и не строила планов. Конечно, так рано или поздно должно было случиться: она красивая женщина и нехватки поклонников никогда у нее не возникало. Но чтобы она мечтала о совместном будущем со... мной? Это меня и поразило и тронуло. – Не знаю, что и сказать... – так я и ответил ей. – Я думал, ты понимаешь, насколько дорог мне мой мундир и офицерская честь. – Да, теперь я понимаю это очень четко, – язвительно дернула она. – Не приходи сюда больше, пожалуйста. Если в тебе есть хотя бы крупица уважения ко мне – не приходи. Я услышал из-за двери недовольные бухтения. – Мне пора, – подытожила она. – Прощай, Октавиус... – Что ж, счастливой тебе семейной жизни, Аллора Фелкэт, – попрощался я, почувствовав несвойственное мне смущение. – Лагбрилл, – поправила она. – Теперь Лагбрилл. – Она тихо захлопнула дверь. Сжатая рука со злостью швырнула цветы куда-то во двор. Я ни на что не претендовал и ничего не ожидал от этого. Но все же мразотный червячок где-то в душе прогрызал дырочку. В который раз жизнь убеждала меня в том, как все же переменчивы и ненадежны женщины. Поэтому за все мои тридцать лет я так и не был окольцован. Женщиной, по крайней мере. Как сказала мне Таланонна, я "женат на офицерском звании и шпаге". И ведь верно подметила... Я вернулся к жеребцу и забросил свое седалище ему на спину. По первости я думал найти ночлег где-нибудь на сеновале иль на какой далекой кошаре, но вовремя вспомнил про милое знакомство на берегу. Удила плавно направились в сторону дома с рыжей крышей...