Октавиус

От войны нельзя ждать никаких благ. – Вергилий Наспех сколоченный памятный алтарь из простой доски, руны нацарапаны небрежно, будто в спешке, а по краям вкопанной в землю доски виднеются свежие комья земли. Полковника похоронили только вчера – я не успел ровно на сутки. Если бы я только настоял на том, чтобы Герон сообщил мне... Но теперь это неважно: что должно было случиться, то и случилось. На холм неподалеку от лагеря Килотрасуса, в небольшой чаще леса, привел меня Иеза: он лично, вместе с соратниками, проводил Таунирила в последний путь. Полковник хотел бы это сделать, как и подобает северному клинкитцу, с памятным драккаром в холодное море. Но ни моря, ни реки рядом, к его печали, не оказалось. Я хотел бы с ним проститься, быть рядом в последние минуты... Признаюсь честно, я с горя осушил небольшую бутыль с медовухой прямо у могилы. Мне было горестно прощаться с этим человеком, я не хотел признавать то, что он умер. Иеза вернул меня в лагерь в довольно плохом виде. Он с остатками армии расположился здесь, на небольшом постоялом дворе, которым заправлял один из наших соплеменников. – Какого черта лирикийцы вообще вас пустили? – спросил я, поднимаясь по лестнице на второй этаж. – Сам удивился, – ответил товарищ, слегка подхватывающий меня под плечо. – Они тут принимают всех беженцев, а их немало: ходят слухи, что с юга идет нечто большое и ужасное, отчего лагерь раздулся, как гнойник. – Ну, это я заметил, – подумав, подтвердил я. – Здесь собралась огромная разношерстная свора: я видел людей и их шатры на караванном круге. Вообще, сам лагерь являлся узлом, перевалочным пунктом между пустыней на юге и Лесами Вечной Весны на северо-западе, некий предбанник у входа в Лирикию. Здесь обычно останавливались караваны и паломники, но бывало, что лагерь становился приютом для многих других слоев населения, как сейчас. В лагере была пара десятков домов, три часовые башни, постоялый дом, площадка для караванов, две фермы на окраине. И вроде уже не деревня, но и заставой назвать тоже язык не поворачивается: так и кличут лагерем. – Тебе бы отдохнуть с дороги, Октавиус, – предложил Иеза, отводя меня в свою комнату. – Ты уже несколько дней в пути, толком не отдохнувший, да еще и бахнул лишнего. Отоспись, ты уже набегал свое. – Если бы я не прохлаждался, то успел бы вовремя, – со злостью заключил я. Иеза не ответил, лишь открыл дверь и пригласил внутрь. Небольшая комната с двумя кроватями, столом и небольшим комодом. – Падай на правую, она свободна, – указал мне товарищ. Я и не сопротивлялся: он довел меня до нее и аккуратно уронил на смятую перину. – Мне нужно побыть одному, – сообщил я. – Не оставишь меня? – Хорошо, мой друг, как скажешь. Я подойду через пару часов, посмотреть, как ты... – Успокойся, Иеза, ты же мне не матушка, – перебил я его, усмехнувшись. – Все будет в порядке: я просто собираюсь подумать, а потом хорошенько подремать. – Но я все равно зайду, – настоял он. – Как пожелаешь, – не стал я уговаривать. – Только не разбуди ненароком. – Я закрою тебя, – предупредил меня соратник. – Второй ключ на столе, если захочешь выйти. Хорошенько тебе выспаться! – И тебе в дерьмо на пороге не наступить! – ответил я в шутливой манере и отвернулся к стене. Все это время я думал о последней неделе. Как все стремительно произошло... Так и проигрывают войны: один полководец пойдет наперекор замыслам ставки, и вся армия приходит в разлад, а там и до поражения недалеко. Но странное дело: наших солдат впустили в лагерь, даже позволили остаться. Разве захваченный Альтрак и атака Брауншвитца проскользнули мимо ушей местных? Вряд ли это возможно: имперская армия явно проходила через лагерь, да и после битвы пара бежавших солдат явно заглядывала сюда, как те трое – в Имярек. Из всего этого складывается одна простая мысль: сейчас жителей лагеря заботит куда большая проблема, чем военный конфликт на границе с Севернолесьем, а значит слухи про угрозу с юга уже не перестают быть слухами. Бегут не от слухов, а от опасности. Мысли медленно вовлекали меня в сон. Действительно, последние несколько дней были выматывающими, но я уже привык к таким "марш-броскам" и научился преодолевать их. Перед тем, как впасть в дрему, я укрепился в мнении о том, что мне стоит пройтись по лагерю и послушать молву, если не расспросить кого-нибудь из прибывших с юга. Проснулся я, когда за окном начали сгущаться сумерки. Будто сбрасывая с себя наваждение, я резко поднялся на постели и уселся на деревянный краешек. Остатки сна смелись тихим проливным дождем, грязью стекая по стеклянной мозаике в оконнной раме. – Проснулся, соня, – отозвалось существо с соседней кровати, закутанное в шинель, читающее какую-то книжку под аккомпанемент толстой сальной свечи, которую существо держало рядом со страницами. Я мотнул пару раз головой, и существо приняло вид моего товарища. – Как видишь, – буркнул я, протирая глаза. – Там на столе похлебка стоит, – оповестил Иеза, не отрываясь от чтения. – Вроде должна быть еще теплая. – Спасибо за такой радушный прием, – не сдержался я и прыснул, – но ты мне вроде ничего не задолжал! Иеза рассмеялся и махнул рукой. – Да что у тебя задолжать-то? – ответил он тем же. Я потрепал кошель, в котором теплилась небольшая сумма, и невесело усмехнулся. Он заметил это, но ничего не ответил. Отужинав на скорую руку, я привел себя в более-менее опрятный вид, нацепил трофейную шпагу и собрался прогуляться по улицам. – Ты не шуми сильно, как придешь, – предупредил меня Иеза, все так же уткнувшись в книгу. – Как кошка, – заверил я его и пересек порог. (Soundtrack: Huerco S. – Promises) В трактире было тихо: множество посетителей, на удивление, издавало шума не больше, чем полдюжины игроков в кости. Некоторые неслышно переговаривались, другие молча и хмуро пили, а кто-то просто пытался отогреться и высушить сапоги у камина. Я прошел сквозь эту безъязыкую толпу и вышел на улицу. На дорогах уже успели образоваться лужи, по которым то и дело опускалось колесо то телеги, то повозки, выгрызая рытвины в грязи. Ноги понесли меня на караванный круг: пока что, это самое оживленное место, где можно много что услышать. Дождь накрапывал, но одежда почти не промокала, да и за шиворот ни разу не ливануло. Оказавшись на месте, я прилично удивился: людей и повозок стало еще больше. Прямо перед моим носом пронесся дилижанс, брызгая грязью из-под колес, затем остановился около двух шатров с синими флагами. Я хотел было выругаться в спину ямщика, но решил, что от этого пользы не будет: лучше понаблюдаю. Из кареты, сколоченной из темной древесины, вышло несколько человек: трое мужчин, двое женщин и отрок. Дождь тут же обрушился на них, и их изысканная, расшитая золотом одежда начала тускнеть, обвисать вниз, как титьки у старой девы. Я признал в них богатых аристократов из Эльракии: обычно так и одеваются сливки общества где-нибудь в Баксаре или Рамалоне. Чтобы дождь окончательно не промочил их, мужчины поспешили сопроводить дам в шатер. Хм, даже богатые в спешке покидают родной край... Ямщик поставил лошадей на привязь, а сам поспешил укрыться от непогоды в карете. Я продолжил рассматривать разномастную когорту беженцев, иногда останавливая взгляд на интересных персонажах. Один из них показался мне довольно интересным: он сидел поодаль от небольшой группы людей, скорее всего, простых хускарлов-воинов – на них была боевая экипировка, оружие и тройка скакунов, стоящая неподалеку от караванной повозки – у небольшого огня под навесом, аккуратно переворачивая угли и подкидывая уже успевшие отсыреть полешки и небольшие ветки. Это был единственный костер на площадке, который горел прямо на улице, вне палаток. Он то утихал, то дымил сырцом, то разгорался сильнее, но не угасал, не умирал. Я поймал себя на мысли, что я так же, как и этот хускарл, уже долгое время заворожен языками пламени, которые он раздувает. Он сидел, упершись спиной на бревно, и неторопливо помешивал угли. Взглянув на него, складывалось ощущение, что его мало что заботит вокруг, кроме этого хилого, но живучего огонька. Его руки будто ласкали пламя, а воздух в легких раздувал угли так, что они краснели, как вечерние закаты. Этот хускарл был полностью безмятежен. Его не волновал ни дождь, ни ветер, ни снующие вокруг люди, впопыхах таскающие свои вещи. Был только он и огонь. И больше ничего. Все мои думы оборвались, когда ко мне подошел крупный мужчина моего возраста, на одну короткостриженную голову выше меня, из которой выбивалась одна прядь длинных волос. На поясе у него висел угрожающего вида топор с зубцами на верхней часть лезвия. Будто сошел с рассказов о страшных разбойниках и убийц. Я насторожился, положил руку на эфес шпаги и приготовился: ничего хорошего от этого парня ожидать не требовалось. – Эй, ты! – обратился он ко мне. – Ты чего тут стоишь, глаза выкатил? – Это вы ко мне обращаетесь? – спросил я вежливо, но и так было понятно, с кем он намерен вести диалог. – Да, к тебе! – подтвердил он, подойдя почти вплотную. Обычно такое выводит людей из равновесия, но я к подобному был привычен. – Ты чего это тут вынюхиваешь, а? Что-то потерял? – Да так, стою, смотрю на местных, – попробовал я вывести разговор на нейтральную ноту, но все больше понимал, что оружие скоро запоет свою песню. – И как, интересно? – съязвил он, я лишь улыбнулся. – Проваливай-ка ты отсюда, только глаза мозолишь. Он сделал шаг вперед. Я уже собирался выхватить кинжал и полоснуть буяна по рукам, для отрастки, но тут вмешалось нечто иное. – Борсен! – Голос прозвучал очень громко и четко, несмотря на усиливающийся дождь. Я заглянул за спину мужчине и увидел того самого хускарла, что сидел у костра. Ему было около двадцати, он был на полголовы ниже меня, голова и часть лица была скрыта кожаным капюшоном, одет в черное пальто до колен нараспашку; под светлой льняной рубашкой я смог разглядеть едва мерцающие в бликах огней металлические пластины, подбитые на кожаный нагрудник. На поясе у него висела странная рапира: точно не стальная и не элуритовая, с каким-то синим оттенком. Борсен повернулся на его оклик. – Ты чего пристаешь к незнакомцем? – спросил хускарл у него спокойно, будто уже не впервой. – Он тебе ничего не сделал. – Этот проходимец следил за нами, – просто ответил он. Агрессия внезапно исчезла, хотя он мог раздавить его одним ударом. – Успокойся, он всего лишь любовался огнем, который горел у меня. Я чуть было не подавился языком. Этот "заклинатель" огня даже не взглянул на меня, полностью сосредоточившись на костре. Как умудрился? – Нет причин волноваться, – продолжил он, воспользовавшись нашим замешательством. – Все в порядке, ступай к ребятам – они тебя заждались. Борсен взглянул на меня еще раз с нескрываемой злостью, а после, кивнув своему товарищу, направился в крытую повозку. – Пойдемте, – обратился молодой хускарл уже ко мне. – Я заметил, как вас заворожил огонь. Чего стоять под дождем, верно? Он пошел обратно, а я, будто зачарованный, двинулся за ним. Удивительным образом он угомонил этого Борсена – сказав лишь несколько слов спокойным, но четким голосом, он заставил этого здоровяка повиноваться своей воле. Я решил не расслабляться. – Присаживайтесь, – пригласил он меня к своему костру, указав на небольшой плоский камень почти напротив бревна. Огонь уже почти угас. Парень в пальто неспешно сел на свое место и беззаботно стал раздувать угли. Я хотел было отговорить его от этой затеи – дождь все равно вскоре затушит пламя, – но он так упорно и неотступно, раз за разом, раздувал сжавшиеся от непогоды угли, что они очнулись ото сна и воспылали вновь. Поистине странный дар "заклинателя"... – И вправду, зачем вы все это время мокли под дождем? – спросил он у меня между делом, не отвлекаясь от своего занятия. – Разве что-то интересное узнали за это время? Этот хускарл не такой простой тип, как можно подумать. С ним нужно быть поосторожнее. – Ничего интересного, на самом деле, – ответил я по-честному. – Люди все бродят взад-вперед, сполох наводят. И вправду боятся чего-то? – Раз наводят, значит – и вправду боятся, – ответил он моими же словами. – Значит, там и вправду что-то есть. Я посмотрел на него с удивлением. Человек не может читать мысли. Но он ответил ровно то, что я и хотел узнать. – Если именно это вы хотели узнать, – продолжил он, даже не взглянув на меня. – Люди стекаются сюда из многих городов и деревень в поисках спасения. Уже можно догадаться, каких масштабов это может достичь через день, два, неделю... Он невесело вздохнул и еще раз подул на угли, подставляя руки огню. Я сделал то же самое: под дождем я и вправду немного околел. – То есть вы видели, что происходит на юге? – прямо спросил я: уже не было смысла юлить и темнить. – Еще как, – улыбнулся он скалистой улыбкой, будто готовясь вгрызться в кого-нибудь. – Скоро это доберется и сюда. Так что лучше вам возвращаться оттуда, откуда пришли: если ничего не слышали об угрозе, то вы явно не отсюда. Я не ответил. Мои мысли совершенно запутались. Зачем школяндрийцам посылать такое войско на север, если у них проблемы под боком? Все встало на свои места. Они тоже знали об этом. Поэтому мы не успели осадить Брауншвитц: солдаты спешили к крепости, как к последнему оплоту. У нас вряд ли были шансы: напуганные угрозой с юга, имперцы дрались яростно, как загнанное зверье. – Ну, а сами вы, куда путь держите? – поинтересовался я. – Вы ведь тоже бежите от этого. Парень изменился в лице. Скулы и правый глаз дернулся, будто ему залепили пощечину. Он медленно повернул голову в мою сторону и вцепился в меня взглядом. Мне стало не по себе: в бликах огня его расширенные зрачки будто заволкавали внутрь, в непроглядную пропасть; казалось, что сами искры выпрыгивают из его глаз в пламя. – Я не бегу, – ответил он очень холодно, отчего я немного поежился. – я возвращаюсь на родину. Сейчас она нуждается во мне, и я собираюсь принять все беды и невзгоды вместе с ней, стоя в ряду со своими людьми, со своими соотечественниками. Как северянин, вы меня поймете. – Он указал обугленной веткой на мои погоны. Я улыбнулся. Этот парень, несмотря на возраст, говорил здравые вещи. И они откликались во мне. Ведь я делал то же самое – был со своим фракционом и желал разделить с ним все боли и слезы. В чем-то мы с ним похожи... К костру приблизился силуэт. Это был один из группы хускарлов, примерно того же возраста, что и мой собеседник. У него были длинные, до плеч, волосы, собранные в хвост. Он не подошел близко к огню, так что одежду разглядеть не особо удалось. – У нас возникла небольшая проблема, нужна твоя помощь. Мой собеседник взглянул сначала на пришедшего, потом на меня. – Хорошо, Сбрен. Что ж, вынужден откланяться. Было приятно побеседовать. – И мне. Хорошей вам дороги, – пожелал я, поднимаясь. – И удачи. Перед тем, как скрыться за повозкой, молодой хускарл повернулся в темноту и крикнул мне: – Не позволяйте страху нарушить ваши планы! Я кивнул, уже скорее самому себе, и, не торопясь, направился к постоялому двору. Круг опустел. Люди попрятались в шатрах, повозках. Тишина из склянки разлилась по площадке, повергая лагерь в забвение...