Перерождение

      

Мы на многое не отваживаемся не потому, что оно трудно; оно трудно именно потому, что мы на него не отваживаемся*. Луций Анней Сенека.

***

      Утро выдалось точно таким же пасмурным, как и предыдущее.       Я трусцой бегу по тротуару, как всегда опаздывая на учёбу, сжимаю под мышкой тетрадь с конспектом и ощущаю себя непривычно бодрым — и это несмотря на то, что не спал до двух ночи! Давненько я уже не ощущал такого прилива сил. Так давненько, что вполне можно сказать «никогда». Даже три пары с занудным лектором и пять мучительно долгих часов работы впереди уже не уменьшают невесть откуда взявшегося оптимизма, и, кажется, я понимаю, с чем это может быть связано.       «Кассирша, кассирша, кассирша», — стучит пульс азбукой Морзе. Это так странно. Нет, в самом деле странно. Я ведь даже не знаю, что именно видел, не знаю, что скажу ей, о чём спрошу, и, по большому счету, не понимаю, зачем оно вообще мне сдалось. Жил себе спокойно, и вдруг — нате! Но это было определенно здоровское «нате». Наконец-то в моём монотонном существовании возникло что-то интересное, что-то, что нарушило размеренный нудный ритм и привнесло в него новые краски. Что-то, чего я ещё не знал.       Уже на пороге универа я вдруг останавливаюсь. Мимо пробегают не очень прилежные и не самые пунктуальные студенты, взирая на меня с сочувственным пониманием, а я стою, как вкопанный, не в силах протянуть руку и открыть дверь. Внутри отчаянно борются любопытство с совестью — и у совести, как обычно, мамино лицо.       Прости, ма, но, по ходу, сегодня пары отменяются.       Чуть помешкав, я бессовестно вышвыриваю её образ прочь из головы и бегом отдаляюсь от универа, так, словно за мной в любой момент может начаться погоня. Хотя, если честно, я просто боюсь передумать. Мне хорошо известно, в какую копеечку обходится моя учёба и чем чревато её прогуливать, но сегодня я почему-то чувствую себя вправе просто забить на всё и послать к хренам. Сегодня — можно. Сегодня — особенный случай.       Рысцой добегаю до ближайшей остановки и сходу запрыгиваю в подошедший автобус. До супермаркета, где я обычно отовариваюсь после работы, всего пару минут езды. Надеюсь, сегодня моя femina mutabile** будет на смене. Иначе весь день насмарку. Иначе всё насмарку. От мысли об этом меня начинает одолевать хандра.       Нет! Не сметь! Только не сейчас!       Я решительно сую тетрадь с конспектом во внутренний карман куртки и широким жестом, с мужественным и одновременно трагичным выражением лица, передаю кондуктору мелочь. Пожилой дедок-кондуктор смотрит на меня, как на антихриста, но мелочь всё же берет и выдает взамен помятый билетик. Мельком гляжу на цифры: счастливый! С дурацкой улыбкой отправляю его к тетради. Отчего-то во мне зарождается уверенность, что я всё делаю правильно.       Вот и нужная остановка. Ковыляю к магазину, предупредительно обходя замешкавшихся и пропуская спешащих пешеходов.       Уже на входе, войдя под искусственный свет вечно неисправных мерцающих ламп, я думаю, что неплохо было для начала разработать какой-то план. В конце концов, не могу же я просто подойти к ней, выволочь её, сопротивляющуюся, из-за кассы и потребовать объяснений — меня тут же вышвырнет прочь охрана. Да и не прибегая к рукоприкладству, устроив исключительно словесную перепалку, я уже через минуту неизбежно вызову очередь и, опять же, добьюсь того, что меня вышвырнут из магазина. Единственным приемлемым вариантом было дождаться, когда на кассе никого не будет, кроме меня, как и в тот раз. Но, взглянув на пятничную распродажную суматоху, я сразу понял, что могу прокуковать здесь до самого закрытия, так и не уловив подходящего момента. Такой расклад меня вообще не устраивал. Уж лучше тогда попытаться прорваться с боем — может, так я узнаю хоть что-то, прежде чем меня вытолкают взашей.       Ободряюще хлопнув себя по нагрудному карману, где лежит счастливый билетик, на негнущихся ногах иду к заветной кассе. Мимоходом беру с полки какой-то батончик — конспирации ради — и нагло протискиваюсь в многоликую очередь, засунув руки в карманы и орудуя исключительно локтями во избежание случайных прикосновений.       — Куда прёшь? — рявкает грозного вида дядька над моей головой. Тут же взрываются негодованием прочие участники пятничного столпотворения, выведенные из шокового состояния его громогласным рёвом. — А ну, назад! — Дядька пытается схватить меня за плечо, но я ловко уворачиваюсь.       — Пропустите! — взвизгиваю я позорным девчачьим сопрано. — Мне срочно! Дайте пройти!       Очередь недовольно гудит, но, в конце концов, после пары напутственных толчков в спину, я протискиваюсь вперёд. И тут же разочарованно выдыхаю: на кассе совсем не та, кто мне нужен.       — Ну, чё там у вас? — лениво спрашивает молоденькая кассирша, едва заметно ворочая языком жвачку во рту. Светящиеся интересом глаза составляют разительный контраст с её делано-безразличным тоном.       — Да вот… — Я неловко протягиваю батончик.       Кассирша издает какой-то булькающий звук, и я грешным делом думаю, что она подавилась своей жвачкой. Но это, оказывается, смех.       — Гла, гла, гла! — продолжает булькать она, щерясь неровными зубами. — Чё, серьёзно?       Недовольный галдеж за моей спиной утихает — все присматриваются к моей покупке. Очередь молчит ровно секунду, а потом взрывается от хохота. На смех оборачиваются и из других очередей, и даже охрана.       Полыхая, как советский флаг, я пулей вылетаю из магазина. Злосчастный батончик так и остаётся лежать на ленте, окружённый всеобщим вниманием, словно диковинный артефакт.       Чёрт! Чёрт! Чёрт!       На пороге я оскальзываюсь и чуть не падаю. В голове рефреном продолжает звучать чужой смех; мне кажется, что смеются все — и люди у магазина, и стоящие на остановке, и водители маршруток, и даже те, кто высунулся покурить из окон ближайших домов. Конечно, этого не может быть. Это бред. У меня паранойя. Но на всякий случай я бегом скрываюсь во дворе близстоящей многоэтажки.       Чёрт! Чёрт! Чёрт!       Какой же я идиот. Ну почему я не додумался зайти с другой стороны касс? Может, они просто меняются местами каждый день. Может, она всё-таки была там. Ну, а если нет, я ведь мог подойти к охраннику, к администратору, к этой булькающей кассирше, в конце концов, представиться другом, родственником — да кем угодно! — и как бы невзначай поинтересоваться, когда она выйдет на работу. Это же проще простого! Господи, ну как можно было так затупить?       — Эй, мальчик! — кричит кто-то за моей спиной. Я оборачиваюсь. — Да, ты! — Сгорбленное создание с морщинистым старушечьим лицом тычет в меня клюкой. В другой руке оно держит что-то серое и облезлое, напоминающее изъеденную молью шапку. Присмотревшись, я понимаю, что это кот. — Ты чего тут стоишь?       — А чего, нельзя? — искренне удивляюсь я.       — Это что, твой дом, что ли? Нет, — тут же отвечает старуха на собственный вопрос. — Я тут тебя не видела. Я тебя не знаю.       — Ну и что? Я вас тоже не знаю, — пытаюсь применить дипломатию. Безуспешно. Старуха продолжает наступать, беспощадная, как Гитлер перед блицкригом. Блин, только военных действий мне сегодня ещё не хватало. Поморщившись, я поднимаю руку с воображаемым белым флагом. — Так, бабушка, успокойтесь. Я уже ухожу.       — Куда? Стоять! — командирским тоном гремит она. Полудохлый кот неожиданно ловким движением соскальзывает со своего насеста. Старуха тянет ко мне освободившуюся руку с узловатыми пальцами, зловеще поблескивая глазами, и мне вдруг становится по-настоящему жутко.       — Не-не, бабушка, не надо! Не трогайте ме…       Вспышка!       Белый цвет. Яблони. Брошенный серп на траве. Детский плач. Молодая женщина качает колыбель и украдкой смахивает слезу. «Расти большой», — говорит она и целует дитя в лоб.       Вспышка!       Снова яблони. Но стволы почерневшие и облезлые. Ветви давно не помнят тяжести плодов. Юноша держит в руке топор. «Погоди, дай попрощаться», — говорит постаревшая женщина и идёт по саду, касаясь стволов ладонями.       Вспышка!       Чёрный снег. Вместо сада одни пеньки. На месте дома — тлеющие обломки. Старуха с клюкой прижимает к груди кота и упрямо шепчет сыну: «Никуда я с тобой не поеду, не поеду, и всё тут».       Вспышка!       Я выныриваю из чужих воспоминаний, разжав крепкие узловатые пальцы, стискивающие ладонь, но они опять вцепляются в меня мёртвой хваткой.       Вспышка!       Здесь нет яблонь — только фонари. Звёзды падают и бьются об асфальт. И все ночи так похожи, что перестаешь их различать. Одна за другой, одна за другой, одна за другой…       — Отпустите! — кричу я, будто сквозь сон.       Вспышка!       Тучная фигура в женском пальто выходит из магазина, поправляет высокую чёрную прическу и неспешно сходит с крыльца. Вдруг останавливается, как от удара в спину. Оборачивается. Смотрит прямо в глаза и противно скалится. «Что ж вы так, надо быть внимательней. Под ноги надо смотреть. И уберите своего кота, пожалуйста, он линяет мне на пальто».       Вспышка!       — Да отпустите же!       Не разбирая дороги, я улепетываю через двор. Господи, ну что за нахрен? Во что я вляпался?       Только осознав, что пробежал уже полквартала и что старуха вряд ли за мной гонится, я наконец позволяю себе остановиться и отдышаться. Ну и денёк, мать его за ногу. Впервые в жизни я так боюсь. Боюсь самого себя. Своей «особенности». В принципе, я никогда не понимал, как это работает, но незнание нисколько меня не пугало, а вот теперь… не знаю, что и думать. Рассеяно перекатываю мысли в голове, и они звонко шлепаются о стенки черепной коробки. Почему всё происходящее до боли напоминает мне какой-то дешевый триллер? Почему я чувствую себя пешкой в шахматной партии какого-то шизофреника? Разве это всё может быть просто случайностью? Разве бывают такие совпадения?       В полной растерянности сную туда-сюда мимо чужих подъездов. Что мне теперь делать? Забить на всё, сделать вид, что ничего не было, и поехать на учёбу? Жить своей паршивой жизнью? Быть и дальше унылым дерьмом? Или попытаться разобраться во всём? Второй вариант напрашивается сам собой, но я принимаю его с большой неохотой. Чёрт, это ведь надо будет вернуться в магазин, где надо мной, должно быть, до сих пор ржут, искать эту тётку, добиваться от неё внятного ответа… А что, если она уволилась? Вот прямо вчера вечером. Уволилась и уехала из города. Или вдруг окажется, что она в этом супермаркете вообще никогда не работала? Хм, после того, что я только что видел, меня и такой поворот не удивит.       Ладно. О’кей. Я вернусь туда ещё раз. Ещё одна, последняя попытка. И если у меня ничего не получится — что ж, придется с этим смириться. В конце концов, я и так всю жизнь был безучастной инертной массой, так что ничего особо-то и не изменится.       Изменится. И ты это знаешь.       Я отмахиваюсь от самого себя — чему быть, того не миновать — и обреченно топаю обратно к магазину.       Уже у входа нерешительно замираю и топчусь на месте. Заглядываю в окна: народу поубавилось, но на первой кассе сидит всё та же кассирша с жвачкой. Вот дерьмо.       Шмыгнув носом, пропускаю какого-то любителя распродаж, выходящего из магазина, и уже открываю дверь, как вдруг опять оскальзываюсь на гладком нечищеном крыльце. И в этот раз — падаю. Больно ударяюсь копчиком.       — Ой-ой-ой! — испуганно вопит фигура в пальто, которую я едва не сбил с ног, неожиданно высоким женским голосом. — Что ж вы так, — говорит она с упрёком. — Надо быть внимательней.       Я мгновенно вскакиваю, уловив знакомые интонации, и удивленно таращу глаза.       — Под ноги надо смотреть, — хмурится тётка с чёрной копной барашков на голове. Глядит на меня хитрым поросячьим прищуром.       — Про кота сказать забыли, — выдавливаю я из себя, потирая ушибленный копчик.       — Про какого ещё кота? — удивляется она.       — Ну, того, облезлого…       — О-о. — Она сочувственно морщит нос. — Вы, наверное, сильно головой ударились.       — Да ничего я не ударился… Вы что, не узнаете меня?       — М-м, — неуверенно тянет тётка и вдруг щелкает пальцами прямо перед моим носом. — А, вспомнила! Это ж ты вчера кефир разлил! Наша уборщица так ругалась, так ругалась… В следующий раз, сказала, руки поотрывает, — любезно сообщает она, внезапно перейдя на «ты», и желтозубо скалится. — Ну, как оно, после вчерашнего? Звёзды перед глазами уже не летают?       — Вообще-то, об этом я как раз и хотел с вами поговорить. — «Тыкать» ей мне всё же не позволяет воспитание.       — А-а. Жалобу хочешь подать? Так это не ко мне. Это даже не в компетенции магазина, чтоб ты понимал. Все претензии к производителю.       — Да нет же. Я хотел спросить… то, что вы вчера мне показали… Откуда вы про это знаете? Неужели вы действительно всё это видели? Собственными глазами?       — Та-ак. — Тётка неодобрительно поджимает губы. — Ясно. Шутки кончились.       — В каком смысле?       — Пойдем-ка отсюда. Поговорим в более спокойной обстановке, — говорит она, оглядываясь, как будто боится, что за нами кто-то следит, и тянется ко мне. Я интуитивно шарахаюсь в сторону, но она всё же успевает крепко схватить меня за куртку. Ну, не за руку, и то слава богу.       Мы вдвоём тащимся по заляпанным тающим грязным снегом проулкам, точнее, она тащит меня за рукав, а я покорно плетусь следом.       — Куда мы идём? — спрашиваю я уже без особого энтузиазма.       — Ко мне. Или ты что-то имеешь против?       — Да я, в общем-то… нет.       — Вот и славно.       Идти оказывается совсем недалеко. Мы сворачиваем во двор буквально первой же многоэтажки, и я с ужасом понимаю, что это тот самый двор, где я встретил ту спятившую старуху.       Заходим в тёмный подъезд. Поднимаемся вверх по лестнице — наши шаги эхом уносятся ввысь. Наконец, тётка останавливается у дверей какой-то квартиры, шарит в сумочке, выуживая ключи. На секунду меня одолевает предательски трусливая мысль: уж не стану ли я очередной жертвой маньяка-извращенца, притворяющегося глуповатой кассиршей?       Ну да, станет маньяк так заморачиваться. Кому ты надо, господи…       — Заходи. — Она буквально вталкивает меня в квартиру и закрывает дверь. Щелкает замок, потом включается свет. Хозяйка не предлагает кофе. Она даже не снимает пальто — сразу садится на стул в прихожей и закуривает. Я же остаюсь неловко подпирать стену.       — Ну? Спрашивай, чего хотел. У меня немного времени.       — Правда? — удивляюсь я. — А мне показалось, ваша рабочая смена только что закончилась.       Кассирша неопределенно хрюкает:       — Может быть. Давай к сути.       — Гм, — прочищаю горло. — В общем, я хотел спросить… э-э… то, что я видел… то, что вы мне показали… это правда?       — Смотря, что ты видел.       — Ну, если в двух словах… я видел, как зародилась наша вселенная.       — Угу, — вроде бы удовлетворенно кивает кассирша. Её реакция меня приободряет.       — Так это действительно было?       — Мальчик мой, — она впивается в меня взглядом и рассеяно выпускает дым в потолок, — если бы ничего этого не было, ты бы не жил, не дышал, не называл себя венцом эволюции и, вообще, не стоял бы сейчас тут и не задавал глупых вопросов. Спроси что получше.       — Э-э, ладно. — Я растеряно чешу затылок. — Меня тут бабка одна сумасшедшая схватила сегодня. Сначала я видел всякие разные её воспоминания, а потом среди них я вдруг увидел вас. Это как-то связано с?.. — запинаюсь, не в силах подобрать нужного слова. — Это вы всё устроили, да?       — Может быть. А может быть, это просто совпадение. Ну запомнила меня какая-то бабка и запомнила, что тут такого? — Она глядит на меня с упрёком. — Я удивляюсь, почему ты не спросишь о главном?       — О чём это?       — Например, о том, почему меня не удивляют твои способности. Откуда я о них знаю?       — Э-м. Да. Точно, — растеряно улыбаюсь я. Чёрт, я об этом даже не подумал. — Так откуда вы знаете?       — Ещё один глупый вопрос, — фыркает она.       — Но… вы же сами только что… блин, я запутался.       — В этой жизни ничего не бывает просто, верно? — подмигивает она со смешком, но, глядя на моё беспомощное выражение лица, милостиво добавляет: — Ну, давай, спроси ещё что-нибудь.       — А вы ответите?       — Спроси, и узнаешь.       Я минуту стою в раздумье, пытаясь привести в порядок мысли, но в голове, как назло, полная неразбериха.       — Слушайте, — наконец, говорю я, — я просто хочу разобраться в этой ситуации. Что и почему случилось. Разложить всё по полочкам.       — Как вещи? — зачем-то уточняет кассирша.       — Ну, да.       — А тебе не кажется, что ты придаешь этому слишком много значения? Этот твой вещизм… зачем он? Зачем обязательно всё пытаться облечь в материальную форму?       — Э-э… не знаю, — вконец теряюсь я. — Наверное, так легче воспринимать происходящее. Когда говоришь с ним на одном языке.       — Думаешь? — она тушит окурок о ножку стула. — Что-то я не заметила, чтобы ты даже с людьми находил общий язык.       — Да что вы обо мне знаете?       — Если честно, я знаю достаточно.       — Чтобы что?       — Чтобы сделать выводы.       — Ну всё! С меня хватит! — Я рывком застегиваю молнию на куртке и хватаюсь за ручку двери. — Выпустите меня отсюда!       Но кассирша не спешит подняться со стула.       — А говорил, что хочешь во всём разобраться.       — Да! Говорил! Я хотел получить внятные ответы на свои вопросы. А вы только увиливаете и несете какой-то бред!       — Ты обиделся? — неожиданно спрашивает она. — Извини. Я только хотела сказать, что ты слишком привязан к материи и совсем не настроен на восприятие высших, духовных сфер. Если бы ты умел не только смотреть, но и видеть, то понял бы всё сам. Ты ведь очень способный молодой человек. Твой дар невероятно силён. Но ты совсем не умеешь и почему-то не хочешь пользоваться им в полной мере. И это весьма странно, учитывая то, как сильно мог бы измениться окружающий тебя мир, если бы ты нашел ему достойное применение.       — Ага. Вот оно как, значит. — Я напряженно замираю у двери. — Вот оно, к чему дело шло. Вы, что, из ЦРУ? Или, может, из ФБР? Или вы агент под прикрытием, работающий и на тех, и на тех? Сколько же вам заплатили, чтобы вы меня вычислили в этой жопе мира?       — Ни копейки, — невозмутимо отвечает кассирша. — Я преследую собственные интересы.       — Вы? — окидываю её недоверчивым взглядом. — Кто вы такая вообще?       — Ты действительно хочешь, чтобы я ответила?       — Да вы ни на один мой вопрос ещё толком не ответили.       — Что ты хочешь знать? — вздыхает она устало. — Ты и сам прекрасно понимаешь, что это всё не игра, не подстава, не какой-нибудь розыгрыш. Ты знаешь, что ты видел. Почему? Это другой вопрос. Потому что так надо. Ты же не спрашиваешь у мамы, зачем тебе завтракать. Наступает определенное время — и ты идешь на кухню и насыщаешь организм калориями, необходимыми для поддержания жизненной энергии в твоём теле. И сейчас пришло то самое время. Ты получил энергию - она всецело в твоём распоряжении. Но доселе ты никак её не использовал, можно сказать, голодал. Теперь же ты можешь использовать её по назначению во благо или же проглотить, даже не пережевав. Я здесь лишь для того, чтобы засвидетельствовать твой выбор.       — Но как вы узнаете, что я выберу? — У меня отчего-то начинают дрожать руки, и я прячу их в карманы. — Я и сам ничего этого не знал.       — Но почувствовал.       — Правда? — недоверчиво выгибаю бровь.       — Ты пришел, и это лучшее тому подтверждение.       — И зачем же я пришел? — переспрашиваю я, как идиот.       — Чтобы сказать мне о своём выборе.       — Ага. — Значит, цепь замкнулась. Но в ней по-прежнему отчаянно не хватает звеньев. Мне кровь из носу надо получить ответы на те вопросы, что меня интересуют. А уж тем более если дело касается тех вопросов, на которые я вообще никогда не надеялся получить ответ. Может я и вещист, или как она там сказала, но мне не каждый день выпадает подобный шанс, и просто грех им не воспользоваться.       — Послушайте, — говорю я упрямо, — наверное, я слишком тупой или слишком настырный… в общем, можете думать обо мне что угодно… но я всё-таки хотел бы знать: как вы смогли это увидеть? Вы же понимаете, о чём я говорю. Это же просто невозможно.       Кассирша со вздохом поправляет прическу.       — Думаю, любой другой человек, которому ты рискнул бы рассказать про свою особенность, сказал бы точно так же.       — Но мы говорим не обо мне, а о вас, — настаиваю я. — Вряд ли любой другой человек хранит такие воспоминания.       — Мы все их храним. Каждый из нас — отдельно взятая вселенная. У каждого свой сейф, в котором она заперта. Эти сейфы закрыты даже для тебя. — Кассирша вдруг встает со своего стула и медленно ковыляет к двери, а я гляжу на неё с нарастающим удивлением: у меня такое чувство, что с каждым шагом она добавляет лет и морщин на лице. Или, может, это всё из-за освещения?..       — Я хочу, чтобы ты хорошенько подумал над всем, о чём мы сейчас говорили, — говорит она, открывая замок. Я в мгновение ока оказываюсь на площадке, бесцеремонно вытолкнутый в спину.       — Погодите. Это что, всё? Больше вы ничего не хотите мне сказать?       — Ты должен всё обдумать и принять решение, — отвечает она, загораживая проход своей массивной фигурой.       — Какое ещё решение? Я так ничего и не понял!       — Просто. Иди. Домой.       — Нет, я не могу, — сдавленно бормочу я, — мне ещё на учёбу.       — Ну, значит, дуй на учёбу, — подмигивает кассирша. И захлопывает дверь прямо перед моим носом.