Перерождение

У каждого человека свои звезды. Одним — тем, кто странствует, они указывают путь. Для других это просто огоньки. Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц».

***

      В городе снова шел снег.       Я плелся по людным проспектам, путаясь больше в собственных ногах, чем в сугробах, и с праздным любопытством разглядывал прохожих. Улыбчивые, мрачные, чем-то обеспокоенные, — впервые я с таким вниманием всматривался в чужие лица, да и вообще, это было впервые, когда я обращал на окружающих столько своего внимания.       Раньше мне было абсолютно пофиг на людей, идущих со мной по одной улице, едущих в маршрутке, в лифте, толкущихся в магазинных и базарных очередях. Они были просто другие. Они не имели для меня никакого значения. Мы с ними существовали раздельно, в своих параллельных мирах, и я всеми силами старался избежать точек пересечений. Меня их жизнь вообще никак не касалась, и я её тоже не касался — в буквальном смысле. Так было раньше. А теперь почему-то это всё приобрело для меня новый смысл. Я как будто посмотрел на себя свысока — одиноко бредущего в толпе, с кислой миной уворачивающегося от случайных прикосновений, шарахающегося от любых дружеских жестов — и понял, что всё это время сам себя лишал чего-то очень важного. Трудно было сказать, чего именно. Трудно было обозначить новое и совершенно незнакомое мне чувство каким-то одним понятием, одним словом — пусть даже и очень ёмким. Впрочем, гораздо труднее было объяснить, откуда вообще оно взялось.       Всё, что произошло со мной за последние три дня, с момента визита к этой странной кассирше, не поддавалось какому-либо логическому объяснению. Я пытался докопаться до сути, найти истину, но чем глубже зарывался, тем больше разочаровывался. Мне банально не хватало фактов. А усугубляло ситуацию то, что я практически не помнил, о чём тогда был разговор. И это было странно, ведь на память я никогда не жаловался. Кое-что, конечно, отпечаталось в моей голове. Например, когда она говорила, что я должен хорошо подумать и принять решение. Но какое решение и над чем надо было думать — этого я вспомнить не мог. А подсказать было больше некому — кассирша словно испарилась.       Она не появилась на работе ни в субботу, ни в воскресенье, ни даже в понедельник. Я приходил дважды, а то и трижды в день, но ни разу так её и не застал. Конечно, я не исключал возможности, что просто приходил невовремя, не в её смену, или что она взяла отпуск, но уже к утру вторника, когда её опять не оказалось на месте, я всерьёз начал подумывать, уж не привиделось ли мне всё это?       Разумеется, дабы не ломать голову, я мог пойти прямо к ней домой (дорогу туда я как раз таки помнил отлично) и расставить все точки над «і», но, во-первых, вторгаться в чужие пенаты без спросу было не в моём стиле, во-вторых, я знал, что где-то там ошивается та сумасшедшая старуха с котом, от одного воспоминания о которой нервно дергался глаз, а в-третьих, я до дрожи боялся, что будет, если всё-таки окажусь прав. Если вдруг окажется, что события последних трёх дней — это всего лишь мой шизофренический бред или очень реалистичные галлюцинации. Ну, а что? По мне и так психушка плачет долгие годы. Честно, я бы даже не удивился, если бы так оно и было на самом деле. Нет, я не считал себя психом, но, положа руку на сердце, разве мог бы я назвать себя нормальным? Навряд ли. Я определенно нездоров. Внешне-то я выгляжу вполне нормально, по крайней мере, не слишком отличаюсь от своих ровесников, но внутри… Разве есть на свете хоть ещё кто-то с такой же «особенностью», как у меня? Разве это нельзя назвать психическим отклонением? Или какой-нибудь патологией? Может, это даже какая-то новая болезнь. Такая редкая, что встречается у одного из миллиардов человек, и потому до сих пор никем не изученная. Жутко было, конечно, с этой точки зрения воспринимать себя как носителя некого вируса, но, в принципе, и это было бы более правдоподобным объяснением всему случившемуся, чем то, что преподнесла мне кассирша.       К слову, я не совсем понял, о чём она толковала. Вернее, совсем не понял. Что-то о выборе, о предназначении, о её роли в этом… Я точно не мог сказать, потому что не помнил. Во всяком случае, для меня это всё выглядело так расплывчато, странно и чуждо, как картины Мунка, что запиши я до последнего все её слова, то всё равно не понял бы.*       Больше всего, как ни странно, меня интересовало не то, зачем эта тучная тётка явилась в мою жизнь, а то, как она вообще обо мне узнала? Обо мне и моей способности. Самым невероятным, но одновременно самым правдоподобным казался мне такой вариант: у неё тоже был своего рода дар. Может, она сильный эмпат… или телепат.       — Эмпат-телепат, — прыскаю я в кулак, и тут же сконфужено прячу взгляд: даже в шумном переполненном троллейбусе это прозвучало слишком громко, и со всех сторон на меня обернулись любопытные удивленные лица.       Так о чём это я? Ах, да. Короче, у неё тоже дар, и она…       Но нить мысли уже потеряна. Я с досадой кусаю губу и думаю теперь о том, что мне со всем этим делать. Со всем, что не поддается простой логике обывателя. Просто взять и выбросить из головы? Но как можно выбросить из головы взрывающиеся звёзды и их последующее перерождение? Как можно так просто взять и забыть о том, что ты присутствовал в начале начал и видел момент абсолютной истины — сотворение вселенной? Это возможно разве что в том случае, если ты — бесчувственное полено, а не человек. А я всё-таки был человеком, на все сто процентов, даже несмотря на эту мою «особенность», незримо отличающую меня от остальных.       Я опять возвращаюсь мыслями к первой нашей встрече с кассиршей, когда невольно стал свидетелем этого захватывающего зрелища, и с удивлением вдруг понимаю, что та наша встреча была буквально первой — я никогда раньше не видел её в этом супермаркете. Значит, всё-таки это была подстава? Всё было подстроено и спланировано заранее? Ей нужен был я для каких-то своих личных целей, и она, зная о моей способности, подсунула мне эту картинку, чтобы заинтересовать. Эдакая приманка — чтобы я уж точно не сорвался с крючка. И я, привыкший к обычным и непримечательным воспоминаниям чужих людей, наивно попался: ведь это было впервые, когда я увидел что-то действительно необычное, не такое, как у всех. Затем она попудрила мне мозги, чтобы сбить с толку, и исчезла, оставив меня мариноваться в собственном соку. А когда я дойду до крайней точки кипения, она снова явится и под каким-нибудь заманчивым предлогом, типа: «Хочешь узнать больше — делай, как я скажу», заставит меня работать на неё и исполнять всякие коварные планы.       Нет, это полная фигня. Слишком сложно. Никто не стал бы так заморачиваться ради моего невзрачного дара. Ну нет в нём ничего такого особенного. Я же не какой-нибудь чувак из «Люди Икс», не супермен, не провидец и даже не экстрасенс. Я не вижу будущего — только прошлое, да и то — обрывками, чувствами, символами. Поэтому я не вижу никакой возможности поиметь корысть с этой моей способности, и уж тем более — никакого резона строить козни с моим участием.       Чёрт, как бы мне хотелось знать, что на самом деле всё это значит! Только, боюсь, это невозможно. Кассирша как сквозь землю провалилась, а я, очевидно, слишком тупой, чтобы понять, чего она от меня хотела. Возможно, она давала мне какую-то подсказку — что-то насчет того, как бы я мог с пользой применить свой дар — но то ли я пропустил её мимо ушей, то ли до меня просто не дошло… С другой стороны, откуда ей знать вообще, как можно применить мой дар «во благо»? И как она сможет это использовать в своих личных интересах?       Чёрт! Чёрт! Чёрт!       Чем дальше в лес, тем больше всё запутывалось. Я начинал злиться. Хороша же эта «советчица»! Навешала какой-то сказочной лапши на уши и свалила в небытие, а мне теперь всё это разгребай.       Сердито хлопаю дверью и вхожу в дом.       — Ты сегодня рано! — удивленно кричит мать из кухни. У неё, как всегда, что-то громко шипит и булькает в многочисленных кастрюлях и сковородках.       — Да я просто… — начинаю лихорадочно соображать, что бы соврать, но в итоге решаю сказать правду, — в общем, я отпросился с работы. Плохо себя чувствую.       — А я ещё тогда сказала, что ты выглядишь неважно! — С триумфальным видом мать высовывается из кухни и тут же хмурится: — М-да, я бы даже сказала — хреново.       — Ну спасибо, — бормочу в ответ.       — У тебя голова болит?       — Нет.       — А температура есть?       — Нет.       Мать шумно вздыхает:       — Обедать-то будешь?       — Нет, не буду! — кричу уже из своей комнаты.       С ходу заваливаюсь на кровать и включаю погромче музыку в наушниках. Не хочется ни о чём думать — но мысли назойливо копошатся в голове и разбегаются, когда я стараюсь их поймать, и мне не остается ничего другого, как прокручивать их раз за разом, будто заевшую пластинку.       Кассирша — звёзды — галактики — решение — выбор — предназначение. Кассирша — звёзды — галактики. Кассирша — звёзды — галактики. Решение — выбор. Выбор — решение.       — Эй! — слышу я сердитый мамин голос сквозь орущую музыку и, вынимая наушники, по укоризненному выражению её лица догадываюсь, что она зовет меня уже не в первый раз.       — Что?       — Я хотела спросить… — Строгий тон вдруг сменяется смущением. Она мнется, словно не решаясь задать вопрос, но в конце концов спрашивает: — Скажи честно, у тебя что-то случилось, да?       — Нет, ма. У меня всё в порядке.       — Не ври. Я же вижу, что не в порядке. — Мама садится на кровать и рассеянно ерошит мне волосы. — Ты не заболел — это что-то другое. Оно как будто грызет тебя изнутри.       — Да с чего ты взяла вообще?..       — Я не экстрасенс, — вздыхает она своей любимой фразой, — но и так вижу, что с тобой что-то происходит. Расскажи мне, поделись тем, что тебя тревожит — и, увидишь, тебе станет легче.       — Это не то, чем надо делиться, — угрюмо отвечаю я.       — Что, так уж всё плохо? — морщится она.       — Нет, не плохо. И не хорошо. Если честно, я уже совсем запутался, — признаюсь ей, и тут меня словно прорывает: — Понимаешь, ма, я тут на днях кое-что увидел. Кое-что такое, про что словами не расскажешь. И теперь оно не дает мне покоя. Я хочу понять, что это было, у меня столько вопросов… а ответить на них некому. И я не представляю, где мне искать эти ответы, потому что… ну, потому что единственный человек, который мог бы всё прояснить, куда-то исчез. Она как будто ушла и захлопнула дверь, а мне ключ не оставила. — Я смущенно умолкаю, осознав, что явно сболтнул лишнего в последнем предложении, и с ужасом жду, что мама сейчас начнет допрос с пристрастием по поводу того, кто такая эта «она», но, к моему удивлению, ничего подобного не происходит.       — Странно, — только и говорит мама, а потом хмурит брови. — Не пойми меня неправильно, но, по-моему, ты давно уже не говорил ни о чём таким восторженным тоном, и мне любопытно… что же такого ты увидел?       — Я не могу объяснить. Говорю же, это словами не расскажешь — это надо только увидеть.       — Увидеть как ты? — уточняет она. И это впервые на моей памяти, когда она напрямую говорит о моей «особенности». Я рассеянно киваю головой. Мама улыбается. — Что ж, тогда мне действительно не понять. Что для тебя книга, для меня — чистый лист.       Я смотрю на неё, и в горле почему-то встает ком. Я в который раз с сожалением и горечью думаю о том, что моя мама — даже она! — не может разделить со мной это бремя. Да, пусть это выглядит как чистой воды эгоизм, но я всегда искренне желал, чтобы во всей огромной вселенной нашелся хоть один человек, который был бы похож на меня. Который понял и постиг бы мою участь. И я всегда знал, что моя мама хотела бы стать этим человеком, будь на то её воля. Она была бы готова на всё, лишь бы только помочь мне. Лишь бы я не чувствовал себя всю жизнь таким одиноким.       — Ну что ты, что ты? — испуганно моргает мама и тянется рукой к моей щеке.       — Как бы я хотел, чтобы ты знала, — шепчу я, перехватывая её руку, — чтобы ты всё поняла, ма.       Вспышка!       Маленькая девочка, вся в веснушках, бежит к дому. В руках у неё охапка синих васильков. «Мама! — кричит она. — Смотри, мама, какой у меня букет!» Она подбрасывает его в воздух, а затем ловит на бегу и смеется. Из окна дома выглядывает женщина с тугим пучком чёрных волос и строго отчитывает её за то, что опоздала к обеду, за то, что руки все в грязи, а платье порвано. Слова суровые, но лицо светится улыбкой.       Вспышка!       Девушка, вся в белом, стоит перед зеркалом. Испуганный взгляд. Пальцы нервно комкают шелк. Такая красивая, что самой не верится. «Это что, и есть твой букет? — удивленно охает женский голос из-за двери. — Опять васильки?» Девушка гордо вскидывает голову: «Да, мама. Я люблю их. Люблю его».       Вспышка!       Мерный стук в ночной тишине — секундная стрелка безжалостно делит жизнь на до и после. Рядом сопит малыш. А в той, другой комнате — совсем пусто. Там их спальня, но уже год как она пуста — и днём, и по ночам. Особенно — по ночам. «Я не могу спать там одна, как вдова», — со слезами говорит девушка высокому мужчине, носящему такое же кольцо на безымянном пальце, как и у неё. «Ну и не спи», — пожимает он плечами.       Вспышка!       «Уходишь?» — «Ухожу» — «Тогда не возвращайся». И всё. Никаких просьб, никаких слёз, никаких проклятий. Вычеркнуть и забыть. Сын — только её, не его. Любовь? Пусть себе живет. Пусть греет сердце в зимнюю стужу. Сделать вид, что любила не его, кого-то другого. Сделать вид, что ничего не было. Вычеркнуть и забыть, вычеркнуть и забыть…       Вспышка!       Моя мама. Моя самая добрая и любимая мама. Знает ли она о том, что я вижу всякий раз в её воспоминаниях? Может ли она себе представить, что мне они болят даже больше, чем ей самой? Я переживаю их снова и снова, изо дня в день, и с годами боль становится только сильней, а я не могу с этим ничего поделать — потому что не могу этого не видеть. Каждый раз — словно соль на рану. И если её рана давно затянулась и дает о себе знать лишь в редкие дни печали, то моя не заживает никогда.       Если бы я мог, я бы вылечил нас двоих. Если бы я только мог…       Вспышка!       На иссиня-чёрном полотне первозданного космоса медленно гаснет медово-жёлтое солнце. Лучи бледнеют и меркнут, оболочка тает, раскаленную сердцевину поглощает холодный водоворот. Ещё миг — и на том месте, где бесконечность веков тому назад сияло исполинское светило, пестревшее яркими протуберанцами, остается лишь зияющая пустота. Миг — и квазар рассыпается в прах. Невидимая длань сметает остатки звёздного пепла с комического полотна и со скрежетом запирает дверцу сейфа.       Вспышка!       Ошарашенный, я гляжу на маму, а она глядит на меня, но в её глазах не испуг и не удивление, а, скорее, недоумение. Она не может понять, в чём дело. Конечно, она не видит, но ведь всё чувствует. И я тоже чувствую: эту незримую перемену в себе, это новое непонятное ощущение, от которого по спине бегут мурашки, эту энергию, эту силу, эту странную уверенность в том, что я теперь умею… что у меня получится…       Вспышка!       Мир рушится. Привычные уютные стены трещат по швам и осыпаются штукатуркой. Страх сковывает горло и заставляет в панике отступать, бежать, прятаться, не важно куда, лишь бы только не видеть этого ужаса. Но в голове звонко бьется мысль: «Не бойся. Это всё — иллюзия». И я вдруг начинаю понимать, здесь, среди рушащихся стен, я начинаю понимать: это мой Рубикон, мне нужно его преодолеть.       Вспышка!       Не жизнь жестока — жестоки бывают люди. Но каждому дан шанс исправить других и исправиться самому. Или сделать и то, и другое. Или не сделать ничего. В конце концов, у каждого есть свобода выбора. Можно уйти, можно остаться. Можно сбежать от своих поступков и от ответственности, но от себя не убежишь, верно?       Вспышка!       Время глохнет и замирает. Стены падают, и за ними открывается бездна. Нет конца, нет начала. Нет верха, нет низа. Нет старого мира — есть только бесконечный холодный космос. Звёзды на небе — звёзды на земле. И среди них — одна умирающая. Лучи её болезненно черны и холодны, сияние её так слабо, что вот-вот угаснет. И мне так жаль её, так жаль, ведь она так похожа на…       Вспышка!       Можно уйти, можно остаться. Ослепи своё солнце, сорви его с небосвода и растопчи в кулаке — или стань им. Вспомни всё. Вспомни себя.       Вспышка!       — Прости, ма, — говорю я осипшим голосом и отпускаю наконец её руку.       — За что? — искренне удивляется она.       «И сам не знаю», — хочу ответить ей, но слова застывают на губах. На меня вдруг накатывает волна вселенской усталости и плавно опускает меня на подушки. Перед глазами всё плывет, лампа на потолке превращается в белый мерцающий круг, и вокруг неё, по чудной кривоватой оси, начинают кружиться ещё тысячи таких же мелких, ярко сияющих сфер. От их бешеного танца даже слегка подташнивает, и я закрываю глаза, чтобы его не видеть.       — Что, совсем плохо? — встревоженно спрашивает мама. Чувствую её сухие губы на моём лбу и не могу сдержать улыбки: совсем как в детстве. — Эге, да у тебя жар. Лежи, я тебе сейчас принесу чай и что-нибудь от температуры. И чего это ты улыбаешься? — строго интересуется она.       — Ничего, — шепчу я. — Просто всё хорошо.       — Ну, ясно, — вздыхает она. — Горячка началась. Нет, я всё-таки позвоню врачу.       Дверь за ней закрывается. Я открываю глаза и вижу над собой знакомое лицо в обрамлении чёрных барашков.       — Ну что? — спрашивает кассирша с потолка. — Теперь ты понял?